Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

Маршал Иоахим Мюрат, наверное, больше всего хотел походить на пёстро раскрашенного боевого петуха. Иначе объяснить любовь прославленного французского военачальника к яркости и разноцветью в одежде было трудно. Даже маршальский мундир он умудрялся дополнять собственными красками: ленты, шнуры, перья, затейливые головные уборы, яркие шарфы. Может, и не петух, павлин? Нет, скорее первое…

Порой казалось, что ещё немного – и вокруг него придётся выставлять караул не для защиты от русских, а чтобы крестьяне ненароком не приняли маршала Франции за неизвестную тропическую птицу. Это русский крестьянин покорный с помещиком своим, а если уж бить нечистую силу, так тут дай волю и покажи, кто с чёртом якшается… Впрочем, смеяться над Мюратом стоило только издалека. За всей этой ярмарочной пестротой скрывался человек, храбрый до безрассудства, великолепный кавалерист и военачальник, привыкший находиться там, где становилось особенно жарко. Кто-то считал его безрассудным, но главное, что никто об этом не скажет в лицо. Любимчик императора.

Отличная мишень для русского егеря – если бы кто-нибудь из этих самых егерей не уходил сейчас вместе с русским арьергардом, как небезосновательно считал сам маршал, избегая неизбежного поражения.

Маршал с идеально ровной спиной эталонно сидел в седле. Он по-хозяйски осматривал ненавистные ему места. Ну да какой кавалерист будет уважать, тем более любить, лес, болотистые заливные луга, много… очень много водных преград. Кавалеристу подавай просторы, поле – желательно ещё без кочек и ям, – вот это то, что нужно. А Россия…

– Гнилые места, – то и дело повторял маршал.

И места, и природа, словно откликаясь на оскорбление, то и дело чинили препятствия французам. То кто-то из разъезда угодит в болото и сгинет, когда товарищи растеряются, не зная, как помочь. Иные тонули при переправах, несмотря на то что французские инженерные войска поистине творили чудеса. Было и такое, что волки грызли лошадей.

А болезни… Это сейчас погода привычно жаркая. А было время, когда была прохладной. Нет, никто не замерзал, конечно. Мюрат, да и все французы, точно знали, что до наступления холодов вопрос с Россией будет решён. Нужно только догнать русских, навязать им генеральное сражение – и всё, победа. Можно диктовать свои условия России, если вовсе она ещё останется существовать. Может, распадётся на мелкие осколки.

– Однако, мой друг, – говорил Мюрат одному из офицеров, которого сегодня избрал себе собеседником, – у меня появляются некоторые подозрения, что русские начали действовать куда более изощрённо и умно.

Маршал произнёс это задумчиво, придерживая поводья одной рукой. Его мощный мерин шёл ровным шагом, вскидывая голову и время от времени нервно перебирая удила. Офицер, штабной, ехал немного позади и прекрасно понимал собственную роль.

Маршалу нужен был собеседник, перед которым можно было блистать красноречием, а собеседнику полагалось вовремя задавать нужные вопросы и не слишком обременять начальство собственными мыслями. Нет, это не было раболепием, подавалось как элементарный этикет. Мол, вся такая лесть и сладкая ложь остались в прошлом, в дореволюционном.

А сейчас, когда у каждого есть возможность стать всем, французский император тому пример, мир вдруг стал справедливым и героическим. Почему бы для повышения или даже для более сытной службы не угодить тщеславному маршалу, не польстить, что сын трактирщика умён и красноречив?

Тем более что никто ведь пока и не отобрал у Мюрата корону Неаполитанского королевства. Он – король!

– С чего вы так решили, сир? По мне, так русские как бездарно начали войну, так и отступают, что не угнаться. Они хороши… в бегстве, – сказал офицер.

– А с того, мой милый друг, что во Второй армии или рядом с ней по мере её движения у нас остаётся только один шпион. Вы представляете? Один! – Мюрат поднял палец, подчёркивая число. – Ещё одно усилие русских – и мы останемся без глаз. А если перестанем знать направление движения русских колонн, то в этих лесах и болотах ещё сами заблудимся.

Офицер не стал спрашивать, а почему не отрабатывают, как это ожидалось, конные разъезды. Правильно догадался, что это тема для Мюрата болезненная.

Не была готова французская армия к действиям, которые в будущем назвали бы партизанщиной. Нет, ещё нет русских отрядов в белорусских и смоленских лесах, которые бы перерезали французские коммуникации. Этот проект только на обсуждении.

Но к нелинейным действиям русских казаков французы не были готовы. В полевом сражении французская кавалерия была сильна, тут не было споров ни у кого, и русские это признавали. А вот казаки ничего не признавали. Зачем? Они просто делали то, что от них ждут: разведывали, нападали там, где ну никак не ждёшь укола, быстро уходили, зачастую и не заботясь о своей воинской чести.

Ещё и грабили… Французы, видите ли, реквизировали, а казаки – грабили. Казалось, что занимались одним и тем же, но слова-то какие разные.

– Сир, позволю себе сказать, что вы несколько преувеличиваете опасность от дикарей, – осторожно заметил офицер. – С вашим чутьём и несомненным воинским талантом вы отыщете русских, даже если они станут укрываться на просторах Сибири. Говорят, она бескрайняя.

Мюрат удовлетворённо кивнул. Ответ пришёлся ему по душе. Формально офицер будто бы даже возразил маршалу, но сделал это таким образом, что возражение превратилось в несомненный комплимент.

– Это вы допрашивали того лейтенанта, который сумел выбраться из леса, когда сорвалась передача документов о передвижении армии Багратиона? – сменил тему маршал.

– Да, сир. Это был я. Полагаю, что имею честь быть рядом с вами по этому случаю.

Мюрат взмахнул своими чёрными кучерявыми волосами, усмехнулся.

– Ну вы же не дама, чтобы я с вами любезничал на конной прогулке, – сказал Мюрат и почти что брезгливо посмотрел на собеседника.

Теперь становилось понятно, почему именно этот офицер оказался сегодня рядом с маршалом. Мюрат хотел знать подробности случившегося. Захваченные русскими агенты и офицеры, работавшие с ними, не были непосредственно его заботой, но маршал прекрасно понимал: при первой же серьёзной неудаче вопросы начнут задавать всем.

Пока авангард действовал успешно, пока его кавалерия теснила русских и хотя бы временами заставляла казаков держаться подальше, никто не станет вспоминать о нескольких пропавших агентах. Но стоило один раз серьёзно промахнуться – и каждая мелочь внезапно приобретёт значение. Особенно эти проклятые казаки. Они всё больше наглели, появлялись небольшими группами даже ночью, кусали колонны и разъезды, словно комары: вроде бы не смертельно, но постоянно, зло и до невозможности неприятно.

– Есть основания предполагать, сир, что при русском квартирмейстерстве появился отдельный отряд, куда могли собрать если не лучших, то весьма опытных егерей, – продолжил офицер. Он немного осмелел и впервые за долгий разговор позволил себе высказать собственную мысль. – Мне вспоминается небольшое сражение в узком дефиле при движении наших войск к Бобруйску.

Лицо Мюрата мгновенно стало холоднее.

– Это было бессмысленное сражение, в котором мы одержали безусловную победу и разгромили более полка русских, – отчеканил маршал официальную версию.

– Несомненно, сир, – тут же согласился офицер.

Официальная версия действительно выглядела именно так. Для сохранения высокого боевого духа армии цифры французских потерь в сводках несколько уменьшили. Иначе получалось слишком неприятно: при колоссальном численном превосходстве авангарда французы потеряли убитыми и тяжело ранеными больше людей, чем русские. Победа от этого победой быть не переставала, но блеска в ней заметно убавлялось.

– Если позволите, сир… – Офицер дождался короткого кивка. – В донесениях говорилось, что русские егеря действовали чрезвычайно эффективно. В одном из батальонов они вывели из строя почти всех офицеров и нанесли солдатам весьма чувствительные потери. Даже посланные к ним вольтижёры потеряли многих. Я полагаю, это мог быть тот же самый отряд, который теперь вычисляет наших агентов. Кроме того, русский генерал Вейков приезжал в армию Багратиона. Возможно, именно в связи с действиями этих людей. Есть сведения, что часть отряда награждена и серебром, и русскими солдатскими орденами.

Мюрат резко повернул к нему голову. Перья на головном уборе качнулись так сильно, что одно едва не коснулось плеча.

– На мой взгляд, полковник, вы слишком идеализируете русских, – холодно произнёс маршал. – Не следует превращать нескольких егерей в сказочных персонажей, способных в одиночку уничтожать лучших солдат Франции. И особенно не следует в моём присутствии принижать силу нашей армии.

– Ни в коем случае, сир, – поспешил ответить офицер, почувствовав, что перешёл невидимую черту. – Прошу простить меня, если мои слова прозвучали именно так. Я говорил лишь о необходимости учитывать необычные действия противника.

Некоторое время они ехали молча. Мюрат думал.

Французской армии действительно недоставало сведений о мостах через Днепр, возможных переправах и, самое главное, о том, куда именно собирается двигаться Багратион. Потеря нескольких важных агентов оказалась куда болезненнее, чем хотелось признавать.

Русские не были дураками – это становилось всё очевиднее. Неприятнее было другое: ни Мюрату, ни другим маршалам Наполеона пока не хотелось всерьёз допускать мысль, что Великая армия сама может оказаться в положении зверя, которого заманивают всё глубже в огромную страну.

Гораздо приятнее было считать, что русские просто отступают потому, что не имеют сил сражаться.

Ещё недавно к этому добавляли и другое объяснение: русские трусят перед французской армией. Но даже немногие произошедшие бои, локальные стычки и бесконечные комариные укусы казачьих разъездов говорили об обратном. Русские отходили – да. Но стоило прижать их, как они огрызались с такой яростью, которая плохо сочеталась со словом «трусость».

– А что с агентом «Давид»? От императора приходили сведения, что у нас есть такой шпион у русских, – после некоторых размышлений спросил Мюрат. – Это же ваше направление работы?

– Сир, Давид есть… На связь с ним пока не вышли. Группа, которая была связной с русскими, захвачена, – с сожалением сказал офицер.

Мюрат остановил коня и вперил взгляд в собеседника. Хотел высказаться, но не стал. Уже из-за того, что не пожелал портить себе же настроение.

– А я, признаться, даже рад, что наша армия наконец встретила более-менее достойного противника, – произнёс Мюрат после долгого молчания. – И жду не дождусь, когда наш славный император разгромит их в генеральном сражении. В первых рядах буду.

– Не сомневаюсь в этом, сир, – привычно отозвался офицер.

– Ба-бах!

Впереди мощно грохнуло. И не с неба. Звук пришёл резко, ударом прокатился над лесом, вспугнул птиц и заставил нескольких лошадей шарахнуться в сторону.

Мюрат вскинул голову.

Через несколько мгновений донёсся второй, более глухой хлопок. Впереди находился один из недавно оставленных русских биваков.

– Что, чёрт побери, происходит? – воскликнул Мюрат.

Ответа не последовало.

Французский авангард уже выработал привычку отправлять вперёд и в стороны небольшие группы, проверявшие, не решились ли русские устроить очередную засаду или выставить заслон по примеру Бобруйска. Чаще этим занимались вольтижёры. Они лучше остальных освоились в здешних лесах, пробирались через заросли и болота, неожиданно выходили к полянам и дорогам, где ещё недавно стояли русские. Им предстояло первыми определить, как давно ушёл противник, теплятся ли угли в кострах, остались ли следы спешного отхода.

– Что это? Я вас спрашиваю! – спросил Мюрат, всматриваясь вперёд.

Но вопреки строгости заданного вопроса ответа он ждать не стал.

Маршал был не из тех людей, которые привыкли тяготиться неизвестностью. Более того, ему почти сразу пришла в голову неприятная мысль: ещё несколько мгновений промедления – и стоящий рядом офицер может решить, что маршал чего-то испугался.

Мюрат ударил коня каблуками. Мощный мерин рванул вперёд, почти сразу переходя в галоп. Однако, проскакав немногим больше сотни метров, маршал резко натянул поводья.

Перед ним открывался покинутый русский бивак. Кострища ещё чернели на вытоптанной траве, валялось немного соломы, дальше виднелась дорога. Но внимание притягивали не следы стоянки.

Из земли торчали грубо вкопанные столбы с прибитыми к ним деревянными щитами. На щитах белели французские слова.

Один столб уже стоял криво. Рядом земля была разворочена, трава прибита комьями почвы, а несколько французских солдат суетились возле раненого товарища.

– Сир, – к коню Мюрата тут же подбежал один офицер. – Гусары проверяли русскую стоянку. На подходе к нужнику прозвучали взрывы. Ищем, кто мог это сделать.

– Ищите! – потребовал маршал, направляя коня дальше.

Мюрат подъехал ближе. Вдоль дороги стояли странные конструкции: сбитые из грубых досок щиты на вкопанных брёвнах. А на них… краской…

Маршал начал читать.

«Французы! Ваш император обещал привести вас в богатую Россию. Если вы уже нашли богатство, попросите его показать вам, где оно».

Уголок рта одного из солдат едва заметно дёрнулся. Мюрат увидел. Солдат мгновенно вытянулся, хотя с трудом сдержал усмешку.

– Твои соратники погибли, а ты смеёшься? – вызверился маршал.

Солдат так растерялся, что и не смог ответить. Мюрат же читал дальше…

На следующем щите красовалось: «Француз спросил русского мужика: „Далеко ли до Москвы?“ Мужик ответил: „До Москвы недалеко. Обратно дальше будет“».

На этот раз кто-то за спиной кашлянул. Уже собирались офицеры рядом с маршалом, стремились показать, что они рядом и начеку.

Слишком уж подозрительно этот кашель напоминал попытку задавить смешок. Мюрат медленно обернулся. Все лица были каменными. Абсолютно каменными.

И именно поэтому маршал понял: прочитали. Поняли. И запомнят.

Третий щит оказался ещё короче: «Париж – в той стороне». Под словами была нарисована огромная стрелка, указывающая назад.

На мгновение Мюрат и сам едва не усмехнулся. Шутка была настолько нахальной и детской, что злиться на неё казалось почти глупо. Почти.

Но следующий щит заставил улыбку исчезнуть.

«Наполеон обещал каждому солдату славу. Русские просят только об одном: уезжая, заберите свою славу с собой».

Мюрат стиснул зубы.

Шутки шутками, но это уже было другое. Не просто издевательство над императором. Кто-то намеренно разговаривал с французскими солдатами. Кто-то пытался заставить их думать о том, насколько далеко они зашли и насколько длинной становится дорога домой.

Но была ещё одна надпись, прочитав которую даже Мюрат чуть было не рассмеялся в голос. «Жозефина Богарне и другие любовницы корсиканца знают, что самое длинное и большое, что есть у Наполеона, – нос».

– Снять немедленно! – приказал Мюрат, мысленно упрекая себя за насмешки над императором.

Несколько человек двинулись вперёд.

– Осторожно, сир! – крикнул кто-то.

Маршал раздражённо пришпорил коня, будто само предостережение оскорбило его. Какая осторожность? Он первый смельчак!

– Ба-бах! – грохнуло так, что моментом заложило уши.

На этот раз взрыв оказался значительно мощнее первого.

Часть дороги словно вздыбилась. Земля, щепки, камни и пыль взметнулись вверх тёмным фонтаном. Ударная волна хлопнула по людям и лошадям, несколько животных завизжали, шарахнулись в стороны, послышались человеческие крики.

Мюрат инстинктивно пригнулся к шее мерина. Вокруг засвистело.

Что-то острое полоснуло маршала по ноге. Почти одновременно раздался влажный, мерзкий удар – один из разлетевшихся обломков или кусков металла вошёл коню в шею. Мерин хрипло всхрапнул. Ещё что-то ударило животное в бок, затем в брюхо.

– Держать! Держать коней! – закричал кто-то.

Мерин Мюрата встал на дыбы.

Маршал удержался в седле. На одно короткое мгновение ему даже показалось, что всё обойдётся. Потом конь страшно, почти по-человечески захрипел и завалился набок.

Мюрат успел выдернуть одну ногу из стремени. Вторую, по которой уже начинала течь кровь, – нет.

Мир качнулся. Земля ударила в плечо, а следом сверху обрушилась тяжесть конского тела. Воздух вышибло из груди.

На несколько секунд маршал перестал слышать что-либо, кроме собственного хриплого дыхания. Вокруг двигались какие-то фигуры, люди кричали, кто-то пытался успокоить обезумевших лошадей, кто-то уже бежал к нему.

И совершенно некстати в голове возникла одна мысль: «Тот русский отряд. Это они».

Почему он опять думает именно о нём?

Не о боли в ноге. Не о людях вокруг. Даже не о собственном головном уборе, который слетел при падении и теперь валялся в пыли, утратив половину великолепных перьев, и по которому уже топчутся и люди, и кони.

Мысли о русских егерях.

– Сир! Сир, вы ранены? Что с вами? – звучали вопросы, а в голове у маршала был звон, даже мысли улетучились, словно бы он находился внутри огромного колокола, который оглушающе бил, возвещая нехорошее.

Мюрат попытался ответить, но сдавленная грудь позволила только хрипнуть.

Несколько солдат навалились на тушу мерина, пытаясь освободить маршала. Конь ещё был жив. Огромное животное судорожно вздрагивало, скребло копытом землю и пыталось поднять голову. Мюрат почувствовал это движение. И только тогда по-настоящему понял, что происходит.

Его любимый конь умирал.

Тот самый мощный, сильный, верный и умный мерин, который выносил его из схваток и нёс навстречу атакам, теперь лежал на русской дороге и захлёбывался собственной кровью.

Что-то внутри маршала оборвалось.

– Уберите… – прохрипел он.

– Сир, сейчас! Ещё немного!

– Уберите его с меня! Что непонятного? Или мне устроить своей саблей гильотину? Я могу! Быстрее! – кричал он надрывно, очень громко, и не только из-за того, что уши заложило.

Люди торопились. Кто-то пытался приподнять тушу, кто-то тянул Мюрата за плечи. Боль прострелила ногу, перед глазами потемнело.

Ненависть пришла следом. Горячая, почти ослепляющая.

«Ненавистная Россия. Дикари, варвары… испанцы», – кричал он мысленно.

И нет, Мюрат не сходил с ума, называя русских испанцами. В это же время испанский народ примерно такими же методами боролся за свою независимость, исподтишка убивая французских оккупантов. Так что в понятии маршала он только что оскорбил русских, сравнивая их с испанцами.

Если бы он мог сейчас встать, если бы грудь не была придавлена тяжёлой конской тушей, Мюрат, наверное, тут же потребовал бы ускорить марш. Через два дня настичь русских. Раздавить их арьергард. Найти этих егерей. Найти того, кому пришло в голову писать издевательства на деревянных щитах и превращать покинутые биваки в ловушки.

Но кричать он уже не мог. И это неожиданно оказалось полезно.

Пока солдаты освобождали его, пока возвращалось дыхание, первая вспышка ярости успела немного отступить. Совсем немного – ровно настолько, чтобы маршал Франции снова начал думать не только как человек, у которого только что убили любимого коня.

Русские хотели именно этого. Чтобы злились, бежали вдогонку сломя голову и попадались в ловушки, которые неизменно будут расставлять казаки со своими быстрыми, лихими сотнями. Чтобы меньше отводилось времени инженерам на устройство переправ.

Чтобы каждая издевательская надпись казалась личным оскорблением и заставляла французского офицера торопиться туда, где его уже ждут.

Мюрата наконец вытащили. Он сел прямо на землю, тяжело дыша. Один из адъютантов бросился к нему, другой уже звал лекаря. На дороге лежали раненые. Где-то жалобно кричала лошадь.

– Да пристрелите его уже! – чуть ли не взмолился маршал, растеряв свою спесь, пусть и на пару минут, но вновь превратившись в сына трактирщика.

Мюрат поднял голову. Уцелевший щит всё ещё стоял. Огромная нарисованная стрелка показывала назад. «Париж – в той стороне».

Мюрат смотрел на неё несколько долгих секунд.

– Снимите, – произнёс он наконец тихо.

Офицер рядом наклонился, не расслышав.

– Что, сир?

Мюрат повернул к нему перепачканное землёй лицо.

– Я сказал: снимите эти проклятые надписи! Что непонятного? Но сначала проверьте каждый шаг вокруг них. Каждый куст. Каждую канаву. Больше ни один французский солдат не должен погибнуть из-за желания первым сорвать русскую шутку.

– Есть! Тут верёвка! – послышался крик одного из унтеров. – Она тянется к спрятанной бочке. С порохом, скорее всего.

– Дикари! – взревел Мюрат. – Смерть им всем!