Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Мы продолжали движение. Линейный 102-пушечный гигант «Мария Кантимир» двигался быстро, демонстрируя отличные мореходные палубы. Правда трещал нещадно, но это объясняли еще тем, что корабль молодой, так, мол, и должно быть. Не знаю… А Петр бы знал.

Да, я все больше, по чуть-чуть, но терял связь с реципиентом. Теперь уже можно сказать, что мое сознание вытесняет полностью чужое. Хорошо ли это? Наверное, да. Но как и многое хорошее, оно сопряжено с плохим, для баланса в жизни. Я терял и память предшественника.

Через несколько часов хода к Босфору пришел доклад: турецкий линейный корабль взят на абордаж, один фрегат потоплен, второй фрегат и шлюп отходят, за ними отправлена погоня. Я только кивнул. Участь османского отряда была предрешена с того момента, когда подошли наши корабли прикрытия.

Меня куда больше интересовала скорость, с которой я получил сообщение. Еще несколько лет назад подобный доклад пришел бы через час, через два или вообще не пришел бы. Теперь флот обладал системой сигналов, которой я действительно гордился.

Она не была чудом XXI века – никакой радиосвязи, разумеется. Флаги, фонари, ракеты, заранее составленные таблицы, оптические посты, но все это соединялось в систему и позволяло командующему хотя бы приблизительно понимать, что происходит за пределами видимости.

– Приготовьте крепкий кофе, – повелел я, понимая, что скорее спать хочу, чем что-то другое.

А императора должны видеть бодрым и сильным. Пусть боевой дух крепнет.

Капитан занимался своими делами, Макаров, секретарь, оказался подвержен морской болезнью и где-то блюет завтраком. Так что я, по обыкновению, погрузился в мысли.

Может преждевременно я решил, что полностью победил сознание Петра в себе? В иной жизни столько размышлений себе не позволял. Или время такое нынче? В будущем же как оно? Скорость! Большое расстояние? Самолет. Малое? Быстрый автомобиль. И нет столько свободного времени, чтобы еще и размышлять о многом. Еще и сотовая связь, которая постоянно держит в рабочем режиме. То котировки посмотреть, то новости, ответить подчиненным, прочитать высланный на электронную почту доклад. Нет и секунды покоя. Тут все иначе…

Так о чем это я? А! Оптический телеграф. То же самое с ним, или даже более системно, происходило на суше. Оптический телеграф постепенно покрывал европейскую часть империи, а мне хотелось большего – электрического.

Ученые Академии наук уже несколько лет ковыряли эту задачу по моему заказу. Я дал им несколько идей, которые помнил из школьной, жаль, что не из университетской физики. Не схемы, не чертежи – я не был человеком, способным из головы собрать телеграф. Но направление знал: электрический ток, провод, источник, замыкание цепи, сигнал.

Этого оказалось достаточно, чтобы умные люди начали думать. Проблема была даже не столько в самом приборе, сколько в России. Чтобы связать Петербург и Москву электрическим телеграфом, требовались сотни верст качественного провода: медь, изоляция, столбы, ремонт, охрана и промышленность, способная производить все это не в лаборатории десятками саженей, а тысячами верст. Вот этого пока не было и еще долго не будет.

Даже если ученые завтра положат мне на стол работающий аппарат, хотя с нынешний развитием исследований электричества очень странно, что смогут, но я не смогу покрыть изобретением империю. А если протяну первый провод, обязательно найдется предприимчивый мужик, который решит, что медь висит вдоль дороги исключительно потому, что Господь послал ее ему на хозяйство.

Я невольно усмехнулся, представив первый телеграфный столб где-нибудь между Петербургом и Новгородом, с которого ночью аккуратно снимают половину провода, а утром местный староста с совершенно честными глазами клянется, что ничего не видел. Но смешного здесь было немного.

Техническая идея без промышленности оставалась игрушкой, а промышленность нельзя было создать одним царским указом. Нужны были рудники, заводы, химики, механики, квалифицированные рабочие и годы. Для одних направлений у нас всего этого уже достаточно. Но не для подобных завиральных идей.

Иногда знание будущего раздражало именно этим: ты прекрасно знаешь, что должно существовать, но не имеешь тысячи промежуточных ступеней, позволяющих это построить. Телефон… Радио…

– Ваше Императорское Величество!

Голос капитана вырвал меня из размышлений. Он показывал вперед, и я поднял биноклю. Над крепостью, воротам в Босфор, развевалось белое полотнище с синим крестом. Андреевский флаг.

Несколько секунд я просто смотрел, не говоря ни слова. Вот оно. Получилось. Румелихисар действительно был наш. Капитан повторил доклад, и теперь в его голосе звучало почти мальчишеское ликование. Я посмотрел на него внимательнее.

Харитон Лаптев – молодой, чересчур молодой для такого корабля, по мнению почти всего Адмиралтейства. Даже генерал-адмирал Крюйс однажды позволил себе спорить со мной, утверждая, что я доверяю один из лучших кораблей флота человеку, которому еще следовало несколько лет, а лучше так и десять, и то, если я так сильно желаю его возвысить, походить помощником капитана. Возможно, старик был прав, поэтому я и дал Лаптеву в помощники опытного датчанина, поступившего на русскую службу и на удивление быстро освоившего язык.

Но ничего не мог с собой поделать. К некоторым фамилиям у меня сохранялось совершенно иррациональное отношение. Лаптев. Суворов. Беринг. Чириков.

Люди, которых я когда-то знал только по книгам и картам, теперь стояли рядом – живые, молодые, еще не совершившие того, за что их будут помнить потомки. Иногда мне хотелось дать им шанс раньше, чем его дала настоящая история. Опасная привычка, особенно для государя, потому что знание знаменитой фамилии еще ничего не говорило о человеке, стоявшем перед тобой сейчас. Великий сын не гарантировал великого отца, будущий путешественник мог оказаться плохим капитаном, а герой учебника – погибнуть от первой же случайной пули. Но пока эта привычка оправдывалась.

С другой стороны, я же знаю, что они способны к преодолению, свершениям, обладают исключительно сильными характерами. А это уже немало.

Корабль внезапно резко накренился, и я схватился за поручень. Босфор напомнил, что даже победив турок, русские еще не победили море. Течение здесь было коварным: узкий пролив заставлял огромную массу воды ускоряться, берега ломали направление, ветер добавлял свое.

Нас заметно снесло к азиатской стороне. Матросы бросились к снастям, команды посыпались одна за другой, несколько неприятных минут корабль шел совсем не туда, куда требовалось, потом его наконец выровняли. И только тогда впереди стала видна очередь – самая настоящая очередь из десятков русских судов, казалось, что и сотен.

Военные корабли, транспорты, торговые суда, галеры, небольшие посыльные лодки – каждый хотел разгрузиться, каждому требовалось место у причала. Порт, который еще утром принадлежал султану, теперь работал на русскую армию: одни корабли подходили, другие разгружались, третьи отходили ближе к Мраморному морю, освобождая место следующим. Все двигалось, грохотало, кричало, жило.

Над Константинополем висел дым, причем уже не образный, а настоящий. В нескольких местах город горел настолько сильно, что даже отсюда были видны языки пламени. Пушки продолжали стрелять, где-то рвались снаряды, по воде несло обломки.

Я вдруг почувствовал тревогу – не страх за операцию, а страх за сам город. Константинополь был слишком велик, слишком прекрасен и слишком важен, чтобы позволить ему сгореть. Даже каменный город можно уничтожить огнем: внутри домов дерево, крыши, перекрытия, склады, масло, ткани, смола. Один пожар рождает второй, второй – третий, а в городе, где десятки тысяч людей бегут, воюют, спасаются и грабят, тушить становится некому. Если сейчас огонь выйдет из-под контроля, победителю может достаться не столица, а обугленная развалина.

Но поверх тревоги поднималось другое чувство. Сердце билось быстрее. Еще час, может быть, два – и я ступлю на землю Царьграда. Того самого Константинополя, о котором русские князья мечтали задолго до появления Российской империи.

Можно было вспомнить Вещего Олега и его щит на вратах Царьграда. Красивый образ, настолько красивый, что именно поэтому опасный. Я заставил себя отвернуться от города и посмотреть на палубу – на матросов, на пушки, на людей, которые еще могли сегодня умереть.

Нельзя примерять шкуру медведя, пока тот жив. А этот медведь был не просто жив: он был ранен, разъярен и загнан в собственную берлогу. Впереди оставалось слишком много работы, слишком много крови и слишком много способов проиграть уже почти выигранную битву.

Да с чего это я благородного, нашего, русского, Мишку, использую для образа турок. Нет, это как раз медведь пришел в логово к волку и бедная псина…

* * *

К вечеру Константинополь уже нельзя было назвать единым городом, по крайней мере я его таким больше не воспринимал. Он и без того был городом контрастов и сейчас я это отчетливо вижу. А сейчас, когда вся столица османов, рискующая уже скоро перестать быть таковой, наполнилась множеством мелких сражений… Когда за каждый дом, улицу, квартал, шли упрямые бои, город казался уже даже не лоскутным одеялом, а разорванным на лоскуты.

Каждый бой – своя история, свой фронт, свои победители и проигравшие. Это отдельный драмы и трагедии, когда погибали не только защитники или мои штурмовики, но и мирные. Это на моей совести, мой крест.

Но иначе ведь нельзя? Нет… Иначе, когда смотреть за тем, чтобы какой дом не обвалился, не устанавливать фугасы, чтобы остановить атаку турок, чтобы не жечь огнем янычар, даже если от дыма и гражданские пострадают… Все это в таком случае не имело бы смысла. Тогда собираться и возвращаться восвояси. Крест… выдержит ли моя спина такую тяжесть?

Но останавливать штурм города, даже если это бы и пришло мне в голову, категорически нельзя. Уже и русской крови тут много.

Где-то наши прошли за час едва ли две сотни саженей и теперь не могли выбить янычар из большого каменного дома, превращенного в маленькую крепость; где-то штурмовая группа проскочила несколько улиц почти без сопротивления, захватила перекресток и только потом обнаружила, что слишком далеко оторвалась от соседей и теперь сама едва не оказалась в окружении.

Над крышами поднимались десятки столбов дыма, постепенно соединяясь в одну мутную пелену, через которую заходящее солнце просвечивало тусклым багровым пятном. Грохот пушек уже почти не воспринимался чем-то особенным, к нему привыкли, как привыкают к грозе, если она продолжается целый день.

Страшнее были другие звуки: частая ружейная пальба совсем рядом, треск горящих домов, колокольный звон в христианских кварталах, крики муэдзинов, неустанно призывающих правоверных к мести, вопли раненых и тот особый гул огромной людской массы, который невозможно спутать ни с чем.

Миллионный, как мне казалось сейчас, город сходил с ума, и посреди всего этого безумия высоко над дымом висели два наших наблюдательных шара, почти неподвижные на фоне вечернего неба.

Именно они давали нам то преимущество, о котором военачальник моего времени мог только усмехнуться, но которое для восемнадцатого века было почти чудом.

Тут же я, вместе с генералом Суворовым, получали актуальную информацию. Штабные офицеры двигали фигурки по огромной карте Константинополя. Все менялось очень быстро. И перелома в этой бойне пока что не было видно. Слишком уж ожесточенное сопротивление мы получали. Признаться, но неожиданно.

В порту продолжали высаживаться русские бойцы. Другие, после сложных сражений, возвращались в порт, в размещенные тут, как и на кораблях, лазареты. Уже наполовину были заполнены все большие мощности нашей медицины. Это много, очень много раненных.

Но сражение продолжалось. Полки, только что соединившиеся после высадки, тут же распадались на батальоны, батальоны – на роты, а вперед уходили небольшие штурмовые группы. Одни занимали перекресток, другие очищали выходящие на него дома, третьи двигались дальше, пока предыдущие закреплялись.

Лучших стрелков немедленно поднимали на крыши и колокольни. Иногда приходилось разбирать черепицу, иногда пробивать бойницы прямо в стенах, но через несколько минут захваченный дом превращался в опорную точку.

Сверху стрелки контролировали улицу, били по офицерам и знаменщикам, прикрывали продвижение своих и, главное, предупреждали о том, чего снизу никто увидеть не мог. Один хороший стрелок на крыше временами приносил больше пользы, чем взвод на мостовой, а несколько занятых домов позволяли держать под огнем целый квартал.

Мы вообще старались не занимать город сплошь – для этого не хватило бы и ста тысяч человек. Вместо этого Константинополь постепенно опутывался сетью наших опорных пунктов. Перекрестки, площади, большие каменные дома, склады, караван-сараи, удобные выходы к набережным становились маленькими крепостями.

Между ними оставались улицы, куда наши еще не заходили, а иногда и целые переулки с турками, но если неприятель оказывался отрезан от основных сил и не мешал продвижению, им занимались позднее. На захваченные узлы подтаскивали кухни, воду, перевязочные материалы, там собирали раненых, туда же ставили резерв.

На наиболее опасных направлениях появлялись картечницы – наверное, самое страшное оружие, которое я сумел подарить этой войне, хотя до настоящей митральезы ему было еще далеко. Никаких унитарных патронов, никакой металлической гильзы, никакой фантастической скорострельности будущего: несколько стволов на общем станке, каждый из которых приходилось заряжать обычным способом.

После залпа расчету требовалось время, и именно поэтому таскать такую машину вперед вместе с атакующей пехотой было бессмысленно. Зато на перекрестке, у ворот или в конце длинной улицы, где противник сам должен был выйти под огонь, она могла одним залпом остановить атаку. Турки это уже поняли и теперь старались прежде всего уничтожить расчеты.

Такие машинки, как и передвижные армейские каронады компенсировали не такое уж и великое численное преимущество русского десанта. Да, по все подсчетам, нас больше, чем турецкого гарнизона. Но казалось, что половина города взяла в руки оружие. И я сейчас не про кварталы, где прятались славяне, армяне, евреи и другие нетурки. Я про турецкое население.

Докладывали, что исламские муллы лично ведут свою паству в атаку. И тут все очень сложно. Не убить такого духовного лидера – это значит толпа идет за ним. Убить – создать сакральную жертву – толпа впадает в безумство и бежит на смерть с именем мученика. Такие вот толпы только что смели два наших заслона, потеряв при этом просто колоссально много людей и остановленные на второй линии.

Одну из таких позиций, куда хлынули защитники, держал прапорщик Гаврилов. Пришла ротация в крепость, что он захватил и опытных, удачливых, русских воинов, перебросили в Константинополь.

Я уже слышал о нем. Так что заинтересовался, когда это имя прозвучало вновь и опять в героическом ключе. Дам ему не только офицера, но и демонстративно чем-нибудь награжу.

– Сообщать мне постоянно, как дела у Гаврилова! – потребовал я от связиста.

Один воздушный шар работал только на мои нужды, и я мог отвлечь его. Второго такого приспособления хватало для координации общего штурма.

* * *

У Гаврилова оставалось уже семьдесят три человека из первоначальной сотни с лишним, еще девять раненых лежали во дворе занятого каменного дома, где полковой цирюльник и две непонятно откуда взявшиеся гречанки устроили перевязочный пункт.

Сам Гаврилов часа два почти не слышал левым ухом после того, как турецкая пуля ударила в стену возле головы и осколком камня рассекла ему щеку. Половину лица покрывала засохшая кровь, мундир был порван на плече, голос сорван, но позицию он удерживал важную – перекресток четырех улиц.

– Турки! Много! Больше двух сотен! – кричал наблюдатель на крыше.

– Итить его… да сколько же можно? – выругался Гаврилов, но тут же взял себя в руки.

– Соседи просра… Прорыв турок, – сообщали прапорщику.

– Окружат? – тут же спросил Гаврилов у своего человека, который отвечал за сбор сведений.

– Если только через стены научатся ходить, – усмехнулся тот.

– Отставить! – рявкнул до предела посерьезневший командир.

– Есть оставить. Прошу простить. Нет, нас ограждают постройки. А турки сейчас ударят по второму заслону.

– Второй не пробьют. Там картечницы должны стоять, – выдохнул Гаврилов.

Но ситуация и впрямь была не лучшая. Прогулки по городу не случилось, на что подспудно рассчитывали многие.

Отступать было нельзя: за его спиной находилась одна из дорог к портовым складам, а если неприятель прорвется хотя бы по одной такой улице, ему даже не потребуется дойти до моря – достаточно поджечь несколько складов, устроить панику среди обозов и выгружающихся частей, и последствия придется расхлебывать всему десанту.

– Стоим до последнего. Быть готовым. Стрелкам уже работать. Приготовить картечницу и гранатометы, – командовал Гаврилов.

Картечницу развернули поперек улицы, мешки с землей подтянули ближе. Османы тоже удивительно быстро учились и больше не шли вперед беспорядочной толпой. По крайней мере, именно на этом участке.

Сначала показались одиночные стрелки, перебегавшие от двери к двери. Это были янычары. Они вооружены даже не ружьями, а пистолетами, иные и вовсе луками со стрелами, что оказалось сюрпризом, и не сказать, что добрым для русских. Скорострельность лучников была очень высокой.

Затем над головами у защитников, идущих на штурм русских позиций возникло зеленое знамя, а за ним двинулась плотная масса янычар. Несколько человек тащили небольшое орудие, и именно оно не понравилось Гаврилову больше всего.

Снайперы успели снять двоих из прислуги, но турки ответили такой пальбой, что вниз дождем посыпалась черепица, один стрелок исчез за карнизом, а пушку все-таки успели развернуть. Еще одного свалили стрелки уже на баррикаде. Но турки упорно заряжали свою пушку. Не совсем свою, явно же французской выделки.

– Бах! – ядро ударило в баррикаду, разметало несколько мешков, одного солдата отбросило назад, другому каменным осколком рассекло лицо.

– Алга! – заорали нечеловеческим ором янычары и рванули в атаку.

– Ждать! – одернул прапорщик своих солдат, которые собирались открыть беспорядочный огонь. – Работают только стрелки!

Бойцы косились на Гаврилова, он, как статуя, был холоден и почти бездвижен.

– Бей! – только когда между турками и баррикадой осталось шагов пятьдесят, прапорщик резко опустил руку.

Картечница рявкнула сразу несколькими стволами, и передняя часть турецкой атаки будто наткнулась на невидимую преграду. Люди падали, задние налетали на передних, кто-то пытался остановиться, но напиравшая сзади масса не позволяла.

Почти одновременно ударил русский залп, затем второй, однако янычары не побежали.

– Гранатами отсекай их, забрасывай за головы! – уже не столь хладнокровно кричал Гаврилов.

Тут же гранатометчики выжали спусковые крючки, отправляя по навесной траектории вдоль улицы гранаты. Они стали разрываться в толпе, сея смерть, но к удивлению, не панику. Словно бы не знали страха, янычары шли вперед, порой грубо оттаскивая своих сослуживцев, расчищая дорогу.

Турки дошли до баррикады, и через несколько мгновений вся хитрая тактика закончилась. Гаврилов выстрелил из пистолета почти в упор, бросил его и выхватил шпагу.

Первый янычар, перелезший через мешки, получил штык в живот, второй прыгнул прямо на солдата, и оба рухнули внутрь укрепления. Картечница замолчала: расчет уже не мог перезаряжать ее, двое артиллеристов схватились за ружья, третий лежал возле колеса и пытался обеими руками зажать страшную рану в животе.

Гаврилов потом не смог бы сказать, сколько длилась рукопашная – три минуты или пятнадцать. Он был словно бы в беспамятстве, в неистовстве. Или мозг сосредоточился на бое так, что не позволял думать, но только действовать, по инстинктам, совершать заученные действия.

Прапорщик только и запомнил, что огромного седого янычара, который одним ударом сабли развалил русскому солдату плечо, а этот удар скорее предназначался Гаврилову; совсем молодого гренадера, потерявшего ружье и вцепившегося в противника руками.

Еще был убит друг Гаврилова, сержант Фомин. Вокруг этого героя лежало много трупов врагов, а он… Улыбнулся, когда вдруг стало тихо, закатил глаза, и рухнул на поверженных турок.

Сам прапорщик получил удар по каске, которую разумно решил быстро одеть, как только стало, что рукопашной не избежать, упал на колено, ткнул шпагой снизу в нависшего над ним турка и поднялся только затем, чтобы обнаружить: янычары начали пятиться, а с крыш снова заработали стрелки.

– Бах! Бах! – вдогонку туркам, в спины, прогремели выстрелы из пистолетов тех русских бойцов, кто не успел разрядить это оружие в свалке.

Победа. Цена ее? Треть солдат Гаврилова полегла, или были ранены.

– Служивые? Вы как тут? – услышал он голос из-за переулка.

Тут же все бойцы, бывшие на ногах, направили свое оружие на звук.

– Свои! Не пальните. На эту пришел… ну как же…

– Ротацию? – с надеждой спросил Гаврилов.

– На ее, ага! – сказал сержант, показываясь из-за угла. – Принимайте, офицер наш с ротой на подходе. Там и пушки и фугасы… Этот… ДЗОТ еще ставить будем.

– С чего тут? На Первой линии? – спросил Гаврилов, жестом отдав приказ собираться.

– Так нашия в контратаку пошли по соседству. Выбили почитай турку с кварталу этого. Вот мы и зачистим тута и все, уже тут Вторая линия и будет. Ступайте, браты, тяжко вам тут было… Телеги можете обождать. Разгрузим и вы на них в порт. Там и харчи и доктора.

– Спаси Христос! – сказал Гаврилов и перекрестился.