Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Хофбург.

28 апреля 1727 года.

Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская смотрела на собравшихся взглядом тигрицы. Не придворной дамы, не вдовствующей императрицы, не женщины, привыкшей десятилетиями скрывать чувства за церемониалом, улыбками и бесконечными правилами венского двора, – тигрицы. Загнанной, окружённой и потому особенно опасной. Казалось, ещё одно неосторожное слово – и она действительно вцепится кому-нибудь из послов или вельмож в горло.

Только один раз её взгляд заметно изменился – когда коснулся русского посла. Жёсткость осталась, но была вынуждена уступить место осторожности. Александр Иванович Румянцев это заметил, как замечал почти всё происходившее сегодня в тронном зале.

Ему не требовалось особенного тщеславия, чтобы понимать своё положение. Как ни прискорбно было признавать это австрийской вдовствующей императрице, происходившее сейчас в Вене в значительной мере должно было закончиться именно тем, какое слово скажет Российская империя.

Жаль только, что не он скажет. Сценарий спектакля знал Румянцев, он, к его сожалению – статист. Но если главную роль играл бы кто-то другой, а не тот, что будет это делать сегодня, то – да, обида была бы очень сильна. Того же Остермана не потерпел бы уже. Но тут такой актерище появится в самый неожиданный для абсолютного большинства присутствующих и в самый неожиданный момент, скорее всего. Такой талант, что куда там Румянцеву.

Сам зал, вернее одна из парадных палат Леопольдинского крыла Хофбурга, словно нарочно был создан для того, чтобы напоминать посетителю, где именно он находится. До государей нельзя было просто дойти – к ним следовало приближаться.

Комната за комнатой, передняя за передней, через караулы, камергеров, лакеев и церемониймейстеров; каждый следующий порог означал, что его позволено переступить человеку более высокого ранга, чем предыдущий.

Пространство дворца само превращалось в придворную иерархию. И еще недавно это было свидетельством силы и могущества австрийских Габсбургов. Но сейчас…

Мирная конференция, которую запросила вдовствующая императрица и Председатель Регенского Совета при императрице Марии Терезии, девчонке чуть старше десяти лет, была криком отчаяния. Военные заявили, что после поражения от пруссаков, они просто не в состоянии защитить все направления атак Фридриха Вильгельма.

Обвинения сыпались в сторону фельдмаршала Евгения Савойского, который повел почти две дивизии, причем наиболее боеспособные к Дунаю на усиление, и без того сильных, русских. Мол, именно этих сил и не достает, чтобы сдержать все направления.

Ведь немалая часть австрийских войск еще и на Рейне стояла. Там французы начинают движение. Часть сил потрачено на усиление гарнизонов в Северной Италии. А после поражения от турок под Белградом, австрийцы так и не восполнили свои силы. Слишком неожиданно случилось убийство императора Карла, который разрабатывал программу усиления армии на десять лет вперед.

Прусские войска могут ударить по Праге, могут и на саму Вену пойти быстрым маршем. Или соединиться с силами Баварии, которая только готовится вступить в антиавстрийскую коалицию, выставив претензии на трон Священной Римской империи.

Так что вдовствующая императрица пошла на унижение. И пруссаки сперва не хотели отправлять своего посла на такое мероприятие. Не о чем им договариваться. Но все же прусский посланник здесь. И не для переговоров, а для того, чтобы его монарх смог вдоволь насладиться растерянностью и унижением Вены.

Румянцев посмотрел на потолок. Он все сравнивал увиденный им Зимний дворец в Петербурге и Хогбург. И все говорило, что русский дворцовый ансамбль был невероятен, выигрывал во всем. Правда Версаль бы посмотреть, как там.

Здесь же высоко над головами терялся расписной потолок, тяжёлые портьеры глушили шаги, золочёная резьба ловила свет множества свечей, а над возвышением висел балдахин – старый и понятный каждому европейскому дипломату знак того, что именно отсюда исходит власть.

В обычное время всё это подавляло. Посланник какого-нибудь мелкого немецкого князя, пройдя через анфиладу и оказавшись перед императорским троном, должен был особенно остро почувствовать собственную незначительность.

Сегодня происходило обратное. Золота было столько же, стража стояла столь же неподвижно, церемониал соблюдался столь же ревниво, но за великолепием слишком хорошо чувствовалась тревога. Словно огромный Хофбург всеми своими залами, гербами, балдахинами, шпалерами и портретами предков пытался доказать собравшимся, что Габсбурги по-прежнему велики. А необходимость что-либо доказывать уже сама по себе являлась дурным признаком.

Румянцева обхаживали. Ему улыбались, его приглашали, угощали, ему нашёптывали комплименты на балах, передавали записки и обещали выгодные знакомства.

Доходило до откровенно смешного: однажды ему попытались подсунуть в постель молоденькую австрийскую красавицу, настолько старательно изображавшую случайность своего появления, что Румянцеву пришлось приложить немалые усилия, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Он чувствовал себя хозяином положения, и в некотором смысле сегодня русский посол обладал большей властью, чем абсолютное большинство людей, собравшихся в парадной палате венского дворца великого дома Габсбургов.

Великого…

Румянцев мысленно задержался на этом слове. Когда-то оно не требовало пояснений. Габсбурги. Одного имени было достаточно: императоры, короли, эрцгерцоги, владетели земель, разбросанных от Нидерландов до Дуная, род, веками превращавший брачные контракты в оружие не менее действенное, чем пушки и полки. Другие династии завоёвывали провинции, Габсбурги умели ещё и жениться на них. Теперь всё изменилось.

Как бы ни старалась императрица, как бы ни поддерживали её военачальники, как бы ни убеждал окружающих Евгений Савойский, что Австрия всё ещё способна сражаться, после поражения от прусского короля на венском троне стало неуютно.

Поражение, возможно, было не столь страшным и сокрушительным, каким его представляли в Берлине и Париже. Военные последствия можно было исправить: армия не исчезла, казна ещё не была пуста, провинции продолжали платить налоги, у Австрии оставались полки, крепости, генералы и союзники. Но существовали поражения армии, а существовали поражения репутации. Вторые иногда оказывались опаснее.

А тут еще и эта конференция. С врагом можно говорить только на поле боя и то через залпы пушек.

Десятилетнюю Марию Терезию поспешили короновать. Слишком поспешили. Хотели прекратить кривотолки, показать всей Европе, что власть существует, престол занят, порядок наследования не обсуждается, а всякий желающий воспользоваться смертью Карла VI столкнётся не с растерянным двором, а с законной государыней.

Получилось почти наоборот. Торопливость выдала страх, и церемония, призванная продемонстрировать силу Габсбургов, заставила многих задуматься, почему Габсбурги так отчаянно спешат эту силу доказывать. Словно короновали не наследницу одной из величайших держав Европы, а где-то в тайном подвале разбойники наскоро делили добычу и торопились назвать своего атамана королём, пока не пришли настоящие хозяева. Для венского двора подобное сравнение было бы смертельным оскорблением, но именно такие оскорбления теперь всё чаще звучали шёпотом.

Елизавета Кристина это понимала. Она защищала дочь, и в этом ей нельзя было отказать. В ней была та особенная хищная решимость, которая появляется у матери, когда опасность приближается к её детям. Но Империя была не ребёнком. Её нельзя было прижать к груди, нельзя было закрыть собой от прусских штыков, французского золота, баварских притязаний и десятков князей, внезапно вспомнивших старые договоры, древние права и ещё более древние обиды. Елизавета Кристина могла защищать своих детей, но защитить огромную Империю она не умела.

Она терялась на такой вершине власти. Оглядывалась, была подвержена влиянию. Жить постоянно в подготовке к замужеству, в кротком воспитании, даже в унижении… Даже сильный характер Елизаветы Кристины смягчался.

Румянцев перевёл взгляд на иностранцев. Вот уж кого недостатка уверенности в себе сегодня не мучил.

Французов представлял Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришельё. Одного имени хватало, чтобы заставить многих при венском дворе насторожиться, хотя знаменитый кардинал приходился ему лишь двоюродным прадедом.

Молодой герцог успел приобрести в Европе репутацию человека, для которого дуэль, любовная интрига и дипломатическая комбинация были лишь разными способами развлечься. Он уже не раз сидел в Бастилии, пережил скандалы, которые погубили бы карьеру человека с менее громкой фамилией, и теперь представлял Францию с такой непринуждённостью, словно вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому занятию.

Красивый, ухоженный, безукоризненно одетый, он смотрел на австрийцев с той особенной вежливостью, за которой совершенно не требовалось прятать презрение – достаточно было дать собеседнику самому его почувствовать.

Такой выбор посла был обусловлен тем, что Франция искала конфликта, скандала. И Решелье был готов на то, чтобы посидеть, если уж придется, даже и австрийской тюрьме. Авантюрист по натуре, а не серьезный дипломат, с которым можно решать судьбоносные вопросы.

Неподалёку держался Франсуа-Луи де Пем, сеньор де Сен-Сафорен. В отличие от Ришельё он почти не производил впечатления человека, о котором будут рассказывать придворные сплетни. Пожилой швейцарец, много лет служивший британской короне, не нуждался ни в блеске, ни в знаменитой фамилии.

Он слишком долго занимался европейской политикой, слишком хорошо знал Вену и слишком давно был знаком с принцем Евгением Савойским. Там, где Ришельё улыбался и заставлял противника гадать, не смеются ли над ним, Сен-Сафорен предпочитал слушать. Румянцев именно поэтому считал британца опаснее француза. Красавца замечают сразу. Старика, молча стоящего возле стены, – не всегда.

И такой выбор англов так же о многом говорил, кто умел «читать» дипломатию. Англичане оставляли себе пути для маневра. С уст Сен-Сафорена не будет произнесено ничего уничижительного, воинственного. Он слушает…

История, впрочем, обладала своеобразным чувством юмора. Француз и британец могли недолюбливать друг друга, Пруссия поглядывала на обоих с подозрением, мелкие германские дворы опасались всех сразу, но сегодня их интересы удивительным образом сходились в одном: Австрия должна уступить.

Каждый хотел своего, каждый был готов после этого снова сцепиться с остальными, однако ослабевший Габсбургский дом представлялся слишком удобной добычей, чтобы позволить ему спокойно оправиться от удара.

И только русский посол не спешил отрезать себе кусок. Именно это нервировало Вену сильнее всего.

Тишина в зале становилась всё тяжелее, и прусский посол решил её нарушить. Это был барон Фридрих-Вильгельм фон дер Танн-Грумбков.

Вопреки протоколам и элементарному придворному этикету. Но он, истово ненавидящий Австрию и католиков, преданный королю так, что даже взял имя монарха себе, готовый умереть тут же, в Вене, чтобы только проявить преданность. Он не из тех людей, что готовы слушать.

– Ваше Императорское Величество, – начал он и выдержал короткую паузу, – рискуя показаться человеком бестактным, позволю себе напомнить: мы, подданные короля Фридриха Вильгельма, чрезвычайно ценим время, дисциплину и откровенность.

Румянцев едва заметно поднял бровь. Это было даже не хамство – хамство иногда могло быть изящным. Это было пошло, грубо и настолько демонстративно бестактно, что поморщился даже Ришельё. Причём француз сделал это с таким выражением, словно его оскорбила не дерзость пруссака, а недостаток вкуса, с которым она была высказана. Сен-Сафорен только чуть опустил веки.

Ещё совсем недавно прусский посланник не осмелился бы разговаривать в таком тоне не только с императорской четой. Он десять раз подумал бы, прежде чем позволить подобное в разговоре с любым достаточно влиятельным австрийским вельможей. Но победа меняет людей. Особенно первая большая победа. Она ударила пруссакам в голову крепче вина. Король и его подданные словно разом решили, что наступил новый век и Пруссия уже заняла в нём то место, которое прежде принадлежало старым великим державам.

Головокружение от успеха дошло даже до Потсдама – до того самого двора, чья скупость давно стала предметом насмешек, где считали деньги, презирали излишества, а королевская бережливость казалась французам почти болезнью и некоторым немецким князьям – неприличием. И этот самый двор после победы разразился праздником такого размаха, какого Прусское королевство не видело за всю свою не слишком долгую историю. Берлин праздновал, Потсдам праздновал, офицеры пили за короля, газеты писали о славе прусского оружия, а дипломаты внезапно обнаружили у себя спины настолько прямые, словно каждый лично командовал победившими батальонами. Теперь один из них стоял в Вене, перед Габсбургами, и требовал не тратить его время.

Наступила мёртвая тишина. Все взгляды обратились к двум тронам: большому, на котором сидел маленький человек, и стоявшему рядом, чуть меньшему, предназначенному для взрослой женщины. Хотя и сама Елизавета Кристина была невысока, худощава и сейчас казалась почти хрупкой.

Мария Терезия медленно подняла глаза на прусского посла. Десятилетняя девочка. Королева Венгрии, королева Богемии, эрцгерцогиня Австрии, наследница земель, ради которых уже начинали точить ножи едва ли не во всех европейских столицах. Дочь погибшего императора Карла VI. Она посмотрела на пруссака грозно – настолько грозно, насколько вообще способен посмотреть десятилетний ребёнок на взрослого мужчину, который только что намеренно оскорбил её мать, её двор и её корону.

Вышло немного комично. Ришельё усмехнулся.

Негромко, почти беззвучно, лишь уголком губ, но достаточно. Румянцев увидел, как один из австрийских вельмож побелел, другой отвернулся, а третий сжал рукоять парадной шпаги так, что побелели костяшки пальцев. Француз заметил и это. На мгновение его улыбка стала чуть шире, словно возможность быть заколотым посреди Хофбурга показалась ему не угрозой, а превосходным завершением и без того занятного утра.

И на одно страшное мгновение русский посол почти поверил, что дипломатическая конференция закончится прямо здесь – сталью, кровью и телом герцога де Ришельё на паркете, а следом, возможно, и прусского посла.

Что ж, это даже несколько упростило бы переговоры.

Румянцев подавил улыбку. Нет, сегодня австрийцы никого не заколют. Им слишком нужна была помощь тех, кого они ненавидели, и в этом заключалось настоящее унижение. Австрия понимала: войны, скорее всего, уже не избежать. Она хотела другого – времени. Всего лишь времени. Года, а может быть, даже нескольких месяцев, чтобы собрать полки, пополнить казну, укрепить крепости, договориться с теми, с кем ещё вчера считали унизительным договариваться, разобраться с наследованием и показать провинциям, что Вена всё ещё Вена, а Габсбурги всё ещё Габсбурги.

Именно ради этого сюда в спешке пригласили представителей великих европейских держав. Официально – для переговоров, возможно, даже для конференции, для мирного разрешения возникших противоречий. Красивые слова. Но с каждой минутой становилось всё очевиднее, что никакой настоящей конференции может не получиться. Получится торг – грубый и безжалостный. Каждый присутствующий уже мысленно подсчитывал, сколько стоит слабость Австрии. Пруссия хотела одного, Франция – другого, Британия стремилась не позволить континенту сложиться в сочетание, опасное для неё самой, у немецких князей были собственные аппетиты, и у каждой державы находились старые претензии, новые интересы и очень своевременно обнаруженные юридические основания требовать именно сейчас именно то, что ей хотелось получить.

И среди всего этого дипломатического зверинца русский посол молчал. Румянцев мог себе это позволить, потому что Россия пока ничего не просила.

Именно это беспокоило собравшихся сильнее всего.

Европа уже начинала привыкать к тому, что новая Россия предпочитала не кричать о своих намерениях заранее. Когда Петербург молчал, это вовсе не означало, что у него нет замыслов. Порой это означало лишь то, что русские ещё не решили, какую цену назначить за собственное участие.

Румянцев медленно оглядел зал. Пруссак стоял с вызывающе прямой спиной. Ришельё сохранял ту лёгкую улыбку, с которой, вероятно, одинаково удобно было входить в спальню замужней женщины и на переговоры о разделе чужой державы. Сен-Сафорен молчал и наблюдал. Австрийские вельможи кипели от бессильной ярости. Елизавета Кристина защищала дочь одним взглядом, а маленькая Мария Терезия сидела под тяжестью короны, которая была слишком велика для десятилетней девочки.

Никто из них ещё не знал, что в это самое утро далеко на юго-востоке два фрегата под турецкими флагами уже вошли в Босфор. Что над Константинополем поднимается дым, что горят янычарские казармы, что русская агентура привела в движение давно подготовленные силы, а русский адмирал готовит флот к атаке. Они не знали, что день, начавшийся для европейских дипломатов спором о наследстве Габсбургов, очень скоро может принести известие, после которого им придётся заново пересчитать всю Европу.

Потому что если русский флот войдёт в Константинополь, а русский солдат ступит на улицы Царьграда уже не как налётчик, не как временный победитель и даже не как гость, вопрос о том, кто в Европе сегодня силён, а кто слаб, придётся задавать заново.

– Вы ведете себя вызывающе, – не стерпела вдовствующая императрица.

Стоящие рядом с ней военные испытали то, что можно было бы назвать «испанский стыд».

– Да что вы? Разве же я сказал, что это спектакль? Что императрица… Пруссия не поддержала прагматические санкции, не готова принимать императрицу… женщину… ребенка.

– Вы пользуетесь тем, что я дала слово и сто с вами ничего не случится… Но…

– Нарушите слово? – усмехнулся барон, бывший готовым к этому.

Он даже хотел оказаться мученником.

* * *

Глава 12

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Некоторое время мы простояли за закрытыми дверями, словно непрошеные гости, которых не желали пускать в зал. На самом деле всё было ровно наоборот. Еще какие желанные. Спасители, я бы сказал. Главные актеры этого Марлезонского балета.

Это была наша, а точнее – моя задумка. Уж не знаю, насколько точно я просчитал эффект от столь эксцентричного появления. Признаться, немного нервничал. Всё же я привык, когда цифры сходятся, когда прибыль или хотя бы убыток можно посчитать, а результат сложного предприятия – разложить по столбцам и получить в конце более-менее понятный итог.

Политика же, особенно большая, европейская, слишком часто напоминала игру, где половина участников прячет карты в рукавах, другая половина меняет правила по ходу партии, а кто-нибудь третий непременно пытается опрокинуть стол.

– Это не суд. Это судилище, – негромко, но с явным возмущением произнесла Маша и недовольно повела плечом, прислушиваясь к приглушённым голосам за массивными двустворчатыми дверями. – Что вообще позволяет себе этот пруссак? Я буду рада, если мы проучим его.

– Проучим… игра только начинается, любовь моя. Еще только начало войны, – отвечал я. – Ты в порядке? Извини, что втянул. Но ты – императрица Византийская. Теперь тоже игрок.

– Все хорошо. Я рада быть рядом и полезной тебе, – ответила она, но было слышно, что некоторое волнение присутствует у Маши.

Я повернул голову и посмотрел на свою умницу и красавицу жену. Почти что византийскую императрицу, между прочим. Сегодня она выглядела именно так, как должна была выглядеть женщина, способная одним своим появлением заставить придворных дам на следующий же день бежать к портным.

– Именно судилище, – согласился я, кивнув. – Только судят они сейчас не человека. Целую империю делят, причём желательно без её согласия. Хотя и Кристина виновата.

– Елизавета Кристина?

– Кристина… Елизавета у меня одна. И дай Бог, чтобы она присмотрела на Мишей, – сказал я.

– Я больше рассчитываю, что за няньку останется Наташа. Твоя младшая дочь – это нечто. Такая красавица!

Это да… Я даже расплылся в улыбке.

А там, за дверями, действительно судили Австрию. Точнее – всю Священную Римскую империю германской нации, насколько вообще можно было судить это странное государственное образование, состоявшее из множества земель, княжеств, епископств, вольных городов и владений, связанных друг с другом столь замысловато, что разобраться во всём этом мог либо немецкий юрист, либо человек с чудовищным количеством свободного времени.

Сама империя, конечно, отнюдь не являлась пушистым и ласковым зверьком, которого сейчас несправедливо обижали злые соседи. За свою историю Габсбурги наворотили столько, пролили столько чужой крови и столь многим наступили на горло, что даже русским князьям и царям было бы непросто с ними соревноваться. Если бы государства судили по всей совокупности совершённых за столетия грехов, Священной Римской империи впору было бы готовить не адвоката, а палача.

Вот только политика так не работает. В политике существуют прежде всего интересы собственного государства. Не мораль. Не гуманность. Не личные симпатии монархов друг к другу. Всё это имеет значение ровно до того момента, пока не начинает противоречить интересам державы.

А России сейчас было крайне важно, чтобы Священная Римская империя продолжала существовать. Может быть, не в прежнем масштабе. Возможно, без большей части Северной Италии, а уж тем более без Южной, на которую у меня имелись собственные виды. Но существовать она должна, потому что альтернатива мне совершенно не нравилась.

Специальные службы исправно докладывали: прусский милитаризм уже сейчас – отнюдь не пустой звук. Фридрих Вильгельм получил свою первую большую победу, и это было гораздо важнее нескольких тысяч убитых, раненых и взятых в плен австрийцев.

Селезия, которую он прямо сейчас берет под свою руку – это очень развитый регион, густонаселенный, причем не так уж не лояльный к Пруссии. Присоедини к королевству еще и Саксонию с Богемией, и мы получаем еще одно мощного Левиафана. Оно нам надо?

Возможно, Кристина, вдовствующая императрица, и юная Мария Терезия ещё не до конца понимали психологическое значение случившегося в Силезии. А я смотрел именно с этой стороны. Ещё недавно Пруссия казалась выскочкой, государством, которое огромная и могущественная империя Габсбургов при необходимости раздавит одним движением. Но король создал армию, способную побеждать. И теперь, после первой серьёзной победы, Пруссия неизбежно начнёт расти – политически, экономически, территориально.

А разве, получив Силезию, она остановится? Скажет: всё, господа, добрались до того, о чём ещё недавно не смели мечтать, теперь складываем оружие и начинаем жить мирно? Не бывает такого.

И дело здесь даже не в пруссаках или германцах. Любое государство, почувствовав силу и убедившись, что сила приносит выгоду, начинает искать возможность применить её снова. Россия ничем не лучше. Если бы сейчас каким-то чудом удалось договориться всем со всеми и подписать нечто вроде будущего Священного союза, разве я приказал бы резко сократить армию, закрыть строящиеся военные заводы и отправить инженеров выращивать капусту? Нет. Максимум треть рекрутов отпустил бы на вольные хлеба. И то лишь для того, чтобы следом набрать новых и продолжить готовить их уже к следующей войне.

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне прямо в глаза и обхватила мою руку обеими ладонями. Руки у неё были изящные, красивые, но отнюдь не хрупкие. Я прекрасно знал, сколько характера скрывается за этой внешней женственностью.

– Как же я счастлива, – неожиданно сказала она, и на её губах появилась такая тёплая улыбка, что на несколько мгновений вся европейская политика вместе с Пруссией, Австрией и Священной Римской империей отправилась куда-то очень далеко.

– Ну будет тебе, – ответил я, усмехнулся и чуть крепче сжал её пальцы. – Нашла время ласки начинать. Там за дверью Европу делят, а ты мне семейное счастье устраиваешь.

И тут в голове мелькнула настолько озорная мысль, что я сам себе удивился. Не заметил даже, как принялся глазами искать поблизости какую-нибудь приоткрытую дверь. Было бы весьма символично отметиться в столице ближайшего русского союзника небольшим грехопадением. Хотя какое, собственно, грехопадение между законными мужем и женой?

Идею пришлось отринуть. С сожалением. Заодно я снова подумал о том, что сразу после нашего прибытия отдал Христофору Антоновичу Миниху распоряжение начинать подготовку к коронации меня и моей супруги венцами Восточной Римской империи.

Я поставил Миниха генерал-губернатором Царьграда. Только он, по моему мнению сможет и порядок навести и, если придется, дать военный отпор. Жесткий, но, что мне импонирует, до крайности рациональный. Еще инженер. Нам нужно укрепить Царьград максимально. Того и гляди, а французы свой флот пошлют, в попытке повторить наш план десанта.

– Может, уже пора войти? – спросила Маша, заметив, куда именно я смотрю, и тут же прищурилась. – И даже не думай. Я тебя знаю. Не время для супружеских игр.

– Вот что значит долгий брак, – вздохнул я. – Уже и помечтать спокойно человеку не дают.

– Долгий?

– Для меня два года с тобой, как целая вечность бесконечного счастья.

– Ну будет…

Она тихо фыркнула, но почти сразу снова посмотрела на двери.

– Так всё-таки идём?

– А тебе не терпится показать всем своё византийское платье? – спросил я и демонстративно оглядел супругу с головы до ног.

Маша мгновенно посмотрела на меня с подозрением и поправила лёгкую складку на рукаве.

– Издеваешься, да? Между прочим, это была твоя идея – облачить меня в такое. Оно совершенно не по моде. Ни по-французски, ни по-польски, ни по-русски.

Я приобнял супругу и провёл ладонью по лёгкой ткани рукава. Платье действительно выглядело необычно. Оно не было зажато чудовищным корсетом и не раздувалось по бокам громоздкими конструкциями, превращавшими женщину в красиво украшенный предмет мебели.

Тонкая светлая ткань мягко ложилась по фигуре, поверх неё шли широкие полосы золотого шитья, а пояс, ворот и края рукавов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Рубины давали глубокие красные вспышки, сапфиры – холодные синие, бриллианты ловили свет свечей и возвращали его десятками искр. Украшений было много. Очень много.

На другой женщине подобный наряд мог бы показаться безвкусной демонстрацией богатства. На Маше он выглядел почти вызывающе – и именно поэтому подходил идеально. Сегодня она должна была не просто сопровождать русского государя. Она должна была заставить весь венский двор увидеть в ней будущую василиссу.

– Мода, моя дорогая, – сказал я, поправляя на её плече ткань, – это то, что создают люди, на которых смотрят остальные. Особенно сильные люди. Вспомни: при дворах всё чаще отказываются от этих громоздких сооружений под платьями. Молодых барышень уже выводят в свет в более лёгких нарядах. А ведь мы с тобой немало приложили к этому руку. Почему? Потому что на нас смотрят. Потому что мы сильны. Мне уже рассказывали, что даже в Париже отдельные дамы появляются в похожих одеяниях и весьма впечатляют двор Людовика.

– Значит, через несколько лет все будут ходить как я? – спросила Маша, и её прежнее недовольство платьем заметно уменьшилось.

– Нет, ну не по-византийски. Это все же сильный отсыл к истории. А по-русски, для балов с вальсом, обязательно, – ответил я совершенно серьёзно. – Через несколько лет все будут уверять, что сами это придумали.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но почти сразу смех исчез: за дверями снова раздался громкий голос прусского посланника. Барон Танн-Грумбков распалялся всё сильнее. Победа пруссаков придала ему такую уверенность, словно лично он командовал полками, заряжал пушки и собственноручно обращал австрийцев в бегство.

Иногда доносился другой голос – спокойнее, мягче, куда осторожнее. Ришелье. Француз не торопился присоединяться к прусскому триумфу слишком открыто. И правильно делал. Французская дипломатия сейчас находилась в гораздо более тонком положении. Франции было выгодно ослабление Габсбургов, но превращение Пруссии в новую огромную силу в центре Европы Парижу тоже вряд ли требовалось. Поэтому герцог больше слушал, иногда задавал короткие вопросы и позволял пруссаку самому загонять себя всё дальше.

Соседняя дверь приоткрылась. Из неё показался камердинер. Судя по тому, как быстро он нашёл меня глазами, искал именно нас.

– Ваше Императорское Величество, – произнёс он на вполне сносном русском, хотя с заметным немецким акцентом, и низко поклонился. Выпрямившись, он на мгновение бросил тревожный взгляд на двери тронного зала. – Не будет ли вам угодно сейчас присоединиться к высокому собранию?

О как. Это прозвучало почти как просьба о помощи. Кристина, пусть и не напрямую, сейчас просила меня войти, потому что там, за дверями, австрийскую честь, достоинство, а заодно и дипломатию уже топтали кованым прусским сапогом.

– Ещё немного, братец, – ответил я по-русски, хотя вполне мог перейти на немецкий. Увидев, как вытянулось лицо камердинера, я всё-таки пожалел человека и добавил: – Совсем немного. Не бойся, Австрию без нас пока не разделят.

Камердинер слабо улыбнулся, поклонился, но уходить не стал. Он прекрасно понимал, что нужно Австрии. А вот что нужно России, ему знать было совершенно необязательно.

Мирная конференция, которую затеяла Кристина, сама по себе была идеей спорной. Ещё недавно эта женщина постоянно оставалась в тени мужа и большой политикой почти не занималась. Теперь она решила собрать в Вене представителей держав и попытаться остановить конфликт буквально тогда, когда только-только загрохотали пушки.

С Россией эту инициативу толком не согласовали, но самое главное – время выбрали отвратительно. Сначала нужно было хотя бы один раз устоять. Не обязательно победить. Просто не проиграть. Показать, что австрийская армия ещё способна драться. И только после этого садиться за стол переговоров. Тогда за тобой стоит сила. А сейчас за Кристиной стояло поражение и армия, которой все переставали бояться.

Меня раздражало ещё и другое. Австрия, совсем недавно стремившаяся играть в нашем союзе первым номером, теперь превращалась даже не во второй номер, а в ребёнка, за которым родители приходят в школу разбираться после очередной драки. Ну что же. Если уж приходится забирать хулигана из школы, почему бы по дороге не объяснить ему правила поведения?

Я снова прислушался. Голос Танн-Грумбкова стал отчётливее.