Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Довская дорога

21 июля 1812 года

– Рады стараться, ваше превосходительство! – удивительно слаженно, хором ответили мы.

И теперь ещё больше выкатили грудь колесом, потому как ожидали каких-либо наград. Глаза блестели у всех. Даже Потапыча я не видел, чтобы так держал стойку «смирно». Не завышены ли ожидания у нас, что так тянемся?

– А много ль взяли с них? – усмехнулся генерал Воейков, указывая на монахов и француза.

Молчание.

Тут и я растерялся. Говорить о том, что мы взяли мешочки с золотом и серебром, а также немало другого ценного, включая знатных коней? А не последует ли за этим реквизиция вместо награды? После того случая с нашим выходом из тыла врага уже сложно удивить даже вопиющей несправедливостью.

– Отвечать генералу нужно! Что взяли – ваше будет. Но всё это нужно рассматривать, всё важно. Что у них было, сколько золота и серебра. Всё едино они расскажут. Так что…

И насколько же теперь сменилось настроение Вистицкого, который посмотрел на нас, а скорее даже на меня, как на возмутителя спокойствия – строго и уничижительно.

– Разберёмся, Алексей Васильевич. Непременно разберёмся.

– Не считали, ваши превосходительства. Недосуг было. Довести шпионов – вот наша первая повинность, – лихо сказал Потапыч.

И опять же с хитростью ответил. Жизнь в армии его таким ответам, неизменно угождающим командованию, научила или крёстный от природы смышлёный… Не так уж и важно. Но лица генералов расцвели. Понравилось, что между выгодой и службой мы выбрали правильное, второе.

– Мда… лихие богатыри. А ко мне, в Третий егерский, не хотите, братцы? Такие нужны, – сказал пришлый генерал.

– Ну, Алексей Васильевич, будет вам лучших забирать в свой подшефный полк, – рассмеялся Вистицкий. – Иван Фёдорович Паскевич огорчится.

– Ну да… сами, небось, уже мысли имеете, как их пользовать, – вернул усмешку Воейков.

Алексей Васильевич. Воейков. Голова Особенной канцелярии… Ну да, это он – отец русской иностранной разведки и контрразведки. Не усидел в Петербурге, ездит по армиям, смотрит на состояние дел. А комиссия его призвана была заниматься именно шпионской деятельностью и, по всей видимости, занималась не так чтобы плохо. Читал я, что Наполеон очень сильно удивился, когда перед самой войной в России вдруг вычистили почти всю его агентуру.

То есть шпионов выявляли и знали, кто и что делает, не дразнили Францию до поры арестами, а когда стало очевидным, что войны не избежать и что французы скапливают силы на границе с Российской империей, тут же начались чистки. И такой подход заслуживает уважения.

Мой взгляд стал, наверное, излучать чуть больше и не наигранной признательности, и рвения к службе.

Во многом нынешние службы, конечно, уступали французам, это нужно признать. Прозевали же удар по экономике, когда французы влили в русские финансы миллионы поддельных бумажных ассигнаций. Да и не знали направления главного удара, потому армия Тормасова и вовсе выключена пока из войны, стоит себе, прикрывает дороги на Киев, на который никто и не идёт.

Но необходимо справедливости ради указать, что шпионская деятельность накануне и во время войны точно не шла в одну калитку. А может, где-то Российская империя и на этом фронте победила, учитывая, что там, в Париже, очень даже удачно действовал Чернышёв. Да и, по слухам, Талейран был шпионом одновременно и Великобритании, и России, а может быть, ещё кого-то. Истинный предатель Родины! Отсюда, между прочим, у меня и некоторое отвращение к понятию «толерантность».

– Разбирайтесь, а мне ещё нужно нагнать генерала Багратиона, – сказал Воейков.

Он пожал руку Вистицкому, потом полковнику.

– Хороший улов у вас. Непременно при случае расскажу даже государю, которому поступлю с докладом после того, как совершу проверку Второй армии.

– Премного благодарны, Алексей Васильевич, – радостно, может, даже счастливо ответил Вистицкий.

– Этим денег не давать, но у них не забирать. Думаю, ваши егеря должны остаться довольными. Расценки у нынешних французских шпионов весьма велики. А ещё… Единственное, что мне не нравится у вас и у генерала Багратиона, – это то, что нет отделения Особенной канцелярии. Буду настаивать, особенно после случившегося, чтобы такое появилось и чтобы вы, Михаил Степанович, раз уж было поручено вам такое дело генералом Петром Ивановичем Багратионом, эту комиссию во Второй армии возглавили.

– Подчинюсь любому приказу, – явно без особого желания ответил Вистицкий.

Воейков уже сел в седло, лихо так и явно привычно, а не для того, чтобы покрасоваться.

«И это всё?» – читалось на лицах всех моих побратимов-егерей.

– Не побили и ладно, – тихо пробурчал Потапыч, пользуясь моментом отвлечения всех офицеров.

– Вот ещё что… – неожиданно, крутанувшись на лошади, которая чуть было не встала на дыбы, выкрикнул генерал Воейков. – У них же своего офицера нет? Непорядок… Два знака отличия Военного ордена дайте. От меня, Михаил Семёнович. Справную службу показали егеря, бумаги презабавные у французов мы изъяли. И бумаги с допросами жду от вас.

Знак отличия Военного ордена… Это будущий «Георгий». Уже что-то, хотя я бы предпочёл всё же повышение в чине. Фельдфебеля мне подавай! А лучше бы и не церемониться, да офицерское предоставляй. Но… хоть что-то.

Вот только егеря стали пересматриваться друг с другом. Что за дурацкая практика давать на группу, отряд определённое количество наград? Как их делить? Такая вот проверка военных коллективов на прочность и психологическую устойчивость?

Высокое начальство очень быстро ускакало. Думаю, центр растянувшейся на многие вёрсты Второй русской армии был уже от нас не менее чем в десяти километрах.

Между прочим, очень удачная для французов выстраивалась конфигурация в связи с тем, что приехало высокое начальство из Петербурга. Если бы авангард французов прямо сейчас атаковал, то пока русские развернулись бы, пока преодолели такое немалое для нынешних армий расстояние, то, глядишь, уже и сражение бы закончилось, и можно было рассчитывать на то, что русский арьергард Раевского был бы разгромлен.

Всё же силы, которые сейчас вёл Наполеон на восток, были несоизмеримо большими, чем то, что Россия могла противопоставить в моменте. Где-то там, на юге, на границах с Османской империей, было ещё немало войск, на юге, на Поволжье тоже должны были быть части, которые потом подтянутся к Тарутино, если история пойдёт примерно так же, как известная мне.

Но как бы мы ни хотели переломить ход войны здесь и сейчас, это никак не получится, ибо такими силами мы можем только героически умирать. Не каких-то там, пусть простят меня за такое сравнение, зулусов будем бить и даже не турок, хотя уверен, что и они в своей основе смелые и отважные воины, просто устаревшие в тактике и вооружении. Французская армия передовая, и уже вся Европа лежит под Бонапартом. А это очень много.

– Все слышали, братцы? Поняли ли? – спросил полковник Вистицкий, брат генерала, который отправился провожать Воейкова.

– Как есть, ваше превосходительство, – ответил за всех по старшинству Потапыч.

– Нынче испрошу генерала Раевского об орденах для вас. Пришлю кого после с орденами, вы решайте, кому, – сказал полковник, улыбнулся. – Благодарю за службу, братцы. Очень к времени пришлось.

– Рады стараться, ваше превосходительство! – гаркнули мы.

Да так, что из штабного шатра показалась голова адъютанта Раевского и, состроив недовольное выражение, скрылась.

– Ступайте… считайте свои доходы, служивые. А коней да оружие следует продать. Пришлю комиссионеров, – сказал полковник и потерял к нам интерес.

Тут же он отдал приказы конвоировать шпионов к нему в шатёр.

Мы отошли немного, чтобы не быть на глазах у начальства. Большего ждать, ну если только неприятностей, не приходилось.

– Как делить будем? – первый вопрос о распределении орденов задал Усач.

Спрашивал с явной надеждой. Смотрел на меня. Но явно не за тем, чтобы я решил, а словно бы на конкурента.

Награда неплохая, полезная, на самом деле. О приоритетном повышении в чине в её уставе нет указаний. Кавалеры первого ордена всё равно выделяются своей наградой, будущего Георгиевского креста и выглядящего так же, с крестом, внутри которого Георгий Победоносец, поражающий змия, ну и на ленте, в будущем такой знакомой, называемой в Советском Союзе гвардейской. Но явно же при выборе между кавалером и тем, кто такой награды не имеет, приоритет за первым.

Она даёт прибавку в треть к жалованию, что уже приятно, считается очень престижной. Носить, правда, то ли нельзя, то ли не во всех случаях, в отличие от позднейшего времени, когда носить обязательно. Но о такой награде среди солдат говорят, её жаждут. Ещё ведь Георгий запрещает применять телесные наказания, кто им владеет, солдат навсегда исключается из податного сословия.

Полезно… Хочу.

– Ну, обчество, решайте! – сказал Потапыч.

Мы стояли посреди русского лагеря, который уже собирался. Всё же один вечерний переход состоится, а может, он будет и чуть продолжительнее обычного второго перехода. На нас смотрели с интересом и явно со знанием обстоятельств, почему мы были у штабного шатра. Слухи в армии распространяются быстро. Тем более такие, героические, что мы, русские солдаты, хоть в чём-то победили, перехитрили французов.

– Все такие заработаем. Дайте срок. Есть мысли у меня, – сказал и я так, словно бы уже всё решили мне отдать награду.

Но, с другой стороны, один орден мой точно. Если, конечно, не считать участия в деле захвата шпионов Ефима.

Молчание. Потапыч хмыкнул, покачал осуждающе головой, сказал нравоучительно:

– Эх, вы… в погоне за наградой. Давайте одного Платону. Тут неча думать. Он у нас такой шабутной, что всех подбивает на подвиги. Да и то, как он пруссаков увёл от всех нас, как он последним оставался на поле боя с вольтижерами…

– Да, я за то, кабы Платону отдать, – сказал Ванька.

– Ещё одного Васьки Берёзкина нам недостаёт, – пробурчал Усач-Захар, но явно уже смирился.

Все улыбнулись. Про Василия Берёзкина из Пятого, нашего егерского полка, ходили байки. Он стал уже нарицательным персонажем, настолько гордился своим орденом. Получил этот егерь, с которым я и не знаком, аж в 1807 году, одним из первых. Заслужил на полях сражений с Наполеоном за Пруссию.

Кстати, Берёзкин-то пошёл по карьере вверх. Нынче прапорщик, что очень существенно, первый офицерский чин.

– Второй нужно отдать Потапычу! – резко, словно бы вопрос и с первым орденом решён, сказал я.

Предложение бескомпромиссное. Это ещё со мной могли поспорить. А Потапыч – фигура неприкосновенная, заслуженная.

– Так сказать, по совокупности, – добавил я.

– По чему? – спросил Ванька.

– За все былые заслуги, что остались не замеченными, но героическими были, – пояснил я.

Молчание…

– Следующий – мой! – жёстко, с трудом скрывая обиду, сказал Захар.

– А потом – мой! – уже весело подхватил эстафету Ванька.

– Всем будет, – пообещал я.

Солнце тем временем окончательно выбралось из-за туч. Прохлада исчезла почти мгновенно, словно кто-то закрыл дверь в хорошо проветриваемой комнате. Над вытоптанной землёй поднялся влажный пар, воздух сделался густым, тяжёлым, и от палаточного полотна теперь шёл сухой жар. Пот выступил под волосами, пополз между лопаток, рубаха неприятно прилипла к спине. Ванька перестал интересоваться своим синяком и начал обмахиваться снятой фуражкой. Захар расстегнул ворот и недовольно поглядел на небо, будто лично солнце было виновато в очередной армейской неприятности.

– Ну вот, – пробурчал он. – С утра мёрзли, теперь вариться будем.

– Лето, – философски заметил Ванька.

– Без тебя не понял бы.

Тема о погоде была поднята после долгого молчания. Недовольство, а ведь каждый из нашей группы надеялся на орден, нужно было переварить. Ну и наладить вновь общение.

– Водки дадут, – меланхолически заметил Игнат.

Захар посмотрел на него с презрением.

– Чины бы лучше, али поболе орденов. А то водку… куда она нам. Пить станем, запустим службу. А нам деток дали… пополнение, итить е в дышло. А то делать неча нам боле, – Захар, как это часто с ним бывало, отыгрывал протест.

– Чины завтра. Водку сегодня дадут, – мечтательно сказал Ванька.

– Вот потому ты и помрёшь рядовым, – резюмировал Потапыч.

– Зато весёлым, – сказал он, и все заулыбались, прогоняя прочь обиды и недосказанности.

Однако веселье быстро прошло. Солнце поднялось ещё выше, последние облака растянуло и унесло куда-то к востоку. К полудню от утренней прохлады не осталось даже воспоминания. Настоящая жара пришла не постепенно – она словно навалилась сверху всей тяжестью.

Воздух застыл. Листья на деревьях почти не шевелились, дым от костров поднимался ленивыми столбами, над вытоптанной землёй дрожало марево. Мундир моментально стал пыткой: сукно нагревалось, рубаха промокла насквозь, ворот натирал мокрую шею. Хотелось снять всё до исподнего и залезть в ближайшую речку, но вместо речки имелись штаб, пленные и армия, которой предстояло снова уходить.

И мы уходили…

– Не пожрамши, – бурчали мы, когда последовал приказ всем в срочном порядке выходить.

– Так оставили же, – сказал Ефим, быстро подняв большой чугунок с кашей.

– В телеги сядем, на ходу поедим, – резонно заметил Потапыч.

И снова шли… Люди быстро устали от жары и духоты. Лошади тоже страдали. Шли, опустив головы, тяжело поводили боками, отгоняли хвостами мух.

Возле водовозных бочек на первом же привале образовалась большая очередь. Солдаты пили жадно, но унтеры ругались и не позволяли наливаться до отвала: разгорячённому человеку и от простой воды можно было устроить себе неприятности. Кто-то мочил платок и укладывал на шею, кто-то просто обливал голову.

Аглая появилась возле нас с закатанными рукавами и красным от жары лицом. Она что-то несла.

– Морсу клюквенного принесла вам всем. Наварили много мы, знали, что жара случится. Пить понемногу, – распорядилась она.

Воды была бочка, бочонок, который Аглае принёс солдат, один из тех, что прикомандирован к лазарету.

– Только ледяную воду не пейте. Жара, как говорит господин доктор, – обманчивая девка. Можно горло посадить холодом в жару.

Я улыбнулся. Такая деловая!

И тут же, на первой быстрой остановке, показался Емельян… добытчик наш. Он уходил раньше, по спецзаданию. И вернулся… С харчами, царскими.

Где? Когда успел?

Копчёные колбасы одурманивали, несмотря на то, что плотно только что поели сытной овсяной каши с салом. Хлеб! Это вообще богатство, которое выдавало такой аромат… да ещё и соединённый с копчёностями…

– Как получилось? – спросил я.

Емельян пожал плечами.

– Да, были бы деньги, – сказал он, несколько смущаясь.

– Нет, брат, тут не только деньги… – я задумался.

Мне уже сколько времени не давала покоя мысль о том, что нужно бы локально, для своих, но продвинуть прогресс. Есть же очень простые решения, которые способны увеличить эффективность нашего отряда в разы.

– А ты сможешь достать мне…

Я стал перечислять. Мне нужны были пулелейные клещи. Одни есть, но тут бы ещё. Нужен пуансон. Емельян не знал, что это такое, пришлось объяснять, расписывая сердечник.

– Кованый гвоздь ещё…

– Этого добра и у нас хватает, – сказал егерь, я кивнул.

– Тигель, литейный черпак.

– Так есть… – Емельян уже начинал раздражаться.

– Напильники.

– Что?

– Эти… подпилки, вот. У нас один есть. Мне нужны разные, много. Тонкое зубило, – закончил я и задумался, всё ли попросил.

– Что ты задумал? – спросил неожиданно Потапыч, который пришёл, видимо, с инспекцией принять, так сказать, «по описи» знатные харчи.

– Потом объясню, дядька. Тут нужно уже сделать, после показывать. На словах не поверишь, но это просто… наверное… пробовать нужно, – сказал я.

Крёстный посмотрел на меня и, как только могут родители или очень близкие люди, сказал:

– Непоседа ты, Платошка.

Колонны вновь вытягивались по дороге. Пыль поднималась из-под тысяч сапог и копыт, висела над людьми серо-жёлтым облаком и липла к мокрым лицам. Мы все стали одного цвета – пыльного.

Пот прокладывал по щекам светлые дорожки, во рту скрипело на зубах. Жара не отпускала, а теперь к ней добавилось ещё и движение. Солнце било в спину и затылок, и даже самые разговорчивые довольно быстро замолчали, экономя дыхание.

Я ехал и смотрел на своих. СВОИХ. И…

– Принимайте, братцы, пополнение! – громко, но давая петуха, кричал знакомый голос.

– Братцы, – Ванька аж спрыгнул с телеги и побежал вперёд неё, навстречу кричавшему человеку. – Так это ж корнет наш, братцы!

Я прищурился. Через пыльную завесу корнета не видел, но вот рядового в егерском зелёном мундире – да. Это был Карл Иероним Линар. НАШ! А корнет он там или рядовой – временные неурядицы.

От авторов:

Попаданец в тело командира подлодки М-98. Ноябрь 1941 года. Балтийский флот несёт тяжёлые потери. До рокового похода осталось совсем немного времени… Читать: /reader/604181

Глава 17

Смоленский тракт. Северо-Западнее Могилева

21 июля 1812 года

В какой-то момент мне просто надоело обращать внимание на реакцию солдат других подразделений. Ну и что с того, что, когда мы появлялись нашим егерским составом – особым отрядом при квартирмейстерстве Второй русской армии, – народ начинал глазеть так, словно по дороге не простые егеря идут, а как минимум кавалергарды самого государя?

Как-то раз, когда к нам прибыли или мимо проезжали несколько офицеров Ахтырского полка, и это был не Денис Давыдов, они…

– Господин Линар, вам как там? В рядовых? – попытались тогда задеть нашего товарища эти…

Среди них был поручик, тот козлина, трус и лжец. Рука, помню, так и потянулась к штуцеру. Но…

– Вполне. Вот, господа, таких тут меринов выдают, – усмехнулся Линар, гарцуя на, между прочим, втором моём коне.

Том мерине, что мне достался от французского офицера-капитана, которого мы вместе с другими шпионами брали в лесу.

Буян, тоже мой, конечно, знатный жеребец. И, что мне нравилось, ну, пока он не чуял кобылу и не начинал сходить с ума, что не кастрированный. Какой-то… мужик полноценный. Так вот, Буян хорош. Но мерин французского лазутчика был вовсе словно царских лошадиных кровей.

Так что появился Линар, показал себя, у явных лошадников челюсти отвисли, вот они и ретировались и больше пока не появлялись.

Хотя я видел, как же тяжело этот решительный ответ дался Линару, как он переживает, не может социализироваться в нашем солдатском обществе. Было жалко… но лишь до того момента, пока я не напомнил себе, что сам-то в буквальном смысле не от мира сего. И ничего, социализируюсь потихоньку, пусть и хочется по-быстрому.

Так что нечего распускать нюни. Ещё бабушка надвое сказала, кто смеяться будет последним.

С учётом тех трофейных коней, что достались нам от французов, теперь весь костяк отдельного егерского отряда разъезжал верхом. Да не на каких-нибудь клячах, которых крестьянин продал армии только потому, что они уже плуг таскать отказывались, а на добрых, породистых лошадях.

Один Буян – ну не могу я не говорить про своего коня – чего стоил: вороной, высокий, грудь широкая, грива густая, а характер такой, что иногда мне начинало казаться – это не я его себе в трофеи взял, а он меня.

Мало того, доходили слухи, что мы прямо-таки жируем и едим столько, сколько не всякому генералу русской армии положено. Ну да, многим приходится нюхать то, что мы едим. А запахи!..

А я и спорить не буду. Последние два дня питались мы действительно так плотно, что никакого ущемления в еде я не то что не замечал – праздник у нас был. Деньги решали даже сейчас, когда война и, казалось, армия относительно быстро идёт, не предоставляя возможности маркитантам основательно развить торговлю.

Емельян дважды умудрился купить свежее мясо: сначала то, которое ещё недавно блеяло, потом то, которое хрюкало. Причём оказалось, что копчёности, уже приготовленное мясо и даже самое обычное солёное сало стоили дорого, а купить живность, разделать её и за один раз сытно накормить весь отряд выходило куда дешевле. Арифметика военного времени была какой-то совершенно извращённой, но против вкусной арифметики я ничего не имел.

Люди хоть и берегли готовые запасы, но порой откровенно избавлялись от тех припасов, которые могли сами передвигаться, но столь медленно, что шансов уйти от французов у тех, кто бежал от них, сгоняемый русским командованием, не оставалось.

К Могилёву масштаб бедствия Империи становился настолько отчётливым, что паника начинала давить не только на местных жителей, старавшихся как можно быстрее убраться куда-нибудь подальше от дороги, но даже на нас, солдат. Толпы людей, много священников, которые у меня, видимо, из-за шпионов-монахов вызывали подозрение.

Только что была прохлада, теперь кажется, что весь июль стоял жаркий, душный, беспощадный. Солнце с утра поднималось над дорогой белёсым раскалённым пятном и к полудню будто придавливало землю сверху. Трава на обочинах выгорела, стала жёсткой и пыльной, только ближе к воде ещё держалась густая зелень. Там серебрились листья ив, в заводях стоял высокий камыш, лениво шевелившийся даже от слабого ветерка, а над прогретой водой носилась мошкара. Пахло пылью, конским потом, горячей кожей сбруи, травой и водой – той особенной летней водой, в которой смешиваются запах тины, сырой земли и речной прохлады.

Гражданские, как я называл людей в мыслях, смотрели на русского солдата с надеждой, с требованием, с претензией: почему он не защищает, почему бежит вместе с другими, которые и не помышляли, что могут встать на защиту Отечества.

У каждого своя роль, свои обязанности. И, по всей видимости, в этой войне система дала крен. Кто должен защищать – уходили, а кто считал, что и бегут. Кто не мог защищаться, тут, уже точно на русских землях, начинал помышлять, чтобы взяться за топор и вилы и защититься.

Даже под Бобруйском на русскую армию не смотрели так, как здесь: как на освободительницу, последнюю опору и единственную надежду защитить детей, дома и землю. А здесь…

Признаться, идти мимо местных жителей было стыдно. Стыдно прежде всего потому, что мы отступали, что не давали этот самый решительный бой, которого ждали буквально все.

И как бы странно это ни звучало, именно сейчас я ещё больше уважал Барклая-де-Толли. Ведь этот человек уже сталкивался с такой мощной критикой, с практически открытыми требованиями – пусть не всегда высказанными вслух, но слышимыми даже от простых солдат: дать бой, прекратить отступать, победить Наполеона.

Россия словно забыла, что такое катастрофически проигранные войны. Не готова была жертвовать чем-то, чтобы потом обязательно победить. Пока не готова. Но понимание, что эта война – нечто иное, что похожа, наверное, на войну со «шведским Карлой», приходило. Всё отдать за победу, переплавить колокола в пушки!

Да, в принципе, Россия давно и не проигрывала. Даже наполеоновские кампании и Аустерлиц трудно было воспринимать здесь именно как поражение России в войне. А тут ещё и родная земля, которая вроде бы должна напитывать воинов силой, яростью, энергией… только что-то не выходило.

И всё же, несмотря на общественное давление и требования более решительных действий, Барклай делал то, что должен был делать: вёл армию дальше.

И все, от рядовых до генералов, размышляли, как лучше было бы вести войну. Неизменно звучало: «Вот если бы я…» Уважаю Барклая, он стоит на своём, не поддаётся общей истерии. Но и чувствую, как сам закипаю праведным гневом. Мою землю топчет французский петух!

– Вот под Смоленском и нужно давать сражение, Платон, – говорил мне Карл Иероним Линар, сидевший на берегу Днепра рядом со мной. Он сорвал длинную травинку, покрутил её между пальцами, а потом раздражённо отбросил. – Дальше отходить нельзя. Где-то ведь должна существовать черта, за которую русская армия просто не имеет права отступить.

Я только отрицательно покачал головой. Бой дать было не просто можно – наверное, нужно. Но не для того, чтобы сломить Наполеона в одном-единственном решительном сражении. Не сломим. Даже сейчас, после всех понесённых французами потерь, сил у него оставалось слишком много. Бой нужен, чтобы ещё немного откусить от его армии, сделать её чуточку слабее, заставить заплатить ещё несколькими тысячами людей за очередные вёрсты русской земли, а потом снова отступить, выиграв время для соединения с теми частями, которые пока вообще не были задействованы в этой войне.

– Не соглашусь с вами, господин Линар, – начал я, но корнет сразу повернул голову и посмотрел на меня с явным укором.

– Платон, мы ведь договорились, что будем обращаться друг к другу по имени, – произнёс он и слабо улыбнулся, хотя улыбка быстро исчезла. – Я понимаю, между нами многое различно, считай, что пропасть. И всё же… Ваши друзья почему-то по-доброму отнеслись ко мне, хотя я до сих пор не знаю, чем заслужил такое отношение. Но когда вы называете меня «господин Линар», мне снова кажется, будто между нами стоит офицерский стол, и я должен командовать вами. А я теперь рядовой. Привыкнуть к этому оказалось… труднее, чем я предполагал.

Разговаривали мы, между прочим, по-французски. Мне нужна была практика, а Линару – общение, в котором к нему хотя бы на несколько минут относились не как к разжалованному рядовому, а как к образованному человеку и дворянину. Думаю, это ощущение я ему давал.

Французский я начал вспоминать сразу, как только осознал себя в этом времени, и сейчас язык постепенно возвращался. Весьма пригодились и записи в блокноте того французского офицера, которого, как говорили, обязательно в скором времени должны были вздёрнуть на каком-нибудь дереве, мимо которого будет проходить русская армия.

Со шпионами здесь так и поступали, хотя, по моему мнению, подобная жестокость сильно конфликтовала с тем, как в целом относились к мало-мальски образованным людям, а уж тем более к дворянам. Все эти слова чести, что не сбежишь, преступление переодеваться во вражеский мундир, даже если это продиктовано здравым смыслом.

Между прочим, именно это обвинение стало основным в деле с Линаром. Остальное так, шло в нагрузку, но, по сути, не могло привести к такому, не самому слабому приговору.

А шпиона собирались казнить. Тот француз был дворянином, одним из тех, кто избежал гильотины во время Французской революции и отдельно – якобинского террора. По мне, так не нужно. Ну разве же русской армии не нужен кто-то, кто в плену у Бонапарта? Обмен… если только он будет в какую нашу пользу.

Француз этот уже сыгранная фигура и нескоро оправится, чтобы вновь попытаться заниматься шпионством. А какой русский офицер вполне нужен нам.

Моя сестрёнка тем временем приобретала всё больше навыков поиска информации и умела слушать, особенно прислушиваясь к разговорам офицеров, навещавших своих товарищей в эполетах. Так что весьма осведомлённым человеком я себя назвать не мог, но и от полного информационного голода уже не страдал.

– Карл, Смоленск является крепостью больше по названию, – продолжил я, глядя на воду. – Несомненно, это была твердыня во времена её строительства Фёдором Конём. Недаром во время русской Смуты польский король так долго не мог расколоть этот орешек. Но сейчас французской полевой артиллерии вполне хватит, чтобы размолоть стены Смоленского кремля в пух и прах. Мне ли вам об этом говорить? Вы артиллерию Наполеона видели не на картинках.

Я усмехнулся, посмотрел на небольшое озерцо-заводь, ещё окончательно не зацвившее водорослями.

– Вы точно не желаете искупнуться? Жарко же, – сказал я, сам только что вышедший из воды, где и плавал, и плескался, словно ребёнок, и коня помыл.

– Благодарю. Я обтираюсь полотенцами, – сказал он, на что я только пожал плечами.

Много теряет. Вода – парное молоко. Ещё и раков тут много. Жаль и не совсем понятно, почему местные люди этого времени не жалуют раков. Мол, есть их можно, когда иного нет. А вот рыбы успели поймать. У нас есть ещё трофейная, во французском обозе взятая, рыболовная сеть. Очень выручает, давая не то что приварок, а гастрономический экстаз.

Я был в шоке… Осетры по пуду и больше тут водились! Двух мы выудили. Была и стерлядь. Можно было и сомов поймать, и морену, судака… Нет, эти реки были не такими, как в будущем. Тут рыбак заядлый мог от счастья и умереть.

Между тем Линар помрачнел. Он сидел, подтянув одно колено к груди, и смотрел через заводь на противоположный берег. Там низко склонялись над водой ивы, почти касаясь ветвями медленного течения, а между ними стеной стоял камыш. Стрекозы вспыхивали синим и зелёным над водой, в тени квакали лягушки, и вся эта июльская мирная благодать настолько не вязалась с войной, что от неё становилось не легче, а хуже.

Мы остановились у Днепра, вернее, возле небольшой его заводи, отгороженной от основной воды полосой камыша. Я как раз мыл Буяна. Жеребец стоял по брюхо в воде, время от времени фыркал, бил хвостом по бокам и явно наслаждался прохладой куда больше, чем я.

В разведении лошадей я мало чего понимал, но Буян почему-то уже не так резво реагировал на появление стройной породистой кобылы, которую все решили «подарить» Аглае. А она просила обиходить своё ржачное имущество. Кобылка была весёлой, задорной, молодой, но смышлёной. Ну как хозяйка.

И сперва Буян очень рьяно и с энтузиазмом отнёсся к такому соседству, а кобыла нередко была рядом со мной. А теперь не как в первый день их знакомства. Можно было подумать, что они тоже договорились и стали воспринимать друг друга как брат и сестра, но я сомневался, что это возможно. А потом мне признался Ефим…

– Не смог совладать, покрыл Буян Берёзку Аглаину, – сказал он.

В какой-то момент я даже перестал сопротивляться неизбежному и подумал: пусть будет жеребёнок. Даже похвалил своего жеребца за то, что оказался таким резвым и кобылку покрыл.

Идиотизм, конечно, процветал. Куда мне теперь брюхатая кобыла? В бой на ней не пойдёшь. И Аглае она не нужна будет. Мы же почти постоянно в движении.

Вот был бы у меня какой-нибудь свой угол, домишко, сарай, конюшня – пожалуйста. Ставь туда обоих и говори: плодитесь и размножайтесь на радость хозяину. А сейчас у меня вся недвижимость помещалась в седельные сумки, а конюшня каждое утро снималась с места вместе с армией.

– Так, по-вашему, Платон, французы будут двигаться дальше? – Линар резко повернулся ко мне, и в его голосе наконец появилась злость, которой последние дни почти не было. – Но дальше после Смоленска Вязьма. Потом Москва. Если Наполеон войдёт в Москву, вы хотите сказать, что Россия всё равно не проиграла? Нет. Этого случиться не должно. Просто не должно!

Он уже не рассуждал – спорил, несколько оживляясь. И я был этому даже рад. Последние события давили на него так сильно, что Линар начал проваливаться в какую-то настоящую депрессию. Мы уже почти не видели того нашего корнета, который мог делегировать полномочия, где-то сам покомандовать, спорить, смеяться, проявлять инициативу.