Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Сам не тренировался. Бок ещё побаливал, иногда и саднила сукровица. Мне бы покой… но он нам только снится. Хотя вот сейчас… Словно от скуки повторяем правила наизусть.

Моя бабушка, родом из Белоруссии, как-то говорила: «Собаке, когда делать нечего, так он яйца лижет». Я не такой гибкий… Да и не стал бы. Вот и занимаю личный состав хоть чем-то. Впрочем, повторение санитарных правил, которые я уже не раз объяснял, – тоже важно.

– Запомните, – сказал я, наблюдая, как мои егеря с мученическими лицами раздеваются возле костров. – Чистый солдат живёт дольше грязного.

– А француз от этого помрёт? – спросил Ефим, стягивая рубаху.

Он уже словно бы зачислен был в наш отряд. Нет, мундира не получил, но сам парень считал, что боец. Я же думал, как его пристроить скорее к немецкому доктору. Его и посоветовать немцу набрать других парней из крестьян и мещан, что часто на дороге мешаются под ногами, так же уходя от француза. Или из солдат.

Санитарная служба… Немчик пока не проникся.

– Помрёт француз… но скорее не от грязи, а от смеха, если тебя увидит голым, – сказал я.

Хохот прокатился по биваку, и даже я улыбнулся.

Пусть смеются. Главное – моются.

– Всё, расход! Всем оправиться и кашу… Только уже меньше мяса и сала туда кладите. Харчи наши заканчиваются, – сказал я.

– Так, господин младший унтер-офицер, мы и не складывали гроши уже давно на общество. Может, и пора? – спросил один из бойцов.

– Вот и займись! Собери да отчитайся мне, что у маркитантов купить думаешь, дабы приварок был сытнее, – сказал я.

Ну а что? Разве же кто-то отменял правила армии, где инициатива в особо извращённой форме, как правило, «любит» инициатора?

– Сделаю, – без должного энтузиазма, вынужденно согласился боец.

– Сделай. Всё… рядовой Ложкевич, жду от тебя план учений личного состава… солдат наших. Теперь точно расход!

Тут же в боку особо кольнуло, словно бы сработал такой вот будильник с напоминанием, что пора бы менять повязку да мазать рану чудодейственными мазями от Аглаи. Чего это она сегодня сильно задерживается?

Пока я устраивал маленькую санитарную диктатуру на отдельно взятом участке русской армии, Аглая всё больше пропадала в лазарете, где её умение и желание работать неожиданно оказались действительно востребованы. Сестрёнка буквально сияла, когда рассказывала о докторе Франце. Не то чтобы она меня не замечала – просто ей стало не до бесконечных разговоров со мной и уж тем более не до того, чтобы утешать взрослого мужика, который временами начинал жалеть себя.

Все силы она отдавала передвижному лазарету.

Сам лазарет представлял собой в основном те же повозки, только приспособленные для раненых. На дно клали сено, сверху – одеяла или шинели, если находились лишние. Тяжелораненые стонали на каждой колдобине, легкораненые шли рядом, пока могли идти. Часть людей оставляли в городах, через которые проходила армия; немало осталось и в Бобруйске. С войсками двигались прежде всего те, кого считали способными перенести дорогу.

Вот только понятия «лёгкая рана» и «выживет» в этом времени находились друг от друга неприлично далеко.

Рану могли перевязать. Из неё могли извлечь пулю, если та находилась доступно. Хирурги умели останавливать кровотечение, перевязывать сосуды, ампутировать конечности, накладывать швы. Хороший военный хирург работал быстро – иногда скорость была единственным подобием обезболивания, доступным пациенту. Но потом начиналось то, против чего медицина 1812 года почти не имела настоящего оружия: воспаление, нагноение, лихорадка, гангрена.

Антонов огонь.

Никаких бактерий здешние врачи ещё не знали. Никто не представлял современную антисептику, не стерилизовал инструменты так, как это будут делать потом. Один и тот же хирургический инструмент мог переходить от одного раненого к другому после весьма условного очищения. Руки врача тоже не считались отдельным источником смертельной опасности.

И меня это пугало куда сильнее французских пушек.

Однажды ночью мы с Аглаей лежали на нашей повозке, укутавшись несколькими одеялами. Сырость ползла от земли, поэтому устраиваться на траве, как прежде, уже не хотелось. Мы спали вместе, прижавшись друг к другу, и теперь в этом не было ничего двусмысленного.

Что-то важное между нами уже произошло, что окончательно расставило все точки над i. Аглая больше не пыталась намёками и похабными шутками достучаться до меня как до мужчины, который мог бы стать для неё не братом, а кем-то иным. Она приняла установившиеся между нами правила. А потом появилось дело, которому она отдала всё своё немалое сердце.

Наверное, я всё-таки сделал правильный выбор. Между обычной животной похотью и тем, что возникло у нас теперь.

Эти отношения стали моим якорем. Моей отдушиной. Тем, что позволяло принимать этот мир таким, какой он есть, и не сваливаться в панику, когда мозг вдруг начинал орать: «Ты не дома. Твоего мира здесь нет. Всё, что ты знал, ещё не произошло».

Откат чуть не случился. И, наверное, всё происходящее вокруг просто окончательно меня задолбало. Сложно, на самом деле, когда нет привычных с детства вещей. Понять это можно, только когда лишишься… и постели, и трёхразового разнообразного питания, курева, наконец.

Я тут не курил и решил не начинать. Но для заядлого никотинозависимого есть свои ритуалы, отказываться от которых может и тяжелее, чем от курения в целом.

Так что тяжело. Но силы я найду. Вот только решат с нами… Наверное, эта несправедливость больше всего давит на психику.

Родину защищать – не всегда быть ею любимым. Но от этого руки опускать нельзя. Родители не идеальны, могут ошибаться. Главное – дать им шанс осознать… исправятся. Я верю.

От авторов:

Оказавшись в начале 80-х, я создам лучшую версию игровой индустрии

Без лутбоксов, DLC, игр-сервисов и прочего ГМО

/reader/538906

Глава 9

Восточнее Рогачёва на Довской дороге

20 июля 1812 года

– Не знаю, что и делать, – тихо сказала Аглая, лежавшая рядом. Вчера только это было. – У многих уже Антонов огонь начинается. И что нынче делать?

Я повернулся к ней. В темноте различал только контуры лица.

– Почему же столь мудрый господин Франц ничего не делает? Почему ты о том печёшься? – спросил я, а потом приподнялся на локте и навис над сестрёнкой. – Кстати, странно, что он разрешил тебе называть себя по имени. Может, пристаёт? Обижает?

Аглая резко повернула голову.

– Даже и думать забудьте, – ответила она возмущённо и толкнула меня ладонью в грудь. – Он весьма обходительный человек. И отваживает от меня всех…

– А ты часом не влюбилась в него?

Даже в темноте я не столько увидел, сколько почувствовал, как девушка покраснела.

– Да иди ты к Лешему! – прошипела она и толкнула меня уже двумя руками.

Я откинулся на спину и тихо рассмеялся.

– Понятно. Значит, попал. Осторожнее. И вообще, мы могли бы подыскать тебе лучшую партию.

– Ничего ты не попал!

– Конечно. Расскажи мне ещё. Влюбилась! Но учти, без моего согласия ни-ни… ни сантиметра в…

– Чего?

– Забудь! Но без меня не давай никаких обязательств. У тебя есть брат, – отринув шутливость, строго и серьёзно сказал я.

– Спи, братец, а то тебе невесту подыскивать как бы не пришлось. Всё… карета умчалась, нынче я уже сама не вижу в тебе жениха.

– Уже сплю. Но те цветы… Что за поручик тебе их таскает? Уже воздыхателями обзавелась? – усмехнулся я.

– Нет, ну ты невыносим! – засмущалась Аглая. – Мало ли кто там травы нарвал придорожной? Баб тут почитай что и нет. Вот и… Но Франц… он другой. Серьёзный такой, словно не замечает меня.

– А ты ему цыцку…

– Хлясь! – звонкая, но не больная пощёчина прилетела мне.

– Ой, прости… но и ты… я же не эта… ну была этой… но нынче не эта…

– Ладно, но и ты не серчай. А Франц… он влюблён в работу свою. Но не робей. Будешь ему опорой и помощью, вот тогда он и оценит… – я посерьёзнел. – А вообще, ты ничего так и не разузнала. Что говорят? Обо мне, о нас, егерях?

– Разузнала. В лазарет много кто ходит. И если бы Франц не был честным человеком, давно бы уже в серебре был. Несут за своих раненых и стар и млад. Всем подавай чаи да супы наваристее. Харчи в лазарете ну как… как здесь, жирные, сытные, – говорила Аглая.

– И? Узнала-то чего?

– Приходили офицеры со штаба. Капитан Журавлевич уже в сознании. Вот они и писали с его слов, что да как было. Сегодня к вечеру и писали. Он… – Аглая замолчала.

И ведь коза эдакая, специально хочет поиздеваться.

– Всё, спим молча, раз ничего важного, – сказал я, лёг и ещё демонстративно отвернулся. – Ко мне не прижиматься и ночью не греться.

– Э! Да всё добро там! Журавлевич расписал, что вы полусотней егерей это… вот, вспомнила, левый фланг браво держали и центру помогали метко. Ещё сказал, что от вас, от егерей, и был вольноопределяющийся, ну это он так про Ефимку, которого направили с поля боя под пулями вражескими и штыками острыми вынести раненого его, стало быть, Журавлевича.

Я усмехнулся. Неужели лёд тронулся?

Признаться, человеком я, наверное, был всё-таки не самым хорошим. Где-то на задворках сознания уже поселилась мысль, что близость Аглаи к врачам и офицерам можно использовать для получения информации. Ей достаточно было появиться в офицерском собрании, послушать разговоры, улыбнуться нужному человеку – и половина подноготной корпуса, а то и армии могла оказаться у меня.

Я знал, что её уже приглашали на такие собрания. Но она настолько выматывалась во время переходов, обихаживая раненых, что ей было не до развлечений. Даже понимая, насколько мне нужна информация, Аглая физически не могла каждый вечер превращаться в лёгкую, задорную и относительно образованную барышню, способную очаровывать офицеров и невзначай задавать нужные вопросы.

Впрочем, она компенсировала один источник информации другим.

Лазарет превратился в своеобразное место паломничества. К раненым постоянно приходили товарищи, офицеры, денщики. Солдатская артель могла собрать рубль или несколько рублей вскладчину, лишь бы их раненый товарищ получил чуть лучший уход или дополнительную еду. Офицеры приносили деньги за сослуживцев.

В другом месте на этом уже наверняка кто-нибудь устроил бы доходное предприятие.

– Доктор Франц не такой, – убеждала меня Аглая несколько дней назад. – Он ни копейки себе не берёт.

Хотелось верить, что основной доктор дивизионного лазарета Франц Гринберг действительно настолько чистый человек. Хотя мой жизненный опыт подсказывал: отчаянно честных людей и в моём времени, и в этом настолько мало, что их впору заносить в Красную книгу.

Правда, хвала Господу: сколько бы этот вид ни вымирал, в каждом поколении несколько экземпляров всё-таки появляется.

– Хорошо, не берёт. Тут молодец, – сказал я тогда. – А почему вы раны повторно не очищаете? Почему не промываете как следует? Почему не убираете всё загнившее?

Аглая нахмурилась.

– Господин Франц Гринберг делает такие операции, – ответила она. – Когда останавливаемся на ночёвку, он берёт самых тяжёлых. Тех, которые уже наверняка представятся и которых Антонов огонь поедает…

Она замолчала. Глаза наполнились влагой.

И это была уже не та сырость, которая по ночам ползла от земли.

– Эй, – тихо сказал я и коснулся её плеча. – Не надо.

– А как не надо? – спросила она, сердито смахнув слезу. – Вчера человек со мной разговаривал. Сегодня утром ещё просил воды. А вечером его уже нет. Другому ногу отняли – всё равно умер. Третий после операции кричал до хрипоты, а потом даже кричать перестал…

Я молчал. Потому что здесь никакая умная фраза не помогла бы. Я привстал, несмотря на то что кольнуло в боку и неудобно было, но приобнял девушку. Она уложила свою голову мне на плечо и плакала.

Огромная проблема нынешней военно-полевой медицины заключалась даже не в том, что врачи были глупыми. Наоборот, среди них встречались прекрасные специалисты. Они знали анатомию, умели ампутировать, извлекать пули, вправлять переломы, перевязывать сосуды. Некоторые операции здешние хирурги выполняли с такой скоростью и уверенностью, что современному человеку оставалось только уважительно снять шляпу.

Проблема была в другом. Они сражались с невидимым противником, о существовании которого ещё не знали. Я знал. Бактерии. Микроорганизмы. Заражение. Знал – и почти ничего не мог доказать.

– Всё, не буду рыдать. Франц говорит, что сильной нужно быть, а рыдать могут и раненые, мы не имеем права на то, – серьёзно сказала Аглая, отстраняясь.

– А спирт? – спросил я. – Вино крепкое?

Аглая покачала головой.

– Почти нет. Доктор ругается. Немного осталось для нужд, но на всех не хватает.

Вот она, обратная сторона абсолютной честности. Деньги врач брать отказывался, хотя на эти самые деньги можно было покупать необходимое для лазарета. Спирт. Чистое полотно. Мыло. Более качественную пищу для раненых. Опиум, если удастся найти. Всё то, что хоть немного увеличивало шанс человека не отправиться к праотцам.

– Передай Францу, – сказал я, – пусть попробует хотя бы разделить деньги. Не себе брать. Сделать лазаретную кассу. Записывать: кто дал, сколько, на что потрачено. Тогда и совесть чиста, и раненым польза.

Аглая задумалась.

– Он может согласиться.

– Умный человек должен.

– А если не согласится?

– Тогда скажи, что это придумала ты.

Она повернулась ко мне.

– Почему я? Это же ты… Ты всё. Он уже смотрит на меня как на дурочку…

– Ну, во-первых, не смотрит он на тебя так. Удивлённо? Да. Не может принять, что ты ещё и советы даёшь. Во-вторых, не любил бы, не по нраву ты ему была бы, уже к чёрту послал бы и с советами твоими.

– Твоими!

– Нет, сестрица, твоими, – настаивал я.

Но мысль была серьёзной. Напоить человека крепким алкоголем перед мучительной операцией – не наркоз, конечно. Даже близко не наркоз. Но если выбирать между этим и совершенно трезвым пациентом, которому будут расширять рану, вытаскивать пулю или отпиливать ногу, выбор становился очевидным. Был ещё опиум и его препараты, которые медицина этого времени знала, но с ними требовалась осторожность.

А где-то дальше в моей памяти маячил эфир.

Я знал, что в будущем людей станут усыплять перед операциями. Знал даже, что одним из средств станет эфир. Помнил и Пирогова, который будет применять эфирный наркоз в военной хирургии.

Но между «я знаю, что эфир работает» и «я умею безопасно дать человеку эфирный наркоз» лежала пропасть. Стоило ошибиться с дозой – и пациент мог просто не проснуться.

Поэтому прийти к Францу и торжественно объявить: «Дышите вот этим, господа, и режьте человека» – было бы не прогрессом, а убийством с научным выражением лица.

Нет. Здесь спешить нельзя.

Я выбрал другую тактику. То немногое, что помнил хотя бы приблизительно и что не могло сразу кого-нибудь убить, передавал через Аглаю. Чистые руки. Кипячёная вода. Чистое полотно для перевязок. Мыть инструменты. Если возможно – кипятить то, чему кипячение не повредит. Не лезть грязными пальцами в рану. Не использовать одну и ту же окровавленную тряпку на нескольких людях. Отделять людей с гниющими ранами от тех, у кого раны пока чистые.

Простые вещи. Для меня. Для них – иногда почти ересь.

Когда Аглая попыталась подробно пересказать доктору мои рассуждения о микроорганизмах, бактериях и прочей невидимой живности, я, кажется, немного переборщил. По её словам, Франц долго слушал, затем рассмеялся и заявил, что у барышни чрезвычайно богатое воображение и, будь она мужчиной, ей следовало бы попробовать писать романы.

– Он действительно так сказал? – спросил я.

– Почти, – ответила Аглая и улыбнулась.

– Передай ему, что через пятьдесят лет я потребую извинений.

– Через пятьдесят?

– Неважно. Не нужно передавать, – усмехнулся я.

Но пусть смеётся.

Умный человек может высмеять странную мысль сегодня, а завтра, стоя над очередным умершим раненым, вдруг её вспомнить.

Мне этого пока хватало.

Тем более кое-что уже начинало меняться. Аглая стала чаще мыть руки между перевязками. Заставляла помощников менять загрязнившееся полотно, когда была возможность. Франц, по её словам, сперва ворчал, но потом перестал запрещать ей промывать руки и инструменты чаще, чем было принято. Нескольких раненых с особенно дурно пахнущими ранами разместили отдельно – не потому, что доктор поверил в мои бактерии, а потому, что «так удобнее наблюдать».

Мне было плевать, как он это назовёт. Хоть влиянием Луны на медицинские телеги. Главное – сделал.

А на следующий день, после дневного перехода армии, я продолжил санитарную революцию уже среди собственных егерей.

Возле костра кипел огромный котёл. Рядом сушились рубахи. На ветках висели портянки, и зрелище было такое, словно лес капитулировал перед русской армией и выбросил белые флаги. Полуголый Ефим сидел на бревне, яростно вычёсывал волосы частым гребнем и ругался на вшей так изобретательно, что я невольно заслушался.

– Нашёл? – спросил я, подходя.

– Трёх, ваше благородие, – мрачно ответил он и показал гребень. – Жирные. Нашей кровью откормленные.

– Военнопленные.

– Казнить?

– Без суда. Или в кашу их. Что не мошка, то мяса трошка.

– Как можно, Платон Афанасьевич. Не голодно же так, чтобы и таких тварей пожирать.

Ефим удовлетворённо щёлкнул ногтем.

– Одним французским агентом меньше.

Я оглядел бивак. Один солдат мыл руки над тазом. Другой ворчал, стирая рубаху. Третий тащил воду к котлу. Отхожую яму выкопали там, где я указал, хотя рядом на всякий случай пришлось поставить колышек с тряпкой, чтобы какой-нибудь особо задумчивый воин ночью не провалился в результаты коллективной жизнедеятельности.

Смешно. Наверное. Только я смотрел на всё это и впервые за несколько дней чувствовал, что действительно что-то делаю. Не вспоминаю будущее. Не рассуждаю о том, каким оно должно быть и будет ли вовсе изменено. А может, это развился и я своим появлением создал альтернативную реальность?

Вот… а говорил, что не думаю. Как же о таком не думать?

– Господин младший унтер-офицер! – окликнул меня молодой егерь, стоявший возле котла. – Вода закипела!

– Сними и поставь остужаться, – ответил я. – И накрой чем-нибудь чистым. Кабы ни один комар не упал в неё.

– Да и чёрт бы с ними, кровопийцами. Пусть варятся!

– Я сказал, что ни один, – серьёзно произнёс я.

Он послушно потянулся за крышкой, а Ефим, продолжавший войну со вшами, вдруг поднял голову.

– Господин Белавин, – сказал он с подозрением. – А французов вы тоже заставите мыться, ежели победим? Тогда в баню. Чтобы не вениками только хлестать, а плетью.

– Месье знает толк в извращениях, – усмехнулся я.

– Что?

– Ничего… смотри за гнидами, чтобы чистый был.

Он покачал головой.

– Зверь вы всё-таки, – резюмировал Ефим. – Мыться…

Я посмотрел на кипящий котёл, развешанные рубахи, умывающихся солдат и дым, медленно стелющийся над биваком.

– Сам знаю, – ответил я. – Сам знаю.

И снова занятия, несмотря на то что мы прошагали никак не меньше пятнадцати вёрст и ещё предстоит немного к вечеру. Боевая подготовка должна быть на высоте.

Отрабатывали сегодня снятие часовых. Это хотя бы забавно. А когда тренировка интересная, то и нагрузка не так ощущается.

Опять переход… ещё вёрст пять. Спать…

– Ты рассказала доктору о гипсе? – спросил я, когда глаза уже окончательно слипались, и вдруг вспомнил, что ещё вчера объяснял Аглае, как можно было бы зафиксировать сломанную конечность, чтобы обломки костей не гуляли при каждом движении и имели хотя бы шанс правильно срастись.

Аглая неожиданно встрепенулась и села, сбросив с плеч край одеяла. Растрёпанная после тяжёлого дня, сонная, с выбившимися из причёски волосами, она выглядела настолько милой, что я невольно улыбнулся. Но сама сестрёнка смотрела на меня огромными глазами, в которых плескался такой восторг, словно лично открыла новый материк.

– Да! – ответила она и торопливо убрала волосы с лица. – Поведала ему всё, что ты мне говорил. Про то, что можно обернуть сломанную руку или ногу тканью, наложить сверху густую массу, а когда она затвердеет, конечность уже не сможет двигаться. И господин Франц сначала опять смеялся, а потом перестал. Велел повторить всё сначала. Потом ещё раз. А после сказал… – Аглая довольно улыбнулась. – Сказал, что, может быть, я всё-таки не дура и в этом действительно что-то есть.

– Великодушный человек, – пробормотал я. – Ещё немного, и признает тебя разумным существом.

– Платон!

– Молчу, молчу. Главное, чтобы попробовал. Но разумный человек уже поймёт, что это важно.

На самом деле я и здесь понимал принцип куда лучше, чем технологию. Будущая гипсовая повязка казалась элементарной только человеку, который видел её десятки раз: бинт, гипс, вода, фиксация. Но стоило задуматься, как именно правильно сопоставить отломки, насколько туго накладывать повязку, как не пережать распухшую конечность, – и выяснялось, что мои знания заканчиваются довольно быстро.

Поэтому я специально предупредил Аглаю: никаких самостоятельных опытов на тяжёлых переломах. Пусть Франц сначала думает сам. Он врач. Я лишь человек, который знает, что такой способ в принципе существует.

– Вот и хорошо, – сказал я, устраиваясь поудобнее на сене. – Давай спать. Завтра ещё неизвестно сколько топать.

Аглая послушно улеглась рядом, подтянула одеяло к подбородку и через несколько минут засопела. А вот у меня сон, несмотря на усталость, не шёл. Стоило закрыть глаза, как мысли возвращались туда, где сейчас могли находиться мой крёстный и остальные егеря, уходившие от французов на лодках по реке.

Казаки рассказывали, что ниже по течению видели у одного из берегов брошенные лодки и множество следов. По их прикидкам – человек двадцать, может, чуть больше. Пока это была единственная весть. Никаких имён, никаких подтверждений, что среди спасшихся находился Потапыч. Но я цеплялся даже за неё. Двадцать следов означали двадцать человек, которые, возможно, выбрались. А пока не доказано обратное, мой крёстный был среди них.

Я уже начал проваливаться в сон, когда откуда-то из темноты донёсся требовательный мужской голос:

– Младший унтер-офицер… как там тебя? Пойди, братец, сюда!

Говорил человек так, как умеют говорить офицеры, привыкшие, что после первых двух слов солдат уже бежит исполнять приказ. Я открыл глаза.

По мою душу пришли. И что это? Вновь проблемы или хоть какая справедливость пробивается через туман?

От авторов:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота.

/work/333355