Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Рогачев.

19 июля 1812 года.

– Кого черти принесли? – пробормотала уже почти спящая Аглая и забавно приоткрыла только один глаз.

Причём посмотрела она не на меня, а куда-то вверх, на яркие звёзды.

Небо здесь вообще было другим. Или, скорее, таким, каким оно всегда являлось до того, как человечество решило подсветить каждый город, дорогу, рекламный щит и магазин. Звёзды висели настолько отчётливые и яркие, что казалось, будто какой-то небесный художник специально прошёлся по ним белой краской. Даже Млечный Путь был не бледным намёком, а широкой светлой полосой.

Я стал приподниматься. Лениво, неспеша. Все же сонным был, почти уснул, или даже успел окунуться в царство Морфея, но был оттуда за волосы выдернут.

Тоже посмотрел на звезды.

Красивых вещей в этом времени вообще оказалось не так уж много. Зато те, что имелись, были настоящими. Люди рядом. Аглая, которая даже растрёпанная и сонная заставила бы любого художника хвататься за кисть. Леса, где можно час идти и не найти под ногами ни пластиковой бутылки, ни консервной банки, ни обрывка полиэтилена. Чистые реки. Огромное небо.

И всё это великолепие замечательно сочеталось с грязью, вшами, отсутствием канализации и перспективой получить пулю из французского мушкета.

Вселенная вообще обладала своеобразным чувством юмора.

Я приподнялся на телеге и сразу почувствовал, что наше условное ложе на колёсах было далеко не лучшим изобретением человечества. Сено немного спасало, одеяла тоже, но стоило пролежать неподвижно несколько часов – утром спина обязательно напомнит, что до ортопедических матрасов ещё лет двести.

– Господин офицер, – обратился я в темноту, не различая знаков различия подошедшего человека. – Возможно, вы ищете меня. Младший унтер-офицер Белавин. К вашим услугам и чем могу быть полезным?

– Эко ты слова плетёшь, братец, будто кружево, – удивился приближавшийся офицер. – Не из разжалованных часом?

Теперь в свете ближайшего костра я разглядел капитанский мундир.

– Никак нет, ваше благородие, – ответил я, спрыгивая с телеги и одёргивая одежду. – Но грамоте обучен и политесы знаю.

Капитан посмотрел на меня внимательнее.

– Ну-ну… собирайся братец. И политесы свои прибереги… надо же уже и солдаты политесы…

Вот уже как. За мной присылают целого капитана.

И я очень надеялся, что это результат того, о чем рассказывала Аглая. Что записали показания, или доклад, Журавлевича и теперь… Не буду надеется заранее на лучшее.

Наш небольшой обоз расположился в стороне от основной массы войск, ближе к одному из первых пикетов на западном направлении. Именно это место я выбрал сознательно. Уходить глубже в арьергард, а уж тем более стремиться к центру походного порядка или авангарду пока считал небезопасным. Здесь хотя бы наше имущество постоянно находилось перед глазами.

Интендантов я прогнал. Сегодня. Завтра могли прийти другие.

Желающих положить глаз на семь повозок, лошадей и наше добро в армии нашлось бы достаточно, особенно если учесть, что защищать всё это сейчас было почти некому. Сам я ещё оставался слаб. Бок терпимо, но постоянно ныл, а о нормальной утренней разминке приходилось только мечтать. Вот вернутся Потапыч и остальные – тогда можно будет держаться всем обществом и объяснять любому желающему, что наше имущество уже имеет хозяев.

Капитан тем временем придирчиво осмотрел меня с головы до ног.

– А ну приведи себя в порядок, – потребовал он, поморщившись. – Или ты перед генералом таким потрёпанным явишься?

– Перед каким генералом? – спросил я и сразу выпрямился.

– Перед господином Раевским.

Сон исчез. Ничего себе! Вот это поворот.

Постричься бы мне действительно не мешало. На голове уже образовалась такая грива, что волосы начинали мешать даже в бою. Передние пряди я однажды просто отрезал ножом, потому что они лезли в глаза при прицеливании, но дальше мой единоличный салон красоты развиваться не стал. Получилось примерно так, словно пьяный цирюльник начал работу, был внезапно мобилизован и больше не вернулся.

Бриться тоже нагло не хотелось. Цирюльники при армии имелись, но обслуживали главным образом господ офицеров, а отдавать деньги только ради того, чтобы завтра снова зарасти щетиной, мне казалось расточительством.

– Могу ли я, ваше благородие, полюбопытствовать, в чём причина столь поспешного вызова к генералу? – спросил я нарочито выверенно, одновременно стряхивая с тёмно-зелёного мундира прилипшие соломинки.

Капитан снова покосился на меня. Именно этого я и добивался.

В этом мире речь значила куда больше, чем мне когда-то казалось. Солдат, который способен грамотно построить фразу, знает несколько французских слов, умеет читать и не путается в обращениях, всё равно остаётся солдатом. Дворянином от этого он не становится. Но смотрят на него уже иначе.

Грамотность поднимала человека на ступень выше.

Проблема заключалась лишь в том, что лестниц здесь было несколько. По солдатской можно было карабкаться сколько угодно высоко, но рядом стояла дворянская – и начиналась она сразу с другого этажа.

– Мне не докладывали, – ответил капитан, наблюдая за моими попытками привести себя в человеческий вид. – Велено доставить младшего унтер-офицера Белавина. Вот я и доставляю.

И тут же он тихо добавил:

– Словно бы и некому сие сделать.

Ну да… капитана в посыльные. Но генералу можно и майора послать.

Я открыл небольшой сундук Аглаи, нашёл её гребень и принялся приводить волосы в порядок. Два колтуна пришлось буквально выдирать, стиснув зубы.

– Ай, зараза…

– Это ты перед генералом так причешись, – усмехнулся капитан, – он тебя сразу в офицеры произведёт. Из жалости. Поспешай!

– Главное, чтобы не в монахи, ваше благородие. Грешить люблю…

– Это как? – посмотрел он на Аглаю.

– Нет, ваше благородие, я про то, что убивать французов.

– Да разве ж это грех? – удивился он.

– Так твари Божие… впрочем, твари они и есть, – сказал я.

Офицер фыркнул, но улыбка посетила его лицо.

– Мундир у тебя тоже потрёпанный, – заметил он уже без прежней суровости. – Нового пока не выдадут. Хотя, если хочешь, могу похлопотать. Только твой Пятый егерский полк полковника Паскевича нынче в авангарде и ушёл далеко. Вполне возможно, генерал Раевский велит тебе отправляться следом за полком.

Я замер с гребнем в руке.

Раевский. Николай Николаевич Раевский.

Об этом человеке в моём времени не знал разве что откровенный неуч, который и Бородино считал сортом хлеба. А уж человеку, хоть немного увлекавшемуся реконструкцией Отечественной войны 1812 года, имя Раевского должно было быть известно прекрасно. Салтановка под Могилёвом, Бородино, знаменитая батарея, дальнейшие кампании – фигура не просто заметная, а одна из тех, без которых историю войны рассказывали бы совершенно иначе.

И вот сейчас этот человек хотел меня видеть. Меня. Младшего унтер-офицера Белавина, который ещё несколько минут назад лежал в телеге, обнимал сестру и рассуждал о гипсе.

– Готов? – спросил капитан, уже начиная терять терпение.

– Так точно, ваше благородие.

Я на секунду посмотрел на дремавшую Аглаю, поправил на ней одеяло и пошёл следом.

– Все хорошо? – спросила она.

– Спи, сестренка. Все будет хорошо, – сказал я и поцеловал ее в лоб, как, наверное, могут только родители.

Насколько я ее старше? Лет так на тридцать, получается?

До генеральского шатра оказалось больше километра. Капитан ехал верхом. Я шагал рядом.

Первоначально мелькнула мысль тоже оседлать своего знатного скакуна, который уж точно был не хуже мерина под штабным офицером. Но я её отбросил. И без того уже смутил капитана речью. Если бы ещё появился перед ним верхом на дорогом коне, окончательное несоответствие между младшим унтер-офицером и принадлежащим ему имуществом стало бы слишком заметным.

Не хватало ещё, чтобы он всю дорогу думал не о приказе генерала, а о том, где простой егерь украл такого коня.

Поэтому капитан гарцевал, а я топал рядом, время от времени проваливаясь сапогами в размокшую землю. Чем дальше мы уходили от нашего маленького обоза, тем сильнее менялся лагерь.

Сначала потянулись солдатские биваки. Никакого ровного палаточного городка, который любят показывать в кино, здесь не было. Полки и батальоны располагались там, где им определили место и где позволяла земля. Палаток на всех не хватало, да и разворачивать полноценный лагерь во время постоянного движения никто не стремился. Большинство солдат спало прямо под открытым небом – на шинелях, охапках сена, лапнике, кто что сумел раздобыть.

Некоторые натянули между деревьями куски полотна. Другие соорудили нехитрые навесы из жердей и веток. Где-то лежали просто вповалку, тесно прижавшись друг к другу, потому что человеческое тепло ночью стоило больше любого армейского приказа.

Между биваками горели сотни костров.

Одни уже догорали, рассыпаясь красными углями. Над другими висели закопчённые котелки. Кто-то ещё варил кашу, хотя ночь давно вступила в свои права. Возле огня сидели люди с деревянными ложками, кто-то сушил портянки, кто-то латал мундир, склонившись почти к самому пламени. Из темноты доносился кашель, негромкая ругань, храп и редкий смех. Один солдат спал сидя, прислонившись спиной к ранцу, и даже не пошевелился, когда мы прошли в двух шагах.

Ружья стояли рядом с кострами в козлах, чтобы при тревоге не искать оружие в темноте. Кое-где часовые, кутаясь в шинели, медленно прохаживались вдоль расположения своих подразделений. Они провожали капитана взглядом, меня почти не замечая.

Запахи тоже менялись от бивака к биваку. Дым. Варёная крупа. Конский пот. Мокрая шерсть. Кожа амуниции. Табак. Навоз. Где-то варили мясо, и от котла шёл такой аромат, что мой желудок немедленно напомнил: ужин был давно. В другом месте пахло настолько мерзко, что я сразу понял – мои сегодняшние мысли об отхожих ямах следовало бы распространить хотя бы на дивизию.

Лучше на всю армию. Желательно приказом главнокомандующего. Мы прошли мимо группы солдат, расположившихся буквально в десятке шагов от какой-то канавы. Один черпал оттуда воду.

Я замедлил шаг. Капитан обернулся.

– Чего встал?

– Ничего, ваше благородие, – ответил я, с усилием продолжая идти. – Просто увидел очередного добровольца в лазарет.

Офицер посмотрел на солдата с кружкой, потом на меня.

– Странный ты, Белавин.

– Мне уже говорили.

За солдатскими биваками начинался обоз. Здесь всё выглядело ещё хаотичнее. Телеги стояли рядами и кучами, между ними были привязаны лошади. Некоторые животные жевали сено из торб, другие дремали, опустив головы. Коноводы ходили между ними, проверяя привязь. Где-то скрипело колесо – его пытались чинить при свете фонаря. Рядом ругался возница, которому помощник, судя по всему, подал не тот инструмент.

Я невольно задерживал взгляд на каждой повозке. Мешки. Бочонки. Ящики. Связки сена. Запасные колёса. Котлы. Провиант. Фураж.

Вот она, настоящая кровь армии. Не красивые атаки.Не генералы на холме. Если эти телеги перестанут двигаться, через несколько дней самые храбрые полки превратятся в толпу голодных людей.

Чуть в стороне находилась артиллерия. В темноте пушки выглядели особенно зловеще: длинные чёрные стволы, массивные колёса, зарядные ящики. Возле них спали артиллеристы, некоторые прямо под лафетами или рядом с колёсами. Лошадей держали неподалёку. Кто-то из канониров ещё возился с упряжью, подсвечивая себе фонарём.

Там, на реконструкции, мундиры были чистыми. Ружья – ухоженными. Люди – сытыми. После «боя» участники шли пить пиво, фотографироваться и обсуждать, кто неправильно выполнил перестроение.

Здесь никто вечером не превращался обратно в бухгалтера, инженера или владельца магазина. Здесь война не заканчивалась после команды организатора. Кто-то у костра перевязывал стёртые до крови ноги. Кто-то спал, положив голову на ранец. Кто-то завтра будет убит.

И никто не знал кто.

Чем ближе мы подходили к штабу, тем заметнее становилось другое различие. Палаток здесь было больше. Не роскошь – до неё в походной армии далеко, – но уже чувствовался порядок. Появились большие офицерские шатры, возле некоторых стояли верховые лошади. Горели фонари. Между палатками сновали адъютанты, денщики и посыльные. Даже ночью штаб не спал.

От одного шатра быстрым шагом вышел офицер с бумагами под мышкой, на ходу застёгивая мундир. Другой стоял возле костра и что-то негромко диктовал писарю, который устроился на перевёрнутом ящике и водил пером по бумаге. Рядом двое спорили над разложенной картой, придерживая её края кружками, чтобы не унесло ветром.

Ещё дальше ждали посыльные.

Некоторые сидели прямо на земле, держа поводья. Лошади переступали ногами и фыркали. Люди клевали носами, но стоило из шатра показаться офицеру, как ближайшие мгновенно оживали.

Армия спала. Штаб продолжал думать за неё.Ну или делал вид.

Я сам в своей прошлой жизни достаточно видел штабную работу, чтобы не питать излишних иллюзий. Наконец впереди показался большой шатёр.

Не дворец. Не походная резиденция из красивой исторической картины. Просто большой, крепко поставленный шатёр, возле которого горели два фонаря и дежурили люди. Рядом стояло несколько более мелких палаток. Чуть дальше темнели привязанные лошади. На длинной лавке ожидали офицеры: один курил трубку, другой сидел, опустив голову и положив ладони на колени, третий негромко разговаривал с адъютантом.

Большой шатёр резко выделялся среди остальных размерами, но роскошью не поражал. Уже снаружи было понятно: это рабочее место. Здесь не собирались демонстрировать генеральское величие. Здесь принимали донесения, смотрели карты, отдавали приказы и решали, куда завтра пойдут тысячи людей.

– Стой здесь, – повелительно приказал капитан.

Он лихо спрыгнул с коня, бросил поводья подбежавшему солдату, одёрнул мундир, расправил плечи и мгновенно превратился из человека, который только что полдороги ехал рядом со мной, в образцового штабного офицера.

Грудь колесом. Подбородок выше.Шаг такой, будто лично идёт принимать капитуляцию Наполеона. Я проводил его взглядом.

Удивительная всё-таки вещь – субординация. Только что человек шутил насчёт моей причёски, а до генеральского шатра осталось десять шагов – и всё, передо мной уже памятник самому себе.

Капитан скрылся внутри. Меньше чем через минуту вышел обратно.

– Ожидай здесь. Никуда не уходи, тебя позовут, – сказал он, принимая поводья. – И не вздумай бродить по штабу.

Он качнул головой, вскочил в седло и умчался прочь.

А я остался. Стою. Ни шага в сторону.

Сначала это даже не раздражало. Было интересно наблюдать за жизнью штаба. Из шатра выходили люди, входили другие. Принесли какие-то бумаги. Ускакал посыльный. Вернулся другой – весь в грязи, на взмыленной лошади. Его пропустили почти сразу. Один офицер минут пять мерил пространство возле палатки шагами, потом его вызвали внутрь.

Прошло минут десять. Я всё стоял.

Начал ощущать себя украшением при входе в генеральский шатёр. Этаким мраморным изваянием героического русского егеря. Правда, мраморному изваянию не натирают сапоги.

Ещё через какое-то время захотелось присесть хотя бы на корточки. За день мы почти без остановки прошли приличное расстояние, и ноги стали ватными. Бок снова ныл. Но рядом находились лавки, а на лавках сидели офицеры.

Место вроде бы свободное имелось.

Вот только внутренний голос подсказывал, что младший унтер-офицер, который без приглашения плюхнется рядом со штабными господами, рискует познакомиться с тонкостями воинского этикета.

Поэтому стоял. Мимо прошёл денщик с подносом и кружками.

Стоял.

Один из ожидавших офицеров закончил курить трубку, выбил пепел и набил её снова.

Стоял.

Как же мне не хватало часов.

В будущем человек даже не замечал, насколько привык постоянно знать время. Наручные часы, телефон, экран автомобиля, компьютер – цифры преследовали тебя повсюду. Здесь же время снова становилось ощущением. Высота солнца. Длина тени. Звёзды. Количество выкуренных чужим офицером трубок.

Судя по последнему показателю, прошло уже довольно много.

К концу ожидания я всерьёз начал подозревать, что обо мне забыли и именно так мне предстоит простоять до рассвета.

Самое мерзкое – приказ был совершенно конкретным: ждать и никуда не уходить.

А русский солдат, как я уже успел понять, способен героически выполнить даже бессмысленный приказ, если тот произнесён достаточно уверенным голосом.

Наконец полог шатра откинулся.

– Младший унтер-офицер Белавин! – позвал адъютант.

Я выпрямился.

– Я, ваше благородие.

Офицер окинул меня быстрым взглядом, задержался на моей своеобразной причёске и едва заметно поморщился.

– Давай, братец. У генерала на тебя много времени нет. Заходи. Веди себя стойко. Пока не спросят – не говори. Ничего не проси. На вопросы отвечай коротко и по существу.

Вот она.

Техника безопасности при обращении с генералом Николаем Николаевичем Раевским.

– Понял, ваше благородие, – ответил я, поправляя ремень.

Адъютант уже хотел откинуть полог, но задержался.

– И не умничай, не перебивай, не говори, коли не спросят.

Я посмотрел на него.

– Не извольте беспокоиться ваше высокоблагородие, – сказал я, передо мной стоял майор.

Он почему-то вздохнул. Наверное, ответ ему не понравился. Или поздно и офицер всех винит в своем недосыпе, тем более таких вот младших унтеров, как я. Впрочем, сонения берут, что генерал часто с

Я шагнул вперёд. За спиной остались костры, ночной говор огромного лагеря, ржание лошадей, скрип телег и мерцающие среди деревьев огни. Впереди из-под полога пробивался жёлтый свет.

Где-то там находился человек, чьё имя я знал за двести лет до нашей встречи. А он обо мне ещё час назад, скорее всего, вообще не слышал.

Я глубоко вдохнул. И вошёл в шатёр.

От автора:

Шанс начать жить заново выпадает не каждому. Как не совершить тех поступков, из-за которых в прошлой жизни всё пошло наперекосяк? Будет не просто, очень не просто… /work/559869

Глава 11

Восточнее Рогачева. Смоленская дорога на Довск.

17 июля 1812 года.

Я глубоко вдохнул и вошёл в шатёр.

Внутри оказалось светлее, чем я ожидал. На большом складном столе горели две свечи, ещё один фонарь висел на центральной стойке шатра. Их жёлтого света хватало, чтобы рассмотреть разложенную карту, придавленные чернильницей края каких-то ведомостей, стопку донесений, несколько карандашей и раскрытую записную книжку. Здесь пахло воском, табаком, влажным сукном и ещё чем-то терпким, лекарственным. У дальней стенки стояла узкая походная кровать с небрежно брошенной на неё шинелью, рядом – пара сундуков и небольшой столик с нетронутым ужином. Судя по всему, генерал либо ещё не ел, либо уже забыл, что собирался это сделать.

Сам Раевский сидел за столом, чуть склонившись над бумагами. Я слишком хорошо помнил его по портретам, а потому первые мгновения испытывал странное чувство, будто знакомое изображение вдруг сошло с холста и обрело объём. Николай Николаевич оказался высоким, крепко сложенным мужчиной с широкими плечами, смуглым выразительным лицом и густыми тёмными бровями. В нём не было ничего от нарочито величественного полководца: уставшего человека выдавали чуть растрёпанные волосы, расстёгнутый у горла мундир и глаза, которые, несмотря на поздний час, оставались удивительно внимательными.

Кроме генерала в шатре находился адъютант, молча разбиравший бумаги у второго столика. Возле входа стоял пожилой фельдфебель с седыми усами. Когда он отступил в сторону, освобождая мне проход, я заметил, что тот сильно припадает на левую ногу. Старый служака скользнул по мне оценивающим взглядом, задержался на моей кое-как приведённой в порядок причёске и едва заметно усмехнулся.

Раевский тем временем дочитал лист до конца, поставил на полях какую-то отметку и лишь после этого поднял голову.

– Белавин? Подойди ближе, чего у входа застыл, – негромко сказал генерал и указал пером на место перед столом.

– Так точно, ваше превосходительство. Младший унтер-офицер Белавин по вашему приказанию прибыл, – представился я, подходя и вытягиваясь по стойке смирно.

– Экий ты… громкий. А говорят, что егеря строю и порядку не обучены…

Раевский несколько мгновений разглядывал меня, после чего перевёл взгляд на мою сторону. Видимо, как я ни старался держаться прямо, боль всё-таки заставила едва заметно беречь бок.

– Ранен? – спросил генерал, отложив перо.

– Уже почти нет, ваше превосходительство. Заживает, – ответил я и постарался расправить плечи ещё сильнее.

– Тогда не изображай из себя статую. Если больно – стой как удобнее, – произнёс Раевский без улыбки и снова придвинул к себе бумаги. – Мне про тебя уже доложили. Теперь хочу услышать от тебя самого. Рассказывай, что произошло у Бобруйска. Коротко, по порядку и без геройства. Геройство мне в донесении уже написали.

Последняя фраза заставила адъютанта едва заметно улыбнуться, а я понял, что сочинять красивую историю здесь действительно не стоит. Начал с того момента, когда стало ясно, что французов больше и отходить спокойно они нам не позволят. Раевский слушал, одновременно просматривая лежавший перед ним рапорт. Иногда делал пометки, один раз подозвал адъютанта, тихо велел передать какую-то бумагу дальше и тут же вернулся к моему рассказу.

– Погоди. Кто приказал занять эту позицию? – спросил генерал, прижав пальцем место на карте.

– Я, ваше превосходительство. Старшего рядом уже не было, а французы подходили, – ответил я, стараясь не добавлять ничего лишнего.

– Почему не отошли сразу? – продолжил Раевский, подняв на меня внимательный взгляд.

– Не успевали. На открытом месте нас бы догнали. Решил сначала заставить их развернуться, задержать огнём, а потом отходить, – пояснил я и, немного помедлив, добавил: – Другого разумного выхода тогда не увидел. Сесть в седло и уйти можно было. Но телеги с раненными запаздывали. Стреляли для острастки. Но свезло в том, что враг мог помыслить, что мы его в ловушку ведем. Остепенился француз, стал рассудительным, не шел в погоню сразу. На том и выиграли, ваше превосходительство.

Раевский ничего не сказал, только сделал короткую пометку. Дальше вопросы посыпались один за другим: сколько было людей, сколько оставалось боеприпасов, откуда появились французы, кто прикрывал отход, сколько успели сделать выстрелов, когда начали спускаться к воде. Очень быстро я понял, что генерал знает о том бое куда больше, чем предполагал. Какие-то сведения ему уже дали казаки, какие-то – другие участники, и теперь он не столько слушал рассказ, сколько сверял разные кусочки одной картины.

Когда я закончил, Раевский некоторое время молча смотрел на карту, постукивая пальцем по столу. Затем откинулся на спинку стула и потёр уставшие глаза.

– Хорошо действовали, Белавин. Ты и другие егеря. Не без ошибок, но кто их в бою не делает, тот обычно в бою и не бывал, – сказал генерал и посмотрел уже прямо на меня. – Главное, задачу выполнили. Неприятеля задержали, своим дали время отойти. Потому твоими действиями я доволен. И действиями людей, которые были с тобой, тоже.

Я почувствовал, как внутри отпускает тугая пружина, которую до сих пор даже не замечал. Оказывается, всё время разговора ждал не столько похвалы, сколько вопроса: «А какого чёрта, унтер, ты вообще командовать полез?»

Раевский снова взял перо и, прежде чем продолжить, быстро написал несколько строк на отдельном листе.

– Каждому из твоих людей, кто участвовал в том деле и остался жив, назначу по пять рублей, – сообщил он, промокнув написанное песком. – Список представишь завтра. Ты же грамотный?

– Так точно, ваше превосходительство. Грамотный и французскую речь разумею и английскую…

– Ну, братец, бранные слова на французском – это еще не знать язык, – устало усмехнулся он. – И не нужно себя нахваливать. Делами показывай, какой ты молодец. Вижу… Только мёртвых в список не вписывай и лишних живых тоже не рожай. Проверят.

Пять рублей для солдата были не теми деньгами, которые можно незаметно пропить за один вечер, хотя русский человек при должном усердии, подозреваю, способен победить и такую задачу. Это немало. Не корова, конечно, а солдаты, до конца так и не лишенные крестьянского мировоззрения, часто именно скотиной меряют достаток. Но хорошая свинья, коза – они стоял пяти рублей. А это уже немало.

– Премного благодарен, ваше превосходительство. Люди это оценят, – ответил я, действительно испытывая благодарность скорее за них, чем за себя.

– А тебя благодарить пока рано, – заметил Раевский, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. – С сегодняшнего дня произведу в старшие унтер-офицеры. Раз уж взялся людьми командовать и справился, пусть звание хоть немного соответствует тому, чем занимаешься. Адъютант оформит.

Вот тут я всё-таки растерялся. Повышение ожидалось когда-нибудь потом, после рапортов, согласований и прочей армейской алхимии, способной превратить простой лист бумаги в событие государственного значения. Раевский же сообщил об этом так, словно только что распорядился добавить мне каши.

Ну и чем я особым стану отличаться от младшего унтера, к слову которого и без того прислушиваются? Но лиха беда началом. Может что и выйдет, фельдфебеля получу, а там…

– Служу государю и Отечеству, ваше превосходительство, – произнёс я, поскольку ничего умнее в голову не пришло.

– Вот и служи, – спокойно ответил Раевский и придвинул следующий лист. – Только к Пятому егерскому сейчас не побежишь. Паскевич ушёл далеко. Полк, должно быть, уже где-то на полпути к Орше, а может, и дальше. Пока будешь при арьергарде. Здесь для тебя дело найдётся.

Я лишь кивнул. Вот это известие было куда хуже. Пятый уходил всё дальше, а вместе с ним отдалялась возможность нормальной, без лишней суеты и напряжения, социализации. Впрочем, привычной мою нынешнюю жизнь можно было называть лишь при очень богатом воображении.

Раевский тем временем взял другой лист и неожиданно нахмурился.

– А дело для тебя уже нашлось. На тебя комиссариатские чиновники жалуются, – сообщил генерал, посмотрев поверх бумаги. – Пишут, что препятствуешь изъятию имущества для армейских нужд, угрожаешь должностным лицам и удерживаешь при себе оружие, повозки и лошадей. Бить их грозишься, бранными словами покрываешь и ты и иные егеря.

Вот ведь пухлые хомяки. Не сумели отнять добро – решили добраться до меня через начальство.

– Ваше превосходительство, имущество не казённое. Часть куплена, часть добыта нами, часть принадлежит людям, которые идут со мной. Раненых на этих же повозках возим, – объяснил я, чувствуя, как настроение опять начинает портиться. – Они хотели забрать почти всё, не особенно разбираясь, что и кому принадлежит.

– Знаю. Их объяснение я тоже читал, – сказал Раевский и постучал ногтем по бумаге. – Потому решение такое. Оружие, которое не соответствует армейскому образцу и вам самим не требуется для службы, продать. Именно продать, Белавин, а не отдать. Пусть комиссариат платит либо ищите другого покупателя с разрешения начальства. Нечего таскать за армией лишний арсенал. Такое позволить мог только ваш офицер, но такого нет… сам генерал Раевский озаботился.

Он вновь устало усмехнулся.

Генерал помолчал, ещё раз просмотрел жалобу и отложил её в сторону.

– Остальное имущество оставляю на ваше усмотрение. Повозки нужны для раненых – пользуйтесь. Кони ваши – оставляйте. На то и уставы имеются. Собственное имущество людей никто отбирать не должен. Только бумаги приведи в порядок, чтобы завтра другие комиссариатские деятели снова ко мне не прибежали, – добавил Раевский, и по тому, как он поморщился, я понял: пухлые хомяки успели надоесть не только мне.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – ответил я, уже представляя, с каким удовольствием сообщу этим господам, что оружие они действительно могут получить. За деньги. Желательно хорошие.

Раевский потянулся к следующему донесению, но вместо него взял небольшой листок, лежавший отдельно.

– Теперь о твоей сестре. Доктор Гринберг её хвалит, – сказал генерал, и я невольно насторожился. – Говорит, девица толковая, раненых не боится, перевязки делает уверенно, быстро учится. И постоянно является к нему с какими-то новыми предложениями. Кто она такая?

Взгляд генерала стал жестким.

Он не был высокого роста, даже ниже меня, но сейчас смотрел, как свысока, нависая, словно бы гигант. А всего-то приподнялся и оперся руками о стол. Прядь его черных волос упала на глаза, но не скрыла взгляд. А генерал не убирал препятствие для зрения. Был серьезным.

Что? Поймали недавно какого шпиона, так теперь во всех ищут? Ну это, на самом деле и правильно, хоть и несколько обидно. Ну какая Аглая шпионка? Разве же только в мою пользу? Так я России служу.

– Аглая, ваше превосходительство. Сестра моя, – ответил я, хотя прекрасно понимал, что спрашивают не имя. – Названная. Но так легче пригожей деве быть тут, в войсках. Ей вольную выписал барин, да отдал французам, мы ее вызволили. Вот… смышленая оказалась, с того света вытягивала раненых. И кашу готовила, и даже стирала, когда нужно.

Несколько изменил я первоначальную историю. Но, думаю, фальши в моих словах уловить было нельзя. Почти во всем правда.

– Что сестра – мне известно. Что названная – нет. Но тут мудро поступили, и что представляется она дочкой солдатской. Иначе… бабе не место на войне, – сухо заметил Раевский. – Откуда у неё лекарские познания? Доктор говорит, некоторые вещи она предлагает такие, каких от девицы её лет никак не ожидал.

Вот тут почва стала неприятно зыбкой. Рассказывать корпусному командиру про микробы, гипсовые повязки и прочие достижения медицины будущего я пока не собирался.

– Читать любит, ваше превосходительство. И память хорошая. Барин ее учил, травница, шептунья… Способная. А теперь возле докторов почти всё время проводит, – ответил я, стараясь выглядеть человеком, которому вообще непонятно, что здесь удивительного.

Раевский задержал на мне взгляд, и мне показалось, что ответ его не убедил. Однако допытываться он не стал.

– Гринберг просит оставить её при лазарете и разрешить помогать. А это он… строптивый медикус… Я возражений не имею. Раз доктор считает полезной – пусть работает, – сказал генерал и уже хотел отложить бумагу.

Вот тут я вспомнил предупреждение адъютанта: ничего не просить. Очень хороший совет. Разумный. Наверное, именно поэтому я решил ему не следовать. Ну не мог же я упустить момент. И товарищи спросят, почему смалодушничал и не спросил.

– Ваше превосходительство, разрешите просьбу? – произнёс я и заметил, как стоявший неподалёку адъютант медленно поднял на меня глаза.

Раевский тоже посмотрел на меня, но сердиться не стал.

– Говори уж, раз начал, – разрешил генерал, отложив перо.