Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Москва.

9 мая 1727 года.

Новый Императорский Московский дворец казался чуждым зданием в старом купеческом городе. Пока ещё казался. Москва пусть и не такими масштабными проектами и не с такой скоростью, как Петербург или Севастополь, но всё же преображалась прямо на глазах.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев поймал себя на мысли, что ещё недавно воспринимал Первопрестольную совсем иначе. Все эти усадьбы, кривые улицы, дворы за высокими заборами, бесконечные церкви, теснота Китай-города – всё напоминало о прежней России, той, которая уже никогда не вернётся.

Но теперь сквозь старую Москву буквально прорастала новая, и происходило это не только в людях, одежде или экипажах на улицах. Менялся сам камень. Менялась основа, мысли, сердце и душа страны.

Становилась ли она хуже? Спорный вопрос, на который обязательно найдутся те, кто скажет, что есть нечто потерянное, что изменилось раз и навсегда и смахнет слезу по этому «нечто».

Но ребенок, который в детстве был одним, обязательно меняется по мере взросления. И вот уже не мальчик, а мужчина. Он помнит, как оно было, он может идеализировать детство, но не вернется туда никогда, даже если бы и появилась возможность. Он другой, его изменила и внешняя среда, и родители упустили то воспитание, которое считали единственно верным.

Нужно ли отпускать такого ребенка? Если он успешен, живет в радости и открытыми глазами смотрит в будущее, то конечно же никто и ничто не остановит его на пути.

Так и Россия. Она сохранила память, и даже больше, многое в характере, от своих родителей, от Московской Руси. Но она взрослее, успешнее, образование и рвется вперед, чтобы наверняка жить лучше, богаче и славнее, чем старые родители.

И многое сохраняли. Особенно Неплюеву нравилось, что новые московские здания отличались от петербургских. Иностранные архитекторы, в огромном количестве работавшие теперь в русских городах, совершенствовали своё искусство и одновременно сами понемногу становились другими.

Их заставляли присматриваться к русским традициям, спорить с заказчиками, учитывать климат, снег, привычки и вкусы людей. В итоге рождалось нечто странное, порой даже чрезмерное, но уже узнаваемо своё.

Классицизм соседствовал с русскими кровлями, каменные фасады венчались куполообразными завершениями, античные колонны уживались с металлическими крестами и башнями, в которых без труда угадывалось родство с кремлёвскими. Иногда всё это напоминало химеру, словно кто-то решил скрестить ежа с собакой, но Неплюев понимал: собственный стиль именно так и появляется – через ошибки, споры и попытки перестать бездумно копировать чужое.

В Московском императорском дворце, где канцлер пребывал сейчас, эту грань, кажется, уже нащупали. По первоначальному замыслу дворец должен был образовать огромный прямоугольник, но пока возвели только корпус, обращённый к Москве-реке, неподалёку от Преображенского приказа. Это был Кремль, узнаваемые контуры, правда оборонительных функций дворец не имел.

Издали он чем-то напоминал увеличенную в несколько раз кремлёвскую стену, только прорезанную высокими окнами. По углам поднимались башни, отдалённо похожие на Спасскую, но более лёгкие и изящные. Всё было сделано настолько тонко, что Неплюев признавался самому себе: будь побольше подобных зданий в Петербурге, возможно, и город на Неве нравился бы ему сильнее, а частые перемены погоды, дожди и периодически возникающий запах болота раздражали бы меньше.

Он прибыл в Москву уже как неделю назад, смог ознакомится и с реализацией плана строительства, поругать, уволить, взять на работу других… Действовать в своей манере, быстро и решительно, без сантиментов. Не выполнено? При этом есть тот, кто может исполнить? Замена, не взирая ни на что.

Некоторые уже говорили, что государь, смягчаясь с возрастом, поставил канцлером настоящего голодного Цербера, пасть которого разгрызет любого. И если была бы возможность этого голодного накормить, использовать привычные методы… Неплюев не брал взяток, а еще и старался, если только не в ущерб делам, таких вот «кормильцев» наказать.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев и министр экономики Пётр Иванович Скорняков уверенно, по-петровски широко шагая, направлялись в большой зал для совещаний. Сейчас здесь должно было состояться собрание, но всего три дня назад итальянская оперная труппа давала вполне приличный спектакль.

Неплюев уже видел, как умеют работать в Петербургском Большом театре, и мог оценить профессионализм артистов. Государь вообще неожиданно много вкладывал в театры: стал фактически шефом петербургского, вложил собственные деньги в московский. Большие, между прочим, деньги. Впрочем, император платил огромные деньги не только артистам и архитекторам.

Своему канцлеру Пётр положил такое жалованье, что Иван Иванович считал унизительным даже думать о возможности где-то своровать. Зачем? Определённая доля от прибыли государства по указу императора шла на содержание высших чиновников, и только официальное жалованье канцлера при десятимиллионной расчётной прибыли казны – цифре, которую сам Неплюев считал намеренно заниженной, – составляло триста тысяч рублей ежегодно.

Деньги выплачивались помесячно, к ним добавлялась императорская премия дважды в год, но с ней всё было сложнее. Пётр Алексеевич прямо объяснил: премия положена только тогда, когда сам император видит, насколько рьяно работает канцлер и насколько эффективно действуют подчинённые ему министерства. Получалось забавно и страшновато: государь платил столько, что воровать становилось глупо, а за безделье можно было лишиться суммы, которой иной дворянин не видел за всю жизнь.

Иван Иванович рьяно выполнял свою работу. Он видел в службе смысл жизни. Не понимая до сих пор, почему государь выбрал его канцлером, Неплюев и себе, и государю, и всему обществу показывал, как можно работать. И уже замечали это, понимали

И всё же сейчас Неплюев с удовольствием обменял бы московское совещание на Царьград. Там проходили события действительно великие – венчание русского императора и его супруги на ромейский венец. Отголоски события только-только достигли Москвы и явно еще не успели порадовать Петербург. Фельдъегерская служба показывает чудеса скорости доставки информации.

Марью Дмитриевну Кантемир Иван Иванович не просто уважал, или почитал, как свою императрицу. В этом уважении присутствовало что-то личное, хотя самому себе он не всегда хотел в том признаваться.

Неплюев за всю жизнь почти не встречал настолько сильных личностей в юбках. А еще и женщину, которая умно и самоотверженно умеет работать, управлять мужчинами. Ну и персону от искусства.

Сам он искусство любил не особенно, хотя в последнее время старательно изображал интерес, пытаясь избавиться от навешенного на него клише прямолинейного солдафона и бесчувственного чурбана. Но даже он не мог не признать, сколько императрица сделала для русского искусства, прежде всего живописи, сколько сил отдала просвещению, школам и университетам.

К тому же Марья Дмитриевна была поразительно красивой женщиной и разительно отличалась от тех жён, которые были у Петра до неё. Неплюев даже представить себе не мог ситуацию, в которой она решила бы потешить похоть и посмотреть на другого мужчину, что себе позволяла Екатерина.

Возможно, именно эту преданность и верность он ценил в ней больше всего. Впрочем, сейчас следовало думать не об императрице и Царьграде. Двое мужчин – министр и канцлер – уже подходили к большому залу, откуда слышались громкие мужские голоса.

– Нелёгкий нам предстоит разговор, Пётр Иванович, – произнёс Неплюев у самой двери и остановился, прислушиваясь к гулу за створками. Даже толстое дерево не могло полностью заглушить десятки голосов. – Слышите? Мы ещё не вошли, а они уже торгуются.

– А разве вы когда-нибудь имели легкость в делах? Не с нашим великим правителем, не в эти великие времена.

– Красиво сказано… и да, ваша высокопревосходительство, целиком согласен, – Скорняков поправил манжет и усмехнулся одними губами. – Старые порядки так из этих людей и прут. Не получается пока, чтобы Россия и в торговле взяла лучшее из того, чем европейцы богатеют. Каждый понимает выгоду, когда она уже лежит перед ним на столе. А вот вложить деньги сегодня, чтобы через пять лет получить втрое больше, – тут у многих начинается болезнь живота.

– И хочется, но боязно. Но мы на что? Должны разъяснить все. А не захотят и после, так заставим. Но торговать Россия будет без посредников. И все условия уже есть. А мы им тут… на блюдце с голубой коемкой… – Неплюев явно уже настраивал себя на решительный тон разговора.

Канцлер посмотрел на своего подчинённого и тоже усмехнулся. Совсем молодой ещё человек, а умный и настолько естественно воспринимающий новые реалии, будто никогда иной России и не видел. Канцлер провёл со Скорняковым столько бесед, что временами сам чувствовал себя его учеником.

Ему требовалось понять экономику не как набор пошлин, податей и казённых расходов, а именно так, как её понимал государь: деньги должны двигаться, вложенный рубль должен порождать другой рубль, дорога должна окупать себя торговлей, завод – производством, порт – грузами, а не просто существовать потому, что на его строительство уже потрачена казна.

Неплюев прочитал все брошюры – и тайные, предназначенные для высших чиновников, и те, что уже выходили в петербургских типографиях и неожиданно пользовались огромным спросом на Западе. Понял далеко не всё, но главное уловил. Торговать и мыслить так, как прежде, Россия больше не могла.

Иначе государство, победившее врагов на суше и море, начнёт тормозить собственное развитие. А такое отставание рано или поздно обернётся не только бедностью, но и недовольством, заговорами и бунтами. Двигаться следовало вперёд именно сейчас, пока для этого существовали деньги, территории, победившая армия и железная воля государя.

– Нет у нас соответствия, Иван Иванович, – говорил Скорняков на одном из их прежних долгих разговоров. – Нет соответствия между той внешней политикой, которую проводит государь, величием России, которое нынче уже никто оспаривать не решается, и нашей торговлей. В одном впереди, в другом так отстаём, что стыд берет. В промышленности многое держится только на указах государя и его железной воле. А надо, чтобы оно само начало расти. Чтобы купец и промышленник видел выгоду без окрика сверху. Чтобы русский торговый человек не выглядел для голландца отголоском прошлого, а чтобы голландец смотрел на него и думал: как этот русский умудрился заработать там, куда я ещё не добрался?

– А прямо сейчас, по всей видимости, государь и государыня венчаются на ромейский венец василевсов. Проливы наши… не захотят, разговор будет с греками, жидами, да с кем угодно, кто под русским флагом по морю ходить станет и торговать, – сказал Неплюев.

– Да… узнать бы, как там, в Константинополе, – мечтательно произнес Скорняков.

– В Царьграде! – Поправил министра канцлер. – Но будет… нужно идти.

Неплюев кивнул самому себе и решительно открыл дверь прежде, чем это успели сделать караульные преображенцы.

Гул ударил в лицо. Серьезный разговор начинался.

Царьград.

9 мая 1727 года.

Церемония началась с молитв. Долго. Торжественно. Я понимал далеко не всё, потому что часть возгласов шла по-гречески, часть по-церковнославянски.

Именно так я и приказал сделать. Ромейская империя не должна была начинаться с объявления одного народа хозяином над остальными. Пусть привыкают слышать рядом разные языки. Хозяев нет, все в одной державе. Мы не завоевали эти земли, мы пришли сюда, как словно бы отвоевали православное государство у османов.

Почему словно бы? Разве же Москва не Третий Рим? Мы пришли домой. И тут все родные. Кто это не понимает, тот умрет, или отправится прочь. Правда я до сих пор не понимаю, куда можно бежать туркам, у которых в Константинополе все.

Потом меня подвели к приготовленному месту. Тут же, посреди храма, прямо под высоким куполом.

Корона лежала отдельно. Её сделали специально. Не пытались выдать какую-нибудь найденную древность за настоящую корону Константина или Юстиниана. Я эту дурь пресёк сразу. Новая империя – новая корона. Золото, драгоценные камни, крест.

Формой она напоминала поздние ромейские венцы, но без попытки создать подделку под древность. На внутренней стороне по моему приказу выбили дату. Чтобы через пятьсот лет какой-нибудь учёный не доказывал, что её носил ещё Василий Македонянин. Не рассчитали только, что она весить будет так много.

Перед коронацией последовало помазание. Я стоял неподвижно, пока совершался чин, слушал молитвы и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: вот сейчас где-нибудь в Лондоне человек спокойно завтракает, не подозревая, что русский царь в бывшем османском Константинополе становится ромейским императором. Интересно, как быстро ему испортят аппетит?

И вообще, насколько это событие станет важным для этого англичанина? Взвоет ли Европа? Как мне кажется, что церемония пройдет без внимания. Тем более, что тут не было иностранных послов, ну кроме австрийцев. Молдован и сербов я иностранцами считать отказывался.

Корону подняли. Вот тут в храме стало так тихо, что я услышал собственное дыхание. Тяжёлая. Я ожидал. Но всё равно тяжёлая. Когда её возлагали мне на голову…

– Отдай! – зло сказал я. – Уж на что я церемоний не знаю, но что василевсы сами на себя венец возлагали – знаю!

Я практически вырвал корону у престолоблюстителя патриархата Константинопольского Иеремии III. Паисий, бывший патриархом погиб. И… ну не могу я горевать по утрате. Иеремию же оттирали от патриархии именно в обвинении любви к России. В последнее время он был нашим агентом. Не только он, но и завербованные Иеремией многие священники. Так что погиб бы Паисий, или нет – без разницы. Кто Россию поддерживал даже когда она была не столь сильна, чтобы даже думать о начале противостояния с турками, тот наш человек.

С минуту я смотрел на людей, держа корону в руках. Да, представительство так себе. Может кто и вовсе скажет, что венчание короной ромейской империи не легитимно из-за слабого представительства свидетелей. Но… да пошли они…

«Прости Господи за такие мысли в храме!» – мысленно попросил я прощения.

А потом… Я посмотрел на Машу.

– Сим венчаю на царствие ромейское жену мою Марию, как родственницу василевсам ромейским, – сказал я и водрузил корону на голову Маши.

Молчание… У нее своя корона, чуть меньшая. И она должна была быть венчана после меня, мужа своего.

Я взял корону с Машиной головы, уже потому, что мне стало жалко ее. Еще минута и василиса от тяжести упадет. И тут же возложил царский головной убор на свою голову. Маше подали ее корону.

Наконец молчание прервалось. Хор загремел. Не запел. Именно загремел. Следом ударили колокола. Снаружи почти одновременно начали стрелять пушки. Первый залп я почувствовал даже внутри собора – дрогнул воздух. Потом второй. Потом следующий.

– Многая лета!

Сначала возглас подхватило духовенство. Потом ближние ряды. Потом дальше. И наконец вся Святая София словно ответила сама себе.

– Многая лета! Многая лета! Многая лета!

В греческих рядах поднялась другая аккламация, древняя по форме, которую специально восстановили для церемонии. Я слов почти не различал. Только своё имя. Пётр. Петрос. Василевс. Автократор. Россия. Романия. Всё смешалось под огромным куполом.

– Многая лета благоверной августе и василиссе Марии! – выкрикнул я.

Тут же эти слова были подхвачены другими.

Маша подняла голову и посмотрела на меня. Вот этот взгляд я запомнил лучше всей церемонии. Никакой императрицы в нём не было. Только Маша. Моя Маша. На несколько секунд исчезли Святая София, духовенство, тысячи людей, пушки, короны, Россия, Ромейская империя и вся эта невероятная конструкция, которую я зачем-то взвалил на собственные плечи. Я улыбнулся. Она ответила. А потом опять загрохотали пушки.

– Ну всё, – тихо сказал я. – Теперь поздно расходится.

Маша едва заметно расширила глаза.

– Я тебя когда-нибудь убью. Какое расходится? Мы венчаные.

– Только после церемонии убивай. Венчание… так оно… А вот такое, политическое окольцевание – вот это для тебя куда как важнее. Теперь я уверена полностью

– Не хочу портить праздник, – пробубнил я. – Но потом выскажу. Нельзя во мне сомневаться. Ни-ког-да!

Стоявший совсем рядом архиерей явно услышал. Лицо у него стало каменным. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Дальше была литургия. Здесь шутки закончились. Мы не стали восстанавливать каждую деталь средневекового чина, но главную символику сохранили. Я вошёл в алтарь. И вот это почему-то подействовало сильнее короны. За спиной остались тысячи людей. Передо мной был престол.

Я вдруг очень ясно понял: все титулы существуют только потому, что люди согласились в них верить. Царь. Император. Василевс. Самодержец. Напиши их на бумаге – чернила и только. Выкрикни на площади без армии и государства за спиной – тебя сочтут сумасшедшим.

Но когда десятки тысяч людей принимают эти слова, когда священники произносят их перед алтарём, когда армия присягает, когда монеты начинают чеканить с новым титулом, когда иностранные послы вынуждены решать, признавать его или нет, – слово становится реальностью. Вот так создаются государства. Сначала кто-то произносит невозможное. Потом за это невозможное умирают люди. А после чиновники ставят печати.

Когда мы вышли из Святой Софии, солнце уже поднялось высоко. И вот тогда я понял, сколько людей собралось снаружи. Площадь была забита. Люди стояли на крышах, в окнах, на балконах, на временных помостах. Солдаты с трудом удерживали проход. Над толпой колыхались кресты, хоругви, русские знамёна, какие-то греческие полотнища, которые успели изготовить буквально за несколько дней. Колокола не умолкали.

Мы появились вместе. Я и Маша. В коронах. На мгновение толпа словно вдохнула. А потом Царьград взревел.

Не Белград. Там было ликование людей, которые решили, что наконец стали свободными. Здесь происходило другое. Одни кричали от восторга. Другие – потому что кричали все. Третьи молчали. И я видел молчащих. Турок возле дальних домов. Европейцев у посольских окон. Армянских купцов. Греков, которые плакали и крестились. Русских солдат, оравших так, будто снова шли в атаку.

Телохранители обступили нас, тут же не менее двадцати человек наблюдали по сторонам с биноклями. Опасно, конечно, с учетом того, что я сам в этот мир принес более точное и дальнобойное оружие. Еще и оптические прицелы есть… Кстати, снайперы работали тоже, следили. Ну и мы оставались от толпы в ста шагах. Для пистолета расстояние большое, а ружье… ну это уже было бы слишком, если бы охрана прозевало ружье.

Много людей… Султаны таких перфомансов не устраивали, а люди во все времена любопытны.

И каждый видел перед собой собственное событие. Для русского солдата русский царь покорил Царьград. Для грека вернулась православная императорская власть. Для турка рухнул мир, существовавший со времён его прадедов. Для европейского дипломата началась чудовищная головная боль. А для меня…

Я посмотрел на Машу. Она стояла рядом совершенно неподвижно. Только пальцы правой руки чуть сжались на краю мантии.

– Страшно? – спросил я, почти не надеясь, что она услышит среди грохота.

Она услышала.

– Да. Давай быстрее уже уйдем. Я же вижу, чувствую, что тут есть те, кто всем ожесточенным сердцем желает нашей смерти, – сказала она.

– Мне тоже страшно.

Маша повернула голову.

– Правда? Не верю.

– Конечно. Я же не дурак…

Снова улыбнулась.

Краем глаза я увидел, как небольшая группа людей попробовала пробиться к оцепленной площади у Софии. Но их тут же положили мордой в пол. Да тут как бы не четверть моих людей в толпе в штатском. Еще и Чеботарь подрядил своих людей.

Я взял руку жены и мы пошли вперёд. Над площадью гремели приветствия. Пушки с кораблей отвечали крепостным батареям. Колокольный звон плыл над Босфором. Ветер тянул со стороны моря и шевелил тяжёлую ткань моей мантии.

Я шёл медленно. Не потому, что так требовал церемониал. Корона, зараза, действительно была тяжёлая. Не смотря на напряжение, мысли заполняли мое сознание.

Когда я появился в этом мире, то главным было даже не провести работу над ошибками великого человека, моего предшественника, Петра Алексеевича, в теле которого я себя и осознал. Важным было хоть как-то сгладить углы, направить Россию с пути дворцовых переворотов в сторону развития.

Теперь я сделал куда как больше – я в Царьграде и имею возможность необычайно усилиться после Мировой войны. Да, то что начинается – это мировая война. Ведь уже скоро полыхать будет и в Азии, в Америке, не говоря уже об Европе. Колониальные державы не преминут.

Ну и я… Россия уже не просто колониальная империя, мы можем замахнуться и на мировое господство. Нет, не покорять других, жить в мире, но в том, который диктует справедливая и милосердная Россия. И чтобы быть сильными достаточно, кабы никто не позарился на нас.

И теперь я стоял перед Святой Софией. Уже не в Константинополе, в русском Царьграде. В короне ромейского василевса. Рядом со мной стояла коронованная Мария Кантимир. На рейде стоял русский флот. В Белграде сербы уже спорили о будущем королевстве. Где-то в Вене Румянцев должен был убеждать Карла признать государство Кантимира в Молдавии и Валахии. И вся Европа наверняка задавала тот же вопрос, который совсем недавно задавал себе я.

Что теперь будет делать Россия? Я посмотрел на море.

Хороший вопрос. Только теперь ответить на него предстояло уже не только русскому царю, но и василевсу.

Конец тома. Следующий здесь: /work/660720