Текст книги "Солдат Отечества 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Еще двое присели рядом.

– Платон, мы отвели телеги. Там поляна, даже стол стоит и навес из бревен сделан, по-людски для путников. Но дальше ходу нет, только лес, бурелом.

– Твою дивизию… – сказал я.

Получается, что сами и попали в ловушку? Растерянность накатила, как цунами, сложно было не потерять бдительность, не проявить панику. Иначе те, кто смотрит на меня, запаникуют вдвойне.

– Первого не бить, – тихо приказал я. – Пропустим голову. Офицера ищите. После моего выстрела – остальные. Может, и бить не будем, а пропустим.

Гул усиливался. Уже слышалось фырканье лошадей, бряцание металла, отдельные голоса. Пыль показалась раньше всадников. Я приложился щекой к прикладу и поймал просвет между деревьями. Сейчас. Еще немного.

На дорогу вылетел первый всадник. Пика. Шапка. Следом второй. Еще несколько.

Я несколько секунд смотрел, не веря глазам, а потом опустил штуцер.

– Фу ты, нелегкая… Черти станичные.

– Да чтобы их бесы забрали! – надрывным голосом, что вот-вот расплачется, сказала Аглая. И она тут, егоза. Раненых бросила.

Донцы. Хотелось, на самом деле, даже и пальнуть. Так, для острастки, чтобы честных людей не пугали на торговом тракте.

Облегчение оказалось таким сильным, что я вдруг широко улыбнулся и сплюнул себе под ноги. Полсотни казаков промчались по дороге быстро и удивительно стройно, совершенно не соответствуя расхожему представлению о станичниках, способных только лететь на неприятеля шумной толпой.

Шли по двое, дистанцию держали, оружие было под рукой. Передовые заметили нас почти сразу, да и чего уже было скрываться. Один повернул голову, другой что-то крикнул, третий поднял руку. Останавливаться они не стали – очевидно, имели собственную задачу и торопились. Уже проезжая мимо, один казак показал пальцами на моего Буяна и одобрительно поднял большой палец.

Буян, между прочим, получил от меня серьезный хлопок по ляжке, когда я спешивался, но вместо того, чтобы уйти вместе с остальными лошадьми, остался рядом. Стоял теперь в нескольких шагах, недовольно дергал ухом и смотрел на меня так, словно хотел сказать, что хозяин опять устроил какую-то глупость.

Когда топот казачьих коней начал удаляться, из леса показалась Аглая.

– Сперва смотреть надо, кто идет, а после уж тревожить! Не дрова везем. Болезных растрепало изрядно, – отчитывала она.

– Ага. Сейчас еще арьергард впереди выставим, пушки на флангах поставим и генеральный штаб при каждой телеге заведем, – огрызнулся я, убирая штуцер. – Смотрели же полчаса как назад. Смотрели же?

Это уже я обратился к Ефиму.

– Как есть! – с выпученными глазами сказал он, тут же трижды осенив себя крестом. – Не было никого, господин… барин…

– Отставить! – засмеялся я. – Еще барином и господином меня не называли. Беду накличешь. Еще услышит какой дворянин.

– Ты зубы-то, братец, не скаль. Капитана чуть из телеги не выкинуло. Коли случилось бы, то все…

Вот тут ответить было нечего. Но лучше перебдеть, как говорится.

Мы снова выбрались на тракт. И наконец-то… Через час увидели русскую пехоту.

Сначала над дорогой показалась пыль, затем отдельные всадники, потом длинная колонна. Шли неспешно, но не беспорядочно. И именно это первым бросилось в глаза. Мы только что вырвались из боя, потеряли людей, несколько часов ожидали погони и внутренне все еще бежали.

Здесь никто не бежал. Батальоны двигались своим установленным шагом, офицеры ехали рядом, солдаты несли ружья привычно, будто за спиной не находилась армия Наполеона. Усталость, конечно, была видна. Люди понурили головы, мундиры покрывала дорожная пыль, у некоторых сапоги были перевязаны тряпками, но строй оставался строем.

Это был русский арьергард генерала Раевского.

Мы догнали его уже далеко за полдень, когда части остановились на короткий отдых. По дороге нам еще дважды попадались казаки, метавшиеся назад и вперед. Теперь стало понятно, что они выполняли разведывательную службу, проверяя, не устремились ли французы следом.

Впрочем, преследовать арьергард по такой дороге неприятелю тоже было бы непросто и небезопасно. Тут находилась уже не горстка измотанных солдат, которую можно нагнать и раздавить одним кавалерийским наскоком, а организованные русские части. Наверное, не меньше дивизии, а может, и корпус даже.

Если французы сунутся вперед без артиллерии и достаточных сил, Раевский наверняка найдет способ объяснить им ошибку. Да и французы не были двужильными. Они тоже дрались, маршировали, хоронили своих, искали продовольствие и подтягивали отставших. Иногда я ловил себя на том, что думаю о наполеоновской армии как о какой-то машине, способной двигаться круглые сутки. Нет. Там тоже были люди.

Нас пропустили, между прочим, даже не спросив документов, кто мы такие, откуда. Вот так пристанет к армии какой агент, шпион, и пожалуйста… Все же выведает.

А не обратить ли мне внимание на подобное? Зная французов и то, что они очень любили всякого рода шпионские игры, не удивлюсь, если тут, в армии Багратиона, будет как бы не с десяток шпионов. Впрочем, пока недосуг их отлавливать. Намного важнее стоят насущные вопросы.

А еще и неприятное открытие ждало нас почти сразу, как только мы догнали русский арьергард.

Глава 6

Между Бобруйском и Рогачевым

16 июля 1812 года

Свой обоз мы нашли. Те самые телеги, которые ушли вперед до начала последнего боя, благополучно добрались до арьергарда. Вместе с ними находились наши самые молодые бойцы и те, кого заранее отправили сопровождать имущество.

А вот Потапыча, Захара и других егерей не было. Я объехал обоз дважды. Глупо. Как будто со второго раза люди могли появиться. Не появились.

– Кто такие? – окликнули нас со стороны дороги.

Там стоял пикет, а наш обоз располагался сразу перед ним. Словно бы не впускали на территорию бивака арьергарда.

К нам подошли два офицера. Один совсем молодой, едва ли старше меня нынешнего, второй постарше, с усталым лицом и густыми бакенбардами. Молодой держался прямо и старался выглядеть сурово, но взгляд постоянно уходил на наши телеги. Кровь на повязках раненых была видна издалека.

Кто мог из бойцов, сидели, другие и лежа, не имея сил привстать, озирались, как могли. Но лица, только что носившие маски скорби и боли, просияли. Дошли… никто не умер. Это, на самом деле, даже причина, чтобы поставить свечку в церкви. И не промену это сделать, время только пусть было бы чуть больше. И вряд ли походные церкви разворачиваются во время марша.

Между тем, процесс нашего осмотра офицерами закончился и требовательные взгляды ждали ответа.

– Из сводного полка, что отход прикрывал, – ответил я, придерживая Буяна и посмотрев на обоих офицеров.

И только произнеся это, понял, насколько горько прозвучал голос. Почти как упрек.

«Мы там упирали, чтобы вы имели чуть больше возможностей уйти,» – вот так читались мои слова и тон, с которыми я их произнес.

Оправдываться не хотелось, от слова «совсем». Да, так оно и было. Мы там умирали. Из усиленного полка, собранного пусть и больше штатной численности солдат, выжило…

Да и не понятно, сколько выжило. По тракту из тех пехотинцев, что смогли избежать участи быть пленёнными, или убитыми, никто из них не передвигался. Сколько сейчас их в лесах? Одному Богу известно. Но точно – куда как меньше от первоначального состава заслона.

Молодой офицер тоже услышал этот посыл. На мгновение отвел глаза, сжал губы, словно хотел что-то сказать, но промолчал. А я вдруг решил, что стесняться мне нечего. Нас действительно оставили прикрывать отход.

Целый сводный полк бросили под удар французов с задачей, которая почти не предполагала возвращения. Да, это война. Да, кто-то обязан держать неприятеля, пока остальные отходят. Да, возможно, именно благодаря этому сейчас передо мной спокойно сидят возле дороги сотни русских солдат. Все правильно. Только правильность решения никак не отменяла того, что за нее заплатили настоящими людьми.

Михайло Скороход… какая героическая смерть у этого большого, во всех смыслах, человека! Кто оценит? Вряд ли. Ну если только я не напишу книгу, статью, стихотворение, хотя последнее слабо вериться, что может выстрелить. Не менее фантастичным в данных реалиях кажется и сама идея писательства. Но с чем черт не шутит…

– Так это ваши телеги нас по полудни нагнали? – спросил старший офицер, явно решив разрядить повисшее напряжение, и кивнул в сторону обоза. – Богато живете. И еще… Не знал бы кто вы, приказал бы выпороть шпицрутенами солдат, что грубят моим подчиненным.

Я посмотрел в сторону нашего молодняка. Уважительно посмотрел. У них тут, оказывается была своя война – за наше имущество. И они, судя по всему, бой этот выиграли. С характером ребятки, значит и воины из них получатся, как надо. В Париж зайдут уже матерыми вояками.

– Жили мы и богаче, – ответил я и невесело усмехнулся. – Французы часть имущества себе оставили. Кровью полили они своей этот скарб наш. Такой вот размен… телегу добра за пару десятков жизней врага. Я был и дальне менялся бы так.

Уголок рта старшего офицера дернулся. Молодой офицер тем временем подошел к ближайшей телеге, заглянул внутрь и увидел капитанские эполеты. Лицо его сразу изменилось.

– Лазарет здесь не развернут, – сказал он уже совсем другим голосом, без прежней показной суровости. – Но проходите дальше. Я пошлю за медиком. Пусть раненых посмотрят.

Он задержался возле Журавлевича, несколько секунд всматривался в его бледное лицо и наконец тихо спросил:

– Капитан? – прозвучал глупый вопрос.

Видно же, что знаки отличия капитанские. Или он посчитал, что мы переодели солдата в капитанский мундир. Да тут, у Журовлевича, даже морда-лицо холеное, бритое, усы залихватски подкручены. Такие усы солдату не положены. Не уставом, а здравым смыслом.

– Капитан, – подтвердил я.

Офицер помолчал, потом посмотрел сначала на меня, затем снова на неподвижно лежавшего Журавлевича.

– Я слышал… – неуверенно начал он и запнулся. – Слышал, что в том сводном полку даже капитана оставили на полк. Это бесчест…

Фразу он не закончил.

– А ну, подпоручик, прекращайте раскисать, как кисейная барышня. И о чести меньше рассуждайте на войне… – одернул своего подчиненного другой офицер, по старше, бывший капитаном.

Впервые я увидел человека, которому было стыдно за то, что он остался жив. Наверное, он понимал разумом, что ни в чем не виноват. Ему приказали отходить – он отходил. Нашим приказали прикрывать – мы прикрывали. Так работает армия. Только благородное воспитание молодого дворянина плохо уживалось с этой арифметикой. Кто-то уходил, потому что другой оставался умирать. Я не стал облегчать ему совесть. Не из жестокости. Просто у меня самого сейчас не было для этого сил.

Да и зачем демонстрировать и свою эрудицию и вовсе затевать пространные беседы. Устали мы…

Нас пропустили дальше, и вскоре, да буквально в метрах полстах, мы встретились со своими. Теми, кто не участвовал в последнем бою и выводил обоз еще до того, как мы приготовились встречать французов.

Радость встречи получилась странной. Люди сначала улыбались, хлопали друг друга по плечам, задавали вопросы сразу по трое, а потом начинали считать, заглядывать нам, прежде всего мне и Тихону, за спины, словно бы там прятались другие бойцы нашего отряда. Нет больше вернувшихся.

Вот тогда улыбки исчезли. Один смотрел мне за спину, другой подошел к последнему всаднику, словно надеялся, что следом из-за поворота появятся остальные. Не появились.

– А много наших полегло? – спросил наконец один из молодых, переступив с ноги на ногу и все еще поглядывая на дорогу.

Ему вряд ли было больше семнадцати. Один из тех пленных, что прибились к нашему отряду. Самых младших мы тогда отправили с обозом, и сейчас я впервые подумал, что, возможно, именно этим спас им жизнь. Все вокруг замолчали. Я попытался вспомнить. Кого видел мертвым. Кого раненым. Кто остался. Кто ушел с Потапычем. После боя память представляла собой какой-то разбитый сундук, содержимое которого перемешали.

– Точно не скажу, – ответил я после паузы, потерев ладонью лицо. – Десяток видел сам. Может, больше. Раненых вот привезли. Потапыч ранен, но ушел по реке с Захаром и егерями. Если все получилось, еще встретимся.

Парень молча кивнул, но легче ему не стало. Мне тоже.

– Даст Бог еще многие вернутся. Больше половины, точно живыми оставаться должны, – сказал я.

Потом усмехнулся, одновременно в животе заурчало.

– А что? И костра не развели? Кулеша не сварили? – с долей юмора, но все равно прозвучало, как упрек, спросил я.

– Господин младший унтер-офицер, так мы же стали только на час… но есть нарезанное сало, солонина, вода с уксусом, как учили вы. Принести? – отозвался один из них.

– Неси… и не только мне. Аглаю и Ефима ставим на довольствие, – сказал я.

И вот только я куснул сала… Как… И именно во время набитого едой моего рта к повозкам почти бегом подошел лекарь. Невысокий, сухой, не старый, но лет тридцати точно, что по нынешним временам, чуть больше, чем такой же возраст в будущем.

Он был с закатанными рукавами и пятнами крови на переднике. Судя по виду, нашими ранеными сегодня ему предстояло заниматься далеко не впервые. Он даже не поздоровался. Отодвинул Ефима, наклонился над первым солдатом, сунул пальцы под повязку, осмотрел лицо, затем перешел ко второму.

– Кто перевязывал? – резко спросил лекарь, не отрывая взгляда от раны.

Аглая поднялась с края телеги и вытерла ладони о и без того испачканный сарафан. Она тоже жевала, но быстро проглотила, словно бы с едой еще и образовавшийся ком в горле. Сестрица растерялась. Да и мужик в переднике выглядел грозно. Еще и кровь… Антуражно.

– Я, барин, – немного настороженно ответила она.

Лекарь обернулся, посмотрел на нее, потом снова на повязку, словно не поверил услышанному.

– Ты? – переспросил он. – Ля баба?

Ля баба! Вот юморист.

– Я, – уже тверже повторила Аглая.

Так еще и подбоченилась, носик свой задрала. Что? Уже и «ля бабой» не хочет быть? Дамочка? Но, и вправду, знай наших! Пришел тут немчик, явно с акцентом ведь разговаривает. И не понять с каким больше: с немецким или французским. И «ля» ему не так, и все ему «ля» не эдак?

А ведь повязки были сделаны очень даже профессионально.

– Господин доктор, – решил и я «две копейки» свои свои вставить. – Перевязки осуществлялась под вражескими пулями, почти на поле боя, потом в движении, так как уходя от противника не имели возможности надолго останавливаться.

– Это еще что? – он пристально посмотрел на меня. – Ви… ты… ля мужик…

– Солдат, ваше благородие… – рявкнул я.

– Не до тебя… солдат… – он снова посмотрел на Аглаю.

И нет, не было в этом взгляде похоти, чисто мужского интереса. А вот профессиональный был.

– Где училясь? – поинтересовался лекарь, нахмурившись. —

Аглая растерялась, но он уже развязывал повязку на бедре и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Впрочьем, чего спрашивать. Где бабе учиться? Травниц? Шептуня?

– Какие-то травы знаю, барин, – призналась Аглая, внимательно наблюдая за его руками. – Шептать учили, так. Но то, как господь сподвигнет. Не всегда и выходит. Видать, грешна.

– Травы мне сейчас без надобности, – буркнул лекарь и снял верхний слой ткани. – А шептать… дикость непросвещённая.

Я невольно отвернулся. Отошел в сторону. Нужно бы и себя посмотреть. Доктору есть чем заняться. И я бы указал двум его помощникам, вроде и солдатам, но тоже в фартуках и с пятнами крови. Вот они жадно пожирали Аглаю похотливыми взглядами.

– Остолопи! Чего встать? – рявкнул на своих помощников доктор.

Те быстро встрепенулись и стали больше, как по мне, суетиться, чем помогать.

Я присел на край телеги, подложив сперва под спину узлы с тряпьем и подставив сундук. Разделся до рубахи.

Рана выглядела хуже, чем несколько часов назад. Края распухли, кожа вокруг потемнела, но свежей крови почти не было. Тряпка, которой я ранее зажимал рану прилипла к мясу. С одной стороны, хоть не так идет кровь, хотя и сочится немного, но с другой… это же тряпку сдирать нужно будет. И не фигурально «с мясом», а само что не на есть взаправду.

Лекарь бросил взгляд на меня, хмыкнул, еще немного осмотрел повреждение и вдруг снова посмотрел на Аглаю.

– А вот руки у тебя откуда? Баба! – спросил он уже с явным интересом.

Аглая не поняла и даже посмотрела на собственные ладони.

– Какие руки?

– Такие, – нетерпеливо пояснил лекарь, показывая на повязку. – Повязку кто показал наклядывать? Ему. Почему не сделать?

Он указал на меня рукой.

Она посмотрела на меня. Вот только этого мне не хватало.

– Братец, – сказала Аглая и кивнула в мою сторону. – Он сказал, что нужно сперва остальных бойцов, что это как его… сортировка. Тяжелых сперва, потом других.

Лекарь медленно перевел взгляд на меня и несколько секунд изучал так внимательно, будто у меня на лбу должно было быть написано объяснение.

– Вы лекарь? Травник? Или шептун? – наконец спросил он.

Хотелось сказать, кого можно назвать «шептуном» в моем понимании. Человека, который неприличные запахи производит. Еле сдержался.

– Нет, – ответил я. – Не травник и не шептун.

– Фельдшер? – продолжил он допрос, прищурившись.

– Нет.

– Тогда кто? Поркуа лезеть в дело не ваш? – чуть ли не кричал он.

– Долгая история, – вздохнул я, понимая, что объяснять сейчас устройство моей прежней жизни точно не собираюсь.

– Не любить долгие истории, – раздраженно отрезал лекарь. – Ждать!

И тут же потерял ко мне всякий интерес.

Он уже перешел к Журавлевичу. Положил ладонь ему на лоб, приподнял веко, проверил пульс, затем осторожно осмотрел повязку. Лицо лекаря стало серьезнее, а движения – быстрее и аккуратнее.

– Этого первым, – коротко приказал он, обернувшись к стоявшим рядом солдатам.

Двое солдат в фартуках, больше похожих на раздельщиков мяса, развернули плотное полотно, служившее носилками.

– Осторожно! Голову держи, болван! – тут же рявкнул на одного из них лекарь. – Не мешок с мукой тащишь.

Капитана начали перекладывать, и он вдруг застонал. Все вокруг замерли. Глаза Журавлевича приоткрылись. Сначала взгляд был пустым, совершенно ничего не понимающим. Потом он увидел склонившегося лекаря, перевел глаза на Аглаю и наконец нашел меня. Губы шевельнулись, но звука я сперва не услышал. Пришлось наклониться почти к самому его лицу.

– Тебя! – бросил мне недовольно доктор.

– Что? – тихо спросил я, но тут же понял, что капитан глазами показывал на меня, демонстрируя желание что-то сказать.

Несколько секунд капитан собирал силы.

– Полк… – едва слышно выдохнул он.

Всего одно слово. Я понял.

– Вышли, ваше благородие, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – Мало кто остался. Но кто-то в лес убег.

Врать не хотелось. Но и рассказывать сейчас, сколько людей осталось возле Березины, тоже.

– Мы вышли. Французов задержали. Армия ушла, – добавил я, не отводя от капитана взгляда.

Журавлевич смотрел на меня. Не знаю, поверил ли. Потом едва заметно кивнул, и глаза снова закрылись.

– Не помер, – раздраженно сказал немец, заметив наши лица, и махнул рукой солдатам. – И не собираться нынча. Если будеть стоять над ним, как вороны, быстрее не поправится. Понесли!

Капитана унесли. Следом старшего унтер-офицера, потом Емельяна. Я смотрел, как одного за другим наших людей снимают с телеги, и только сейчас почувствовал, насколько устал. Все. Доехали. Хотя бы эти. Хотя бы пока.

Но радость не приходила. Телега пустела, а рядом стояли ребята, которые продолжали смотреть на дорогу за нашими спинами. Они ждали Потапыча, Захара, егерей. Тех, кто ушел по Березине. И я смотрел туда вместе с ними.

Дорога оставалась пустой. Но недолго…

Удивительно, но мы были не последними из тех, кто прорывался из предыдущего русского лагеря в Бобруйске. Уже когда мы находились здесь, рядом со своими телегами, к лагерю прибыли казаки. С ними десятка два солдат, из тех, линейных, которые мужественно стояли на холме по центру и после принимали рукопашный бой.

Я был рад этому. Но где мои боевые товарищи?

Я смотрел, как моя сестренка работает рядом с пришедшим доктором, и не мог отделаться от мысли, что девчонке бы учиться. Вот действительно учиться. Можно сказать, что у нее талант к врачеванию. Крови не боится, не теряется, руки не дрожат, а главное – чувствуется в ней и эмпатия, настоящее сочувствие к раненым.

И опять же вот она, закономерность нынешнего времени, в котором женщине невозможно стать, например, хирургом. Максимум повитуха, травница, помощница при ком-нибудь, и то если очень повезет. А ведь сколько таких талантов просто пропадет потому, что человек родился не того пола?

Начать работать в эту сторону? Прослыть в истории первым борцом за истинные права женщин? Нет, увольте. Мне бы самому пока стать хоть кем-то.

«Эй! Где там кто? Мы пришли! Награды наши несите!» – вот так я хотел прокричать во все свое луженое горло.

Неужели и в этот раз мы окажемся незамеченными? Ну не может в жизни быть одномоментно столько несправедливости. И я не только о себе, я обо всех героев, что что приняли заведомо смертельный бой.

От авторов:

От автора ТОП – 50! – Завершенный цикл.

Попаданец. Магия смерти требует крови! Завоевание престола? Берите ВЫШЕ!

Гримуар тёмного лорда – /work/334020