Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Западнее Могилева

23 июля 1812 года

Переход выдался из тех, после которых человек уже не идёт, а переставляет ноги потому, что передняя почему-то должна оказаться впереди задней. И зачем это передней?

Вот… и мысли обычно, когда устанешь сильно, глупые. Впрочем, порой только в этом состоянии и можно спросить самого себя о чём не додумаешься раньше. Вот как ёжики любят друг друга? Если парень залазит сверху, то ему брюшко колет…

Вот сиди теперь и думай, представляй бедных ёжиков, которые меньше всего хотели бы твоего внимания к ним.

И, кстати, ежей тут уйма. В будущем не видел. Это же напасть какая-то. Комаров много, так это понятно, мух… так они уже сопровождают армию, размножаясь по дороге. Но ежей…

– И как тебя угораздило? – причитала Аглая, наблюдая мой… зад.

Она, так уж повелось, единственная, кому я дозволяю смотреть на такое, несомненно интимное место.

– Искупался и присел в траву, – сказал я и тут же понял, насколько же нелепо это звучит.

Сестрица посмотрела на меня с серьёзным, я даже заподозрил, материнским взглядом.

– Олух царя небесного, – всплеснула руками она.

– Он и есть. Но ничего там такого?..

– Насколько я понимаю, нет. Но предлагаю показать всему обчеству егерей, а то и в квартирмейстерство сходить, показать, мало ли, – сказала она.

Некоторое время я молчал, потом мы залились смехом.

– Ну ты… и когда так шутить научилась? – сквозь смех говорил я.

– От кого поведёшься, от того и наберёшься, – сказала она.

Я подхватил девушку, она повалилась в траву, я оказался на ней. Наши глаза встретились…

– Нешта это не по-братски. Слезай с меня, – сказала она, тоже почувствовав, как и я, неловкость.

Тут же слез с Аглаи. Она встала, поправила сарафан и фартук.

Мда… спим рядом, переодеваемся уже в присутствии, вон, при ней голышом могу купаться, а тут… искра.

– Я спросить хотела. Вот Франц… Карл… А я могу быть с ними? И кого лучше?

– Ты же не дурёха. Ни с кем. Но с Францем ещё может быть, пусть он и староват для тебя, но доктор хоть не дворянин, мещанин. Тут проще. А Линар… Нет, тебе другой муж нужен. Подберём, не изволь беспокоиться, – сказал я и обнял красотку.

– Иди уже… братец. Небось болюче сидеть нынче? – усмехнулась она.

Да, было неприятно. И ежа, что удивительно, жалко. Нет, зверёк под моей массой не отправился в свой ежиный рай, выжил. Но стресс, наверное, получил. Ещё бы… лежит он такой в высокой траве, никого не трогает, а тут два полужопия надвигаются… Почти как на нас французы.

– Вот вы где сховались, – запыхавшись, в нашу почти семейную идиллию вмешался Емельян.

Мы тут же расцепили объятья.

– Ты не подумай, мы как брат и…

– Эх, девка… кружишь ты головы, – не слушал меня Емельян.

– Не смей! – тут же я заступился и за Аглаю, и частью за себя самого.

Емельян посмотрел на меня, вслед быстро уходящей Аглае, которая так крутанулась, что её тяжёлая чёрная коса хлестнула Емельяна по щекам.

– Огненная девка, – сказал он, глядя ей вслед. – Не знал бы, что вы с ней… Эх…

– С чем пришёл? – строго спросил я, натягивая штаны.

Да… осмотр требовал моего почти полного неглиже. И был бы я на месте Емели, то и не такое нафантазировал. Впрочем, какие там в его голове любвеобильные ёжики, это только Емельяну известно.

Он ничего не сказал, только опустил передо мной свёрток из грубой холстины. Судя по звуку, внутри находилось что-то железное, тяжёлое и весьма важное.

Мне подумалось, что на таком моменте, если бы мы были в фильме, оператор взял меня крупным планом, а мне надлежало сыграть безмерную радость и предвкушение.

– Нашёл? – спросил я, сразу забыв про исполотый зад.

– Нашёл, – ответил Емельян и присел на корточки, придерживая тесак. – Оббегал всё и всех. Собрал, дорого… вот, нужно быстрее решать, берёшь, али я сбегаю и отдам взад.

Я посмотрел на инструменты… напильник.

– В зад не нужно, – серьёзно сказал я. – Зад, он… это… чувствительное место.

От такого каламбура я бы рассмеялся в голос и заливисто, вот только недоумённая, при этом предельно серьёзная, физиономия Емельяна говорила, что не время веселиться.

Да и мне нужно сконцентрироваться да понять…

Готов ли я к прогрессорству? Не наврежу ли своей стране. Пока моё пребывание даже положительно можно оценить. Если те убитые французы и выведенный из окружения большой отряд можно ещё с кем-то обсудить и подумать о последствиях для войны.

То кому я расскажу, что уже должна была состояться битва под Салтановкой. А мы только вот пришли к ней. И француза не видно, пусть все и говорят, что они должны быть сильно рядом. Я дал время! День? Два? Может, и три.

И вот это очень серьёзно, такие новости, которые очень хотелось бы обсудить у костра. Нельзя.

А что, если я пулю создам, раскрою такой простой секрет, технологию, которую могли бы применять даже в самом начале огнестрельной эпохи… И враг переймёт её. Пусть французская основная база и далеко, за более чем тысячу километров, но они, особенно при Наполеоне, очень продуктивные. Вон и тушёнку должны были изобрести.

Но… я решился. Быть прогрессу. И его можно пробовать даже монетизировать, с выгодой для себя, кроме очевидного – иметь моему отряду возможность поражать противника задолго до того, как тот вовсе подумает заряжать свои ружья.

– Ну? – поторапливал меня Емельян. – Скоро вечерний марш, не успею отдать. И маркитант ждёт.

Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сделал для друга великое дело и теперь намерен содрать с этого друга шкуру.

– Только ты, Платон, сперва не радуйся. Я в Мстиславле из-за твоего железа, части из того, что ты просил, полгорода ногами истоптал. Одно у слесаря брал, другое у часовщика выпросил, третье вообще у какого-то жидка-медника нашёл. Тот меня так ободрал, будто инструмент серебряный.

– Сколько? – спросил я уже осторожнее.

Емельян посмотрел на меня, потом зачем-то на небо, словно именно там была записана назначенная им цена.

– Пять рублей. Серебром, – сказал он наконец и, увидев моё лицо, немедленно вскинул ладонь. – Не начинай. Я себе ни копейки не положил. Хочешь – сам назад в Мстиславль сходи да поторгуйся. Только французов попроси недельку подождать.

– В Мстиславль? Дня два на коне туда, ещё столько же обратно? А когда поймают как дезертира, то скажу, что это ты меня послал. Ты и виноват, – сказал я.

– Пять… или я пошёл. Сам же упрашивал меня найти.

– Пять⁈ – переспросил я и даже сел прямее. – Ты там кузницу купил? Может, три?

– За пять рублей тебе кузнец разве что поклонится. И то, коли у него заказов мало, – проворчал Емельян, разворачивая холстину. – А это всё по отдельности покупалось. За хороший напилок цену ломили, за сверлильце – ещё больше. За маленький молоточек хозяин держался, будто тот ему от покойного батюшки достался. Вот щипцы. Вот шильца. Вот железки твои тонкие. И ещё мастер два раза спрашивал, зачем мне такое понадобилось. Я сказал, зубы себе чинить собираюсь.

Я невольно хмыкнул. На холстине действительно лежало небольшое состояние, если смотреть глазами солдата 1812 года: несколько мелких напильников разной насечки, короткие щипцы, маленький молоток, простое ручное сверлильное приспособление, шила, кусочки стального прутка, пластинки и ещё несколько вещей, назначения которых Емельян, судя по всему, не понимал, но добросовестно скупил по моему описанию.

Ничего изящного, никаких привычных мне тисков, станка, нормального рабочего стола или хотя бы хорошей лампы. Всё кривоватое, ручной работы, с потемневшим железом и рукоятями, отполированными чужими ладонями.

Но для меня это было сокровище.

Я полез в свой мешок. Деньги у меня теперь водились самые разные: русские монеты, несколько иностранных, серебряные безделушки и украшения, попавшие ко мне за последние недели теми путями, о которых лучше было лишний раз не рассуждать. Золотом расплачиваться за такое было глупо, да и привлекать внимание не хотелось, поэтому я отсчитал Емельяну серебром.

Он каждую монету попробовал взглядом, одну зачем-то потёр большим пальцем.

– Не доверяешь? – спросил я.

– Тебе доверяю, – ответил Емельян, пряча деньги. – А деньгам никогда. Деньги, Платон, хуже французов. Те хоть издали видны.

Глаза Емельяна стали какие-то… не такими, алчными. И всё он заработал, и немало. С другой же стороны, пусть Емельяна и освободили от тренировок, чтобы он занимался снабжением нашего отряда, всё равно бегал он много, чтобы удовлетворить мой спрос.

– Тихона позови! Скажи, чтобы к костру у дуба подошёл, я там буду, – крикнул я вслед Емельяну, когда он стал стремительно удаляться от места, куда я привёл Аглаю для медицинского, так сказать, осмотра повреждённой важной части моего тела.

Тихон, как оказалось, рукастый парень. Это он чинил замки к штуцерам, он же и разбирал французские карабины. Починить телегу? Он. Что-то соорудить, например нужник, так тоже Тихон. И нет, не своими руками нередко, а командовал. Берегли егеря, который только недавно вернулся к нам из лазарета, когда его ранение загноилось и рану чистили.

Мысль о пуле не отпускала меня считай что с самого того момента, как я оказался в этом времени. Ну или чуть позже, как только состоялся первый бой с польскими уланами.

Называть её здесь пулей Минье было бы смешно: до самого Минье оставалось почти четыре десятилетия, а объяснять Емельяну или ещё кому, что французский капитан, который ещё, кажется, даже не родился, однажды придумает нечто похожее, я не собирался.

Для себя я называл её именно так – просто потому, что иначе в голове пришлось бы каждый раз произносить длинное «продолговатая пуля конусообразная, с расширяющейся юбкой», может, добавляя для ясности «способная при выстреле надёжнее работать с нарезами». Для человека XXI века одно слово было удобнее.

Проблема состояла в другом: помнить устройство вещи и уметь изготовить её руками – совершенно разные вещи. На картинке всё кажется очевидным. Я ведь даже такой стрелял, было дело.

Казалось, что ничего сложного: свинец, форма, полость в основании, работа пороховых газов, нарезы. Но картинка не объясняет, как заставить кусок мягкого металла стать одинаковым хотя бы два раза подряд, когда у тебя вместо мастерской пень, доска от разбитого ящика, нож, несколько напильников и собственные колени вместо верстака.

Как же не терпелось приступить к производству. Пока ещё и не понимал, что к чему, как я её сделаю, и не расплющит ли ствол, а мне не оторвёт ли руки, эдакому Кулибину. Но не боялся. Как там в народной пословице? Глаза боятся, а руки делают?

«А если руки оторвёт, то у меня останутся только полные страха глаза?» – подумалось мне.

Но вот он, вечер. Уже почти стемнело, армия вновь остановилась, теперь уже для ночлега. Рядом Салтановка, но, по всей видимости, мы её минуем. Не случится тут легендарного боя арьергарда Раевского почти что со всей армией Наполеона, чтобы остальная часть Второй армии смогла уйти и не попасть в окружение французов.

– Сестрица, принеси мне каши сюда, – сказал я, когда другие егеря уже стали обустраиваться, а аромат каши дурманил, так есть хотелось.

В последнее время не до шашлыков. Просто не успеваем их готовить и есть.

Я выбрал место у костра, где было достаточно светло, положил поперёк колен доску…

– Еж… твою ежиху, – ругался я, стараясь так присесть, чтобы было менее болезненно.

Надо же! Голым задом на ежа! И не хочу же никому больше рассказывать в отряде, иначе… Весело будет всем, кроме меня.

– Ты тут чего? – спросил Тихон, подойдя.

– Вспоминай, о чём говорили давеча? – рассматривая инструменты и подготавливая, складывая в горочку свинцовый неликвид, спросил я. – Вспоминай!

– Твой Буян покрыл кобылу Захара, а он об том и не ведает…

– Да не это вспоминай! – мой голос стал заговорщицки тихим. – Авось обойдётся и не понесёт кобыла.

– Надо резать твоего жеребца. А то…

– Пуля… мы будем делать пулю, – поспешил я направить разговор в нужное русло.

А то будет тут вспоминать, что я говорил. Так я перед Тихоном в выражениях не стеснялся. Мог наговорить всякого. Так, шутковать. Уж больно мне нравится реакция парня на шутки, простачка. Издеваюсь над ним? Не думаю. Напротив, мы вместе тренируемся, это мой второй номер. После Аглаи, Потапыча, наверное, Тихон, словно бы сильно младший брат, становится полностью своим.

– Ну… давай! – сказал я, чуть приблизился к разложенным вещам. – Ай! Ежиха – мать его, ежа!

Неприятная, не в самом приличном месте, боль отозвалась резким уколом. Но это не могло меня остановить.

Мы начали возиться. Свинца нашлось достаточно: повреждённые и деформированные пули, обрезки, всякий стрелковый лом в армии долго не залеживался. Материал был привычный, мягкий, податливый, но именно эта податливость теперь раздражала больше всего.

Чуть сильнее сжал щипцами – испортил поверхность. Неровно упёр заготовку – получил перекос. Попытался снять совсем немного лишнего – напильник снял больше, чем хотелось.

– Мать твою… – пробормотал я, рассматривая очередное уродство.

– Ты чего? – спросил Тихон, растирая докрасна глаза.

Ночь… все, ну почти что, кроме караульных, спят. Псина, мой Муха, лежит неподалёку. Но у костра были и другие люди.

Я предупредил их, что может быть громко. Но вот они, уснув без задних ног, не предупредили меня, что громко – это про них. Рядом кто-то захрапел так внезапно и громко, будто выстрелил из фагота. Через несколько секунд из темноты донёсся недовольный голос:

– Савельев! На бок повернись! Лошадей пугаешь!

Храп ненадолго прекратился, потом возобновился уже тональностью ниже.

Я усмехнулся и продолжил работу.

– Платон… я завтра не пройду переход даже один, – взмолился уже за полночь Тихон.

– Понимал бы ты, что мы делаем… Иди спать. Ты всё равно две заготовки свои испортил.

– Ты тоже, – обидчиво сказал Тихон и никуда не пошёл.

Он тут же, казалось, что не успел и лечь, как уснул. Все выматываются. Но если и я лягу спать… Да нет же, может, одна бессонная ночь спасёт мне жизнь и ещё кому-нибудь. И как бы ни пафосно прозвучало… Может, одна ночь на шаг приблизит русскую победу в важнейшей, одной из двух важнейших, русских войн этого века, наряду с Крымской.

Первую заготовку я испортил почти сразу. Мы с Тихоном сделали это синхронно. Вторую тоже. Здесь Тихон опередил меня.

А вот третья уже начала напоминать то, что мне требовалось, но стоило посмотреть на неё сбоку, как становилось видно: симметрией там и не пахло. А симметрия для вращающейся пули была не украшением, а вопросом того, куда она вообще пожелает отправиться после выстрела. Без токарного станка приходилось постоянно поворачивать кусок свинца, смотреть на него против света, проверять шаблоном и снимать металл буквально по чуть-чуть.

Самым мерзким оказалось даже не изготовление формы, а повторяемость. Сделать один удачный экземпляр человек с руками мог почти всегда. Сделать двадцать одинаковых – вот где начиналась промышленная революция, которой вокруг меня пока ещё не существовало.

Я приспособил кусок доски, сделал простейший упор и обмотал часть инструмента кожей, чтобы не резать ладони. Иногда удерживал заготовку щипцами, иногда пальцами через тряпицу.

– А ну иди сюда! – сказал я одному из наших, новобранцу.

– Платон Афанасьевич, я ж по нужде проснулся, – взмолился он.

– Иди сюда! – настаивал я. – Поставь сюда ногу, придави доску.

Нехотя тот поставил.

– Не шевели, – сказал я ему.

– Я и не шевелю, – обиженно ответил тот. – Но до ветру хочется, мочи нет.

– Ты дышишь.

– Так мне теперь и не дышать?

– Минуту можешь. Потом отпущу, – не обращая внимания на молящее выражение лица, строго требовал я.

Нет, не изверг. Ибо к себе, к своему сну, своему отдыху и частью даже и к здоровью относился жертвенно и более сурово.

Егерь посмотрел на меня как на тирана, но дышать, кажется, действительно стал реже.

– Ещё надо в нужник? – спросил я после минут семи работы.

– Надо! – сквозь зубы, терпя, сказал он.

– Ну так чего стоишь?

Того и ветром сдуло. Но молодец, хорошие качества для егеря проявил, не обоссался, когда это делать было ну край как нельзя.

К первым проблескам скорого рассвета у меня появился первый экземпляр, который не хотелось немедленно выбрасывать. Я долго перекатывал его на ладони, проверяя форму, потом сравнил с каналом штуцера и несколько раз прогнал через свои нехитрые мерки. Входить такая пуля должна была свободнее привычной плотной круглой, ради чего всё, собственно, и затевалось, а уже при выстреле – заставить себя работать с нарезами.

По крайней мере, в моей голове всё происходило именно так.

В действительности же меня ожидал чёрный порох, оружие двухвековой давности и изделие, которое я только что выточил на коленке.

– Если оно не заработает, прекращаю дурью маяться, – бурчал я, понимая, что день у меня будет особенно сложный.

Лагерь подымался. Арьергард готовился к новому переходу, а я валился с ног.

Глава 21

Западнее Могилева.

23 июля 1812 года.

День действительно был сложный. Мало того, что я был мертвецки уставшим, хотя и этого немало, но еще и ожидание большого события продолжало держать в напряжении. Должно же быть сражение, может, и самое крупное из тех локальных боев, что уже случались в этой войне.

День выиграли… В иной реальности уже дрались бы с французами, предоставляя возможность большей части русской Второй армии уходить на соединение с Первой армией Барклая-де-Толли. Но нет…

И сколько я ни думал, не мог найти объяснения таким изменениям истории. Причина – мои действия. Какие? Вот тут хоть как-то объяснить происходящее можно, прибегнув к фантазии.

А что, если Мюрата взорвали? Ну, расставляли же мы растяжки. Или среди поляков кого-то убили важного, ну, во время той стычки на дороге, сразу после моего пробуждения. Еще более вероятной причиной того, почему история уже меняется, пусть и не кардинально, может быть то, что мы взяли шпионов и важные сведения не попали французскому командованию в руки.

Так что… нужно продолжать в том же духе, гляди, так и Москву не придется французам отдавать. Может, в этом моя миссия? Кого бы спросить.

Но не весь день мои мысли были поглощены поиском ответов. Было чем заниматься, прогоняя прочь и усталость, и сонливость. Тренировки никто не отменял, а как только получалось, я тут же принимался за производство пуль.

Подключил к этому еще и Тихона с Ефимом. Есть образец, не отстрелянный, конечно, не пробовал, но для уверенных первых испытаний нужно куда как больше пуль, чем одна.

Вот и работали. Сперва на биваках делали заготовки и по максимуму из того, что требовало особой усидчивости и концентрации. А уже потом, сидя в телегах, во время переходов, дорабатывали, как могли. Я так приноровился, что получалось утоньшать даже юбку пули во время движения. Тем более что здесь, ближе к Могилеву, дороги были вполне сносными, ровными.

– Ну, с Богом, – сказал я и после искренне перекрестился.

– Уверен? – спросил меня Тихон, но потом рукой махнул. – Кого я спрашиваю.

Я дождался, когда окончательно стемнело. Для лагеря это не значило, что вдруг становилось тихо, напротив, еще громче, чем во время переходов. Все же то самое недолгое время, когда можно отдохнуть, поесть, перекинуться историями, если настроение не такое, как обычно, – не печально-удручающее и упадническое.

Кто-то и стреляет. Причем нередко солдаты, а зачастую и не по своей воле, идут в леса пострелять. Не тренируются, а на охоту. Уток, диких гусей, тетеревов, да и косуль, лосей, зубров и кабанов, как правило, немало. Нередко получается добыть «присмак», как некоторые называют такое дополнение к рациону.

Конечно, вся армия, арьергард не ломится вдруг в лес. Это одиночные вылазки. Но на выстрелы «охотников» уже никто не обращает внимания.

Безобразие чистой воды. Могут же и враги прийти, стрелять, а дежурная рота и бровью не поведет, чтобы отреагировать. Только бы подобные мысли не приходили в голову французам.

– Бери два штуцера и пошли, чего застыл, как статуя, у которой нету… разумения порядка.

– Ты хотел не о порядке сказать, – проявил догадливость Тихон.

Между тем мы взяли штуцеры и отошли туда, где уже отрабатывали стрельбу наши новобранцы, откуда не раздавались выстрелы охотников, ну и куда, по моим наблюдениям, не ходят по нужде наши соседи. А то еще не хватало кого в потемках пристрелить.

За пикетом начинался редкий перелесок, дальше стоял сыроватый луг, а у его края торчал старый пень, весь изрытый пулями.

– Куда это? – остановил нас зычный голос. – А! Енто ты, Белявин? Чего? Молодого тренировать ведешь, али чего иного?

– Ты на что намечаешь, рыло? – взбесился Тихон.

Я и не понял, чего он так взъелся на безобидный вопрос.

– Ты кого рылом?.. – караульный начал вскидывать ружье.

– А ну, охолони! – приказал я, вспоминая, как этого солдата зовут. Так-то мы уже многих из соседей знаем. – Ты чего, Иван? Свои же. Пострелять идем. Штуцеры чинили весь день и ночь, нужно опробовать.

– Да видел я, как вы ковырялись в телегах. Весь честной люд солдатский ногами, а вы как баре, – сказал солдат.

Я подумал, залез в карман и выудил оттуда своеобразный бутерброд, завернутый в тряпицу. Это был сухарь с небольшим ломтиком солонины на нем.

– На! Подъешь. А то сердитый шибко, – сказал я, протягивая лакомство.

Для голодного или недоедающего – истинно лакомство.

– Вот за то Христос спаси, – резко поменялся в настроении служивый.

Не дожидаясь продолжения разговора, я ускорился в сторону импровизированного полигона.

– Зря ты так… Сегодня есть у нас, а завтра и сухаря ни у кого не допросишься, коли не будет, – пробурчал Тихон.

Я остановился, он, как шел, так и ударился о преграду в виде моей спины.

– Ты стал шибко разговорчивым, – сказал я Тихону, смотря прямо ему в глаза.

Он отвел взгляд, стушевался.

– Прощения просим.

– Давай делом займемся. Сильно важно то, что сейчас может произойти. Вдруг неправильно, ствол разорвет да руки оторвет?

– Может? – испуганно спросил он.

– Все может, – ответил я.

Скоро я встал у дерева, в метрах ста от пня, у которого сейчас колдовал Тихон. Он выставлял на ветке лучину. В темноте пень плохо был виден, особенно с относительно дальнего расстояния.

Поймал себя на мысли, что стрелять мне совершенно не хочется.

До этого эксперимент был интересной инженерной задачей. Теперь же штуцер лежал в моих руках, возле щеки находилась казённая часть, а внутри ствола сидело нечто, сделанное человеком, который несколько часов назад удерживал заготовку сапогом товарища.

Да, пулю я загнал в ствол. Да она и сама туда словно провалилась. Пыжом ее уплотнил, скорее чтобы не выпала, когда ствол мог чуть опуститься. Готов…

– Сделал! – прокричал Тихон, бегом возвращаясь ко мне.

Сердце стало выдавать барабанную дробь. И не совсем понятно, что стучали барабаны: атаку или отступление. Тут выбор был за мной.

– Давай я, Платон. Твои руки ценныя, голова разумная, – сказал мой напарник.

– Или в седло, спаситель, – пробурчал я.

Это только мой выбор, не чей иной. Моя затея, моё и исполнение.

– Вот сейчас и выясним, насколько я умный, – сказал я, вскидывая штуцер.

Не выстрелил… Мысли прогнать не мог и сконцентрироваться.

С другой стороны, для таких испытаний человечество придумало пленных. Почему я не обратился с такой просьбой к нашему капитану-гарлапану. Впрочем, он же не командует, он поорет, не дает слова вставить и ускакал по делам. Словно бы выполнил свою службу.

Мысль была циничная, но совершенно искренняя. Но я понимал, что циников на этой войне не так и много. Да и не хотелось мне козырять изобретением, даже если оно, а на это я надеялся всем сердцем, удачное.

Французские пленные где-то имелись. После последних стычек их набралось немного, кого-то уже отправили дальше в тыл, несколько человек наверняка находились при штабах. Только представить себе разговор с дежурным офицером было нетрудно.

«Господин поручик, не дадите ли мне одного француза? Я хочу проверить, не разорвёт ли мне штуцер», – фантазировал я разговор.

«Да бери, не жалко. Пусть разорвет руку вон тому французскому майору!» – ответили бы мне.

Нет! Нереально. Хотя для человека из будущего подобное и звучит почти нормально. Лучше же чужого…

Я ещё раз осмотрел оружие, отвёл лицо, потом мысленно выругал себя за трусость. Наконец поднял штуцер, упёр приклад в плечо и навёл ствол на тускло подсвеченную почти угасшей на ветру лучиной массу пня.Палец лёг на спуск. Несколько секунд ничего не происходило.

– Ну же…

Выстрел расколол ночь.

Вспышка ослепила меня на миг, дым ударил в лицо, а приклад так саданул в плечо, что я невольно отступил на шаг и едва не выронил оружие.

– Ах ты ж…

Часовой, который, по всей видимости, покинул свой пост, оказавшийся неподалёку, засмеялся.

– Попал хоть? – крикнул он.

– Сейчас тебя поставлю – узнаем! Иди на караул! – огрызнулся я, потирая плечо.

– Не тебе меня учить, – огрызнулся он.

Я посмотрел на оружие. Штуцер был цел. Это уже можно считать хорошей новостью.

Я подождал, пока рассеется дым, затем, с предвкушением, подошёл к пню. В темноте рассмотреть попадание оказалось непросто, пришлось присесть и едва ли не носом водить по расщеплённому дереву. След наконец нашёлся – и оказался вовсе не там, где я ожидал.

Пуля пришла заметно в сторону. Не катастрофа. Но и не чудо-оружие.

– Попал? – следом бежал Тихон.

– Рядом, – нехотя ответил я.

Не триумф, а жаль. Впрочем, руки-то у меня тряслись, волнение было такое, что я бы, пользуйся трёхлинейкой, из нее мог промазать.

Я вернулся к месту выстрела и долго осматривал штуцер. По ощущениям отдача действительно показалась жёстче привычной, хотя теперь, когда первый испуг прошёл, я уже не был уверен, что дело именно в пуле.

Возможно, я просто плохо вложил приклад, ожидая неприятностей и невольно напрягшись перед выстрелом. Гораздо интереснее было другое: судя по тому, что удалось понять после осмотра, пуля нарезы всё-таки восприняла, но сделала это не так ровно, как хотелось.

И причина, кажется, была у меня перед глазами.

Моя «идеально круглая» работа оказалась идеальной только в свете костра и после четырёх часов усталости. Небольшая неравномерность формы, незаметная глазу на ладони, при вращении превращалась уже в настоящий порок. Кроме того, основание первой пули получилось грубоватым, а внутренняя часть – явно не настолько ровной, как требовалось.

С другой же стороны, пуля вошла в пень мощно, почти его прошила, что стало понятно, когда я при помощи небольшого топорика этот пень почти что разобрал на составляющие. И такая убойная сила была куда как больше, чем от круглой пули, нынче применяемой для стрельбы из нарезного оружия.

Такие пули я тоже собрал, вернее, Тихон выковыривал их из пня. Пригодится свинец еще.

Вот теперь мне действительно стало интересно. Потенциал есть, точно. Испытание можно признать перспективным.

– Идем, – уже удаляясь от места, махнул я рукой своему товарищу.

– И мне пострелять не дашь? – словно малое дите, спрашивал Тихон.

– Пока нет. Но будет нам еще… чую, что скоро не только ты такими пользоваться будешь, – сказал я.

Азарт к изобретению возвращался. Теперь уже казалось, что произошел-таки триумф, вот только пока что некому чепчики и картузы в небо бросать, приветствуя меня, триумфатора такого.

Я вернулся в лагерь.

– Живой? – спросил Емельян, увидев меня. – Думал, что…

– К твоему огорчению.

– Тогда чего рожа такая? Недовольная? – спросил он.

К нам подходили и другие егеря. Многим было интересно, чем же мы в узком кругу так долго занимались и почему я не спал ночь. Подробностей, кроме тех, кто помогал мне пулю изготавливать, кроме Ефима и Тихона, никто и не знал. И пока не нужно.

– Ты спрашиваешь, почему я такой грустный? Так пять рублей жалко, что тебе отдал, – нашелся я, что ответить.

Емельян расхохотался и ушёл.

– Крохобор! – бросил я ему вслед, потом посмотрел на егерей. – Что? Спать неохота? Отжиматься будем и качать живот?

Как ветром сдуло. Только и усмехнулся, насколько стало вокруг пустынно. Все хотели спать больше, чем даже утолить свое любопытство. А это уже говорит о том, что люди устают очень сильно.

Я снова сел возле угасающего костра.

– Тихон, давай ко мне. И Ефима позови. Час смогу еще поработать, потом свалюсь в сон. А вы чтобы продолжали. Ночью прошлой выспались, поди, – сказал я.

Через некоторое время работа пошла иначе. Первый экземпляр был попыткой вспомнить картинку из будущего. Второй становился уже результатом выстрела.

Может, меня не только сильно в плечо приложило, но и голове досталось так, что там сложились все картины в одну? Стало понятнее, за счёт чего происходит выстрел, как пуля ложится в ствол, как вылетает из него…

Я начал внимательнее следить за одинаковостью заготовок, браковал то, что раньше счёл бы пригодным, чаще останавливался и проверял форму, а главное – перестал торопиться. Несколько раз приходилось начинать сначала, потому что малейший перекос, который для обычного куска свинца ничего не значил, для вращающейся пули мог решить слишком многое.

Лагерь постепенно засыпал.

Сначала стихли разговоры. Потом где-то совсем рядом кто-то долго искал потерянную ложку и обвинял в краже товарища, пока не обнаружил её у себя за голенищем. Чуть позже из темноты выбрался полусонный егерь в одной рубахе, постоял, соображая, в какую сторону нужник, ошибся направлением, получил от часового выразительное пожелание и побрёл обратно.

За телегами негромко ржала лошадь. Кто-то всё ещё храпел. Кто-то во сне разговаривал с матерью.

Я отвлекся на этот шум. Встал, чтобы скорее чуть размять ноги, подошел к парню, так настойчиво звавшему маму. Молодой. На вид так и шестнадцать лет, не больше. Один из наших небоевых, возница повозки.

Пока не боевых. Парня откормить нужно было бы хоть немного. Дохлый, как тростинка, еще и немного долговязый, ростом таким, что в егеря, которые чаще невысокие, попал словно бы случайно. Хотя… случайно и попал.

Отдавали же нам в отряд, доводя его число до сотни, «неликвид» или окруженцев, что уже хорошо, но и смутьяны были, которых уже по пару раз били… Жестко причем. Не хотели подчиняться, а жрать требовали. Воспитываем, как умеем.

Я, сделав несколько упражнений, разогнав кровь, вновь принялся за работу. Сон? Днем помирал, так спать хотелось, вечером на ходу дремал. А сейчас словно бы рукой сняло. Или это перевозбуждение от осознания пользы для меня и моих близких такого изобретения?

А я сидел над куском доски и чувствовал себя человеком, который решил устроить маленькую промышленную революцию при помощи напильника стоимостью в половину солдатского состояния.

Около полуночи появилась Аглая.

Она была сонная, растрёпанная, поверх рубахи накинула что-то тёплое и шла ко мне босыми ногами, осторожно выбирая место между спящими людьми. Остановившись рядом, несколько секунд молча смотрела, как я вожу напильником по очередной заготовке.