Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Завет Петра 13. Мировая война

Глава 1

Дворец султана

Султан умирал

Ахмед III, султан османов, государь Константинополя, Адрианополя, Бурсы, Дамаска, Каира и ещё такого количества земель, что полный перечень его титулов занимал бы немало времени. Почти столько, как и титул русского императора. В этом они, как впрочем и во многом другом, Ахмед был похож на императора Петра.

Султан так же хотел провести модернизацию, правда не отказывал себе в роскоши, много внимания уделял строительству не верфей, заводов, а архитектурных ансамблей. Он так же перестраивал армию, но в отличии от Петра, не уничтожил своих янычар-стрельцов, которые продолжали диктовать собственную волю даже и султану.

Так что, скорее всего, был человеком слабее, чем Петр Алексеевич, многое хотел, но большую часть не смог.

И вот теперь нужно было за это платить. За то, что кровь не пролилась на площадях Константинополя, что самолично не рубил головы. Что не смеялся над церковью во время пьяных ассамблей, а был вынужден угождать всячески духовенству. Что не перенес свою столицу и не взял к себе на службу сотни иноземцев, чтобы они двигали страну на пути модернизации и учили русских людей продолжать это дело.

В истории часто так происходило, что те, кто не решился на жестокость, потом сильно проигрывали. Нет в жизни черных и белых, абсолютного добра, хотя зло абсолютное есть.

И теперь этот человек, волей Аллаха получивший свой камень на шее в виде правления в сложнейший для Османской империи период, лежал на широкой постели и уже почти не походил на человека, чьего слова ещё вчера было достаточно, чтобы десятки тысяч людей отправились на войну.

Властитель огромной империи теперь не мог самостоятельно повернуть голову. Дыхание выходило из груди с влажным хрипом, задерживалось, заставляя всех в комнате невольно переставать дышать вместе с ним, а затем возвращалось коротким судорожным всхлипом. Каждый такой вдох казался последним, каждый следующий – почти чудом, и это продолжалось уже настолько долго, что окружающие перестали понимать, чего хотят больше: ещё одного вдоха или конца этой пытки.

Он то терял сознание, то возвращался. Глаза султана молили о пощаде, но было поздно. Те, кто это сделал уже мертвы, а больше… Ну только что волей Аллаха. Ахмед боялся смерти, уже не думал о том, что его страхи видны всем вельможам.

В покоях стояла тяжёлая духота. Окна были прикрыты, хотя за ними уже серело предрассветное небо: никто не хотел, чтобы случайный человек во внутреннем дворе увидел непривычное движение или услышал голоса. Горели свечи и масляные светильники, от их жара воздух становился ещё тяжелее, а к запаху воска примешивались благовония, уксус, пот, кровь и резкая горечь лекарственных настоев.

На низких столиках теснились серебряные чаши, пузырьки, ступки, окровавленные полотенца, ложечки и европейские медицинские инструменты, назначение которых большинство присутствующих не понимало и потому боялось ещё сильнее. Всё великолепие султанских покоев – изникские изразцы, дорогие ковры, золочёная резьба, каллиграфические строки из Корана – превратилось в декорацию вокруг одного-единственного предмета: ложа, на котором умирал человек.

За жизнь Ахмеда боролись пять врачей, четверо из которых были европейцами. Вернее, теперь уже почти не боролись – они оттягивали неизбежное и прекрасно это понимали. И они хотели жить. Еще минуту… две… может произойдет чудо? Человек, осознающий неизбежное, может только верить в чудо.

Ещё несколько часов назад доктора спорили, перебрасывались словами на итальянском, французском и ломаном турецком, требовали кровопусканий, компрессов и настоев, считали пульс, меняли повязки, пытались облегчить дыхание. Теперь говорили мало. Всё, чему их учили университеты, наставники и собственный опыт, было испробовано, а тело султана продолжало медленно сдаваться.

Седой европеец с длинным худым лицом и красными от бессонницы глазами снова приложил пальцы к запястью Ахмеда и держал их там слишком долго. Остальные врачи смотрели уже не на больного, а на его лицо, пытаясь прочитать ответ прежде, чем он будет произнесён.

Наконец лекарь убрал руку, но ничего не сказал. Его пальцы заметно дрожали. Глаза наполнились ужасом. Надежды почти не осталось, и всё же врачи продолжали работу хотя бы потому, что остановиться означало признать поражение, а признать поражение возле ложа османского султана было опасно не только для врачебной репутации.

Никто из европейцев до конца не представлял, что произойдёт с ними после смерти повелителя. Возможно, ничего. Возможно, им заплатят и отпустят. Возможно, следующий султан захочет узнать, почему лучшие врачи столицы не спасли его предшественника. А возможно, кому-нибудь просто понадобится виновный.

В Османской империи расстояние между мешком золота и шёлковым шнуром иногда измерялось одним неудачным ответом.

Поэтому седой лекарь вновь потребовал горячей воды, другой растирал султану руки, третий держал возле его губ маленькое металлическое зеркало, всматриваясь, появляется ли на поверхности хотя бы слабейшее облачко. Дворцовый врач шептал молитву и одновременно считал удары пульса. Пятый что-то растирал в чаше, хотя уже, наверное, сам не верил, что содержимое этой чаши способно изменить хоть что-нибудь. Когда знания оказывались бессильны, каждый обращался к своему Богу, и на короткое время мусульманин, католики и православные оказывались удивительно похожи друг на друга.

Это бала драма, что вот-вот превратится в трагедию. Жестокий реалистичный театр, хотя некоторые присуствующие все еще не осознавали, что это и есть реальность. Что будет после? Не знали ни врачи, ни люди, которые были верны султану.

У стены неподвижно стояли те самые верноподданные, которые не имели права показать страх. Кызляр-ага, глава чёрных евнухов и один из самых могущественных людей султанского дворца, казался высеченным из тёмного дерева. Только глаза выдавали его: они постоянно двигались – султан, врачи, дверь, придворные, снова султан.

Рядом находились несколько высших дворцовых сановников, начальники внутренних служб, представители улемов, секретари, которым пока нечего было записывать, и несколько доверенных слуг. Никто не говорил громко. Даже шелест одежды казался неприличным, словно слишком резкий звук мог оборвать тончайшую нить, всё ещё связывавшую Ахмеда с жизнью.

Особенно тяжело ощущалось отсутствие Великого визиря. Он был далеко, на Дунае, вместе с войском, и в обычное время это означало бы лишь то, что государством временно управляют другие руки. Сегодня его отсутствие превращалось в дыру посреди дворца.

Здесь имелись люди древнее родом, богаче, знатнее, ближе к султану, но не было того, на кого можно было без колебаний переложить главное решение. Если Ахмед умрёт, кто-то должен первым произнести имя следующего государя, послать людей за наследником, взять под контроль ворота, казну, арсеналы и янычарские казармы. Кто-то должен поставить Константинополь перед свершившимся фактом раньше, чем Константинополь сам решит, кого хочет видеть на троне.

Кто? Тут присутствующие терялись. Каждый из них считал, что он может это сделать.

А город лежал сразу за дворцовыми стенами. Огромный, многолюдный, голодный до слухов и совершенно не умеющий хранить тайны. Несколько сотен тысяч людей, тысячи лавок и мастерских, мечети, пристани, кофейни, рынки, янычарские казармы, греческие и армянские кварталы – достаточно одному слуге проболтаться родственнику, одному евнуху купить что-нибудь у знакомого торговца, одному лекарскому помощнику выйти через неправильные ворота, и к полудню о смерти султана будут рассказывать уже на другом конце города. Причём каждый – свою версию.

Издалека донёсся глухой удар. Вероятно, закрылись какие-то ворота. Несколько человек одновременно повернули головы, после чего поспешили сделать вид, будто ничего не произошло.

– Как долго? – наконец спросил один из сановников. – Не нужно уже скрывать. Все и так понятно, пусть и все в воле Аллаха.

Седой врач сделал вид, что не понял.

– Сколько ещё? Или твоя борода окажется в моей руке вместе с головой, а тело я отшвырну прочь, – взревел ага янычар.

Европеец посмотрел на него. Ответить честно не решился.

– Аллах милостив.

Это был ответ.

Он отступил от постели и приблизился к кызляр-аге. Несколько мгновений оба молчали, смотрели на тяжело дышащего воина рядом. Говорить о следующем султане, пока нынешний ещё дышал, было почти изменой; не говорить о нём сейчас было изменой Империи.

– Нужно готовиться, – едва слышно произнёс сановник-евнух.

Он даже не повернул головы.

– К чему?

– Вы понимаете.

– Падишах жив. Презренная ты собака! – взревел янычар.

– Пока, – спокойно ответил евнух.

Кызляр-ага медленно повернулся. В комнате ничего не изменилось: врачи продолжали работать возле постели, служители стояли у стен, за окнами медленно рождалось утро. Но между двумя людьми словно обнажили клинок.

– Следи за словами. Или я убью тебя, – продолжал впадать в неистовство ага.

– Я слежу за Империей, – так же тихо ответил сановник. – Великий визирь на Дунае. Если государь умрёт и город узнает об этом раньше, чем на троне окажется другой Осман, мы получим не наследование. Мы получим янычаров на улицах. Твоих янычар! Нужно послать за шехзаде.

Имя он не произнёс. Не требовалось.

Махмуд.

Сын Мустафы II, племянник умирающего Ахмеда и один из старших мужчин дома Османов. Человек, который почти всю сознательную жизнь провёл за стенами дворцового кафеса и каждое утро просыпался, не зная, станет ли когда-нибудь повелителем огромной империи или состарится в нескольких роскошных комнатах, из которых ему никогда не позволят выйти свободным человеком. Совсем рядом, в пределах одного дворца, находился человек, который мог через час стать султаном, и сам ещё ничего об этом не знал.

По старому обычаю Османов всё было бы одновременно проще и страшнее. Когда-то смерть государя означала начало кровавого счёта внутри самой династии. Победивший претендент получал вместе с троном право устранить тех, кто завтра мог стать знаменем мятежа. Шёлковый шнур не проливал священной крови дома Османов, а потому братья нового султана один за другим исчезали за закрытыми дверями. Мехмед III когда-то приказал задушить девятнадцать собственных братьев. Девятнадцать принцев. Девятнадцать тел, вынесенных из дворца. Даже спустя больше столетия эта память никуда не исчезла.

Но времена изменились. После Ахмеда I престол всё чаще переходил к старшему мужчине династии, а потенциальных претендентов больше не уничтожали автоматически – их запирали. Так появился кафес. Милосердие новой эпохи оказалось весьма османским: человеку сохраняли жизнь, но взамен могли забрать у него двадцать или тридцать лет. Он ел с золотой посуды, спал на шёлке, слушал музыку, видел женщин и слуг, но не мог сделать десятка шагов без разрешения тех, кто сторожил его двери.

И теперь в кафесе ждал Махмуд. А в другой части дворца находились сыновья Ахмеда.

При мысли о них евнух невольно посмотрел в сторону дверей, за которыми начинался скрытый от большинства мужчин мир гарема. Там тоже не спали. Там новости не требовали официальных гонцов: достаточно было увидеть, сколько раз за ночь пробежал евнух, сколько воды потребовали врачи, кого внезапно вызвали к султану и какие лица стали у служанок. Матери шехзаде сидели возле своих детей и слушали шаги за дверями. Кто-то молился. Кто-то беззвучно плакал. Кто-то уже понимал, что вместе с последним вдохом Ахмеда закончится и их прежняя жизнь.

Мустафе было десять лет. Ребёнок, который ещё вчера являлся сыном правящего султана, но именно поэтому после смерти отца становился опасен. Не сам по себе – десятилетний мальчик не мог захватить дворец или поднять янычаров. Опасным было его имя. В минуту смуты ребёнку не обязательно желать трона, чтобы другие захотели посадить его на этот трон. Достаточно одному янычарскому орта, одному влиятельному паше или нескольким улемам объявить, что сын Ахмеда имеет больше прав, чем его двоюродный брат, – и мальчик превратится в знамя гражданской войны прежде, чем поймёт значение слова «война».

Сегодня утром Мустафа мог проснуться сыном повелителя мира, а меньше чем через час стать узником. Его комнаты сменятся другими комнатами, двери начнут запирать снаружи, число слуг уменьшится, каждый разговор будут слушать, каждое письмо – читать. Если новый султан окажется милостив, мальчик проживёт. Возможно, когда-нибудь даже сам получит трон. Если окажется подозрителен – Мустафа проведёт жизнь в ожидании шагов за дверью. А если в минуту опасности кому-нибудь вдруг покажется, что старые обычаи были всё-таки надёжнее новых…

Никто во дворце не забывал, для чего использовали шёлковые тетивы.

– А сыновья? – спросил сановник.

Кызляр-ага сразу понял.

– Что сыновья?

– Их нужно взять под охрану прежде, чем объявят о смерти.

– Государь ещё жив.

– Если начнутся беспорядки, любой из них станет знаменем. Их нужно изолировать.

Кызляр-ага долго молчал. Слово «убить» не прозвучало, но оба о нём подумали. В старые времена именно так и решили бы проблему – быстро, надёжно и чудовищно. Сейчас времена были другими, но люди оставались людьми, страх оставался страхом, а Империя всё так же не любила оставлять возле трона слишком много возможных государей.

Сановник первым отвёл глаза.

– Запереть. Только запереть.

Почему-то после этих слов стало ещё страшнее.

И именно в эту минуту один из врачей резко выпрямился.

Разговор оборвался.

Ахмед открыл глаза. До этого они долго оставались полузакрытыми, мутными, почти ничего не видящими, но теперь в них на несколько мгновений вернулось сознание. Седой европейский врач мгновенно наклонился к нему, дворцовый лекарь оказался с другой стороны постели. Султан смотрел куда-то вверх, потом его взгляд медленно поплыл по комнате, задерживаясь на лицах окружавших людей, словно Ахмед пытался понять, почему все они здесь собрались.

– Великий падишах?

Губы султана шевельнулись.

Никто не разобрал слов.

– Отдайте все?.. Кому? – всполошился ага янычар.

Врач наклонился ниже, почти коснувшись ухом его губ. Возможно, Ахмед назвал имя. Возможно, попросил воды. Возможно, произнёс молитву. Позже несколько присутствующих будут утверждать, что слышали последние слова султана, и каждый запомнит их по-разному.

– Я не могу разобрать, – сказал доктор.

– Пошел прочь, свиная морда! – выкрикнул янычар, отталкивая старика-лекаря с такой силой, что тот упал на пол.

– Нечестивое животное не поминай! – потребовал мулла, до того не прерывавший молитвы в углу.

Ага хотел и ему что-то сказать, но вовремя опомнился.

– Прости, – повинился воин.

В ту же секунду Ахмед попытался вдохнуть.

Не смог.

Лицо исказилось, пальцы слабой рукой вцепились в покрывало. На одно мгновение исчез султан, исчез повелитель правоверных, исчез человек, перед которым склонялись паши, муфтии и иностранные послы. Остался пожилой мужчина, внезапно понявший, что ему не хватает воздуха.

И он испугался.

Это оказалось страшнее всего. Люди возле постели увидели в глазах своего повелителя настоящий человеческий страх – тот самый, который испытывает нищий, солдат, раб, султан, любой человек, когда вдруг понимает, что сейчас умрёт. Перед этой последней чертой не существовало ни трона, ни титулов, ни дворцов.

Седой врач схватил Ахмеда за плечи, другой попытался приподнять его, третий поднёс к губам чашу. Дворцовый лекарь выкрикивал распоряжения. Кто-то потребовал открыть окно, другой тут же приказал его не трогать. Серебряная чаша упала на ковёр, расплескав тёмную жидкость, один из слуг бросился её поднимать и тут же застыл на коленях, поняв, насколько нелепым стало его движение.

– Дышите, государь! Дышите!

Никто не заметил бессмысленности этих слов.

Ахмед снова попытался вдохнуть.

На этот раз воздух вошёл. Глубоко, с хрипом. Грудь поднялась, и все замерли.

Султан выдохнул.

Следующего вдоха не было.

Несколько мгновений никто этого не понимал. Все ждали. Прошла секунда, другая, третья. Седой врач приложил пальцы к шее султана, второй схватил его за запястье, дворцовый лекарь приблизил к губам металлическое зеркало. На блестящей поверхности ничего не появилось.

– Ещё раз, – прошептал кто-то.

Врачи продолжали. Растирали грудь, приподнимали голову, пытались что-то влить в рот уже мёртвого человека. Один из европейцев потребовал инструмент, другой помог ему, хотя по его лицу было видно, что он уже всё понял. Они продолжали не потому, что надеялись вернуть Ахмеда. Просто первым остановиться никто не хотел. Первым остановиться означало первым признать перед всей комнатой: султан умер.

Наконец седой врач медленно выпрямился. Лицо у него стало серым. Он посмотрел на дворцового лекаря, тот ещё раз коснулся шеи Ахмеда, затем поднял глаза на кызляр-агу и едва заметно покачал головой.

Этого хватило.

Один из присутствующих опустился на колени и прошептал шахаду. Другой закрыл лицо ладонями. Кто-то беззвучно заплакал. Один из старых слуг так и остался стоять у стены, глядя на мёртвого государя совершенно пустыми глазами. Кызляр-ага не пошевелился, но словно за несколько мгновений постарел на десять лет.

Ахмед III был мёртв.

И именно поэтому первые минуты после его смерти оказались дороже золота.

– Закрыть двери, – произнёс кызляр-ага.

Стражники повиновались.

– Из этих покоев никого не выпускать. Никого. Внутренние ворота взять под охрану. Караулы не менять без приказа. Врачи остаются здесь.

Последняя фраза заставила четверых европейцев переглянуться.

– А город? – спросил кто-то.

– Государь жив.

Несколько человек подняли глаза.

Кызляр-ага медленно оглядел их.

– Для города государь жив.

Теперь все поняли.

Смерть Ахмеда должна была остаться внутри этой комнаты хотя бы ненадолго. Не на день – никто не надеялся на невозможное. Даже несколько часов в таком дворце были роскошью. Нужен был хотя бы один час. Всего один час, чтобы привести Махмуда, поставить под охрану остальных шехзаде, известить тех, кого необходимо известить, и только после этого предъявить Константинополю нового повелителя прежде, чем город успеет осознать, что старого больше нет.

Сановник приблизился к кызляр-аге.

На этот раз говорить о наследнике уже не было изменой.

– Махмуд.

Евнух кивнул.

– Идите за шехзаде Махмудом.

Все соглашались, да, но многие пятились назад. Они не хотели вот так… это почти что бунт, нужно рассказать людям, нужно, чтобы конкурентов смели. А другие не хотели Махмуда. Уж слишком дерзко и уничижительно они относились и не скрывали этого к наследнику.

Замешательство…

– Ба-бах! – раздались взрывы, внося свою лепту в наростающий хаос.

А где-то в Босфоре под красным полотнищем с полумесяцем шёл русский фрегат.

Константинополь мог взорваться. Не образно. Теперь уже буквально.

Искра уже упала.

От автора:

Адвокат-решала вернулся в свои 20 лет с багажом опыта из будущего – и теперь ломает дикие 90-е через колено! Жестко, смешно, дерзко!

/reader/622289/5947552

Глава 2

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два русских фрегата. Один напротив Константинополя, другой у входа в Босфор, все еще находились на водной глади, которая начинала волноваться. Впрочем, волнение это было повсеместно, пусть и не знал капитан Кирьянов, как именно волнуются в столице Османской империи. Особенно прямо сейчас и рядом, во дворце.

Не знал капитан, что уже перешагнули противоборствующие страны ту черту, за пределами которой только экзистенциальная война, на уничтожение государственности одной из сторон. Он только выполнял свой долг, не его это, – стратегически думать. Пока… ведь молодой капитан уже выделялся острым умом.

– Василий Петрович…

Кирьянов обернулся. Захар Лукич, его помощник, смотрел уже не на крепость, а куда-то далеко за порт.

– Что?

– Взгляните туда.

Помощник показывал туда, где за лесом мачт поднимались крыши Стамбула, а выше них громоздились купола и минареты. Кирьянов поднял трубу. Над городом уже занимался рассвет, и в его свете Стамбул постепенно обретал краски: серые стены, красноватые черепичные крыши, белый камень мечетей, свинцовые купола. Над Серальным мысом зеленели сады султанского дворца. Несколько мгновений капитан ничего необычного не видел, а затем заметил между домами тонкий чёрный столб.

– Пожар? – произнёс он. – Или это утренняя дымка?

– Точно не туман…

Неделями ранее в столицу Османской империи под видом греческих купцов, армянских грузчиков, молдавских матросов и беглых невольников проникли небольшие диверсионные группы. Их задачей было не взять город – такое было бы безумием, – а ослепить его на несколько часов: сжечь склады, перерезать связь между караулами, подорвать пороховые погреба, поджечь арсенальные мастерские, посеять слухи о мятеже и заставить гарнизон смотреть внутрь города в ту самую ночь, когда настоящий удар придет с севера.

Теперь над Галатой поднималось зарево, где-то возле Топкапы гремели взрывы, били колокола христианских кварталов, им отвечали барабаны янычар. Константинополь просыпался в ужасе, еще не понимая, что война уже вошла в Босфор.

Но два фрегата были лишь глазами. За ними, далеко во мраке Черного моря, двигалось главное тело русского флота: линейные корабли, фрегаты, галеры, транспорты с солдатами, порохом и осадным снаряжением. Тысячи матросов и солдат, десятки вымпелов, лес мачт – целая плавучая армия медленно втягивалась в пролив, будто вместе с ней двигался сам горизонт. И чтобы этот стальной кулак достиг Константинополя, необходимо было сделать одно: вырвать клыки у Босфора.

И словно город только этого слова и ждал. Где-то далеко вспухло оранжевое пламя, а через несколько мгновений пришёл звук – тяжёлый, низкий удар, будто кто-то исполинский захлопнул железные ворота. На таком расстоянии взрыв не оглушал, но ошибиться было невозможно. Почти сразу раздался второй, затем третий, уже левее, а за ним четвёртый. Стаи птиц сорвались с крыш и минаретов, заметались над городом, и над Константинополем начало стремительно расти огромное облако дыма.

Несколько мгновений капитан молчал, а затем всё произошло разом.

– Сигнальщика ко мне! Немедленно! Передать «Грозному»: в пролив не входить! Разворачиваться, уходить обратно и давать сигнал к атаке! Не успели пока еще взять Румелихисару. Флот не может входить, чтобы не попасть под обстрел.

– Есть!

– Повторить дважды!

– Есть, Василий Петрович!

Матросы бросились выполнять приказ, а Кирьянов снова поднял трубу. Он уже почти не сомневался: кто-то в городе прямо сейчас открывал ворота русскому десанту. Не буквально, пока ещё не буквально, но если происходящее являлось тем, о чём он думал, результат мог оказаться даже лучше.

Но ту крепость, которая стоит на правом, европейском берегу, замыкает проход через Босфор, ее нужно было нейтрализовать. И тогда Константинополь не сказать, что вдруг станет беззащитным, но способность к сопротивлению русскому десанту резко снизится. Ну и крепость эту, Румелихисару, планировалось использовать при десанте.

* * *

Румелихисар – «Перерезающая горло». Крепость вырастала из европейского берега темной каменной громадой. Ее башни поднимались над проливом, словно исполинские стражи, поставленные здесь еще в те времена, когда султаны брали Константинополь и перекраивали карту мира.

Да, она запущена, да тут небольшой гарнизон. Но пока что турки не верили, что угроза может прийти с севера. Уже как сто десять лет никто не тревожил Константинополь с севера. Да и тогда не город трогали, а казаки только пограбили в порту, а после и ушли.

Сейчас все иначе. И даже не особо грозная крепость могла бы сильно подпортить настроение приближающегося русского черноморского флота. Потому и было принято решение о ее захвате.

Сколько же изучалось и побережье и сама твердыня. У тех, кому предстояло совершить подвиг, были и карты и чертежи. Бойцы знали и где находятся ворота и даже что они сильно скрепят и с большим трудом закрываются. Потому стоят открыты почти всегда.

Знали, что в миле севернее укреплений берег разошелся узкой каменной расселиной, почти невидимой с воды. И сейчас туда один за другим вошли баркасы. По едва слышной команде гребцы подняли весла, лодки по инерции скользнули вперед, и влажная галька тихо зашуршала под килями.

Почти сразу ожила вода. Темные фигуры начали выпрыгивать за борт – по колено, по пояс, некоторые оступались на скользких камнях и погружались почти по грудь, но никто не ругался. Оружие держали над головой, ружейные замки были обмотаны промасленной тканью. Пятьдесят три человека. Полурота морской пехоты, отобранная по одному из разных экипажей: те, кто умел драться в темноте, не терял голову в тесноте абордажа и мог ночью пойти против крепости, гарнизон которой превосходил их числом, не спрашивая, сколько шансов вернуться.

Во главе высадки стоял прапорщик Гаврилов. Тот самый герой Перекопа, который не только выстоял под обстрелом турок, но и в рукопашной не пустил их за первую линию обороны.

Вода доходила ему до колен, но он не двигался, пока последний морпех не выбрался из баркаса. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, словно привыкший пригибаться под низкими корабельными палубами. На нем был темный, пропитанный солью камзол, поверх которого тускло поблескивал офицерский горжет. Белесый шрам пересекал лицо от правого виска к подбородку и придавал ему выражение вечной, застывшей усмешки.

Три года назад под Перекопом Гаврилов был всего лишь младшим унтером. Потом пошел учится на офицера. Война вернула его раньше, чем преподаватели успели решить, можно ли вообще сделать из Гаврилова офицера. Теперь он носил шпагу не по праву рождения, а потому, что слишком многие люди умерли рядом с ним, а он почему-то остался.

Капитан полуроты скончался от горячки за шесть дней до операции, и командование перешло к прапорщику. Теперь пятьдесят два человека смотрели на него. Гаврилов медленно вынул тяжелый абордажный палаш и негромко произнес:

– Слушай сюда. До стены – ни выстрела. Ружья не заряжать, кремни снять с полувзвода. Кто пальнет раньше времени – похоронить не успею, сам придушу. Идем к Саруджа-паше. По козьей тропе. Потом потерна. Если внутри тихо – режем караул и берем башню. Если поднимут тревогу… – Он посмотрел вверх, туда, где над склоном чернела громада крепости. – Тогда бежим быстрее, чем они успеют понять, сколько нас.

Кто-то в строю тихо усмехнулся. Гаврилов оскалился.

Подъем оказался хуже, чем на карте. Не идеально все же разведка сработала, но близко к этому, точно.

Тропа почти сразу исчезла, склон уходил вверх под таким углом, что местами приходилось карабкаться на четвереньках. Под сапогами осыпался сланец, колючий кустарник цеплялся за одежду, царапал лица, рвал ладони. Один солдат поскользнулся, и камень вылетел из-под его сапога, покатился вниз, ударяясь о склон. Каждый стук казался пушечным. Вся колонна замерла. Наверху ничего не произошло. Только ветер прошелся по кустам. Гаврилов выждал несколько мучительных секунд и снова дал знак двигаться.

Чем выше они поднимались, тем сильнее становился запах крепости: дым очагов, овечий жир, лошади, навоз, человеческое жилье, сырой камень. Наконец над ними возникла стена – не появилась, а словно разом заслонила половину неба. Гаврилов задрал голову. В бойнице высоко над ним дрожал огонек лампы. По стене прошла тень часового, остановилась. Русские прижались к земле. Сверху донесся кашель, затем плевок. Тень двинулась дальше. Только тогда прапорщик показал вперед два пальца.

Из строя отделились двое пластунов. Первый исчез в зарослях настолько бесшумно, будто провалился сквозь землю, второй последовал за ним. Впереди находилась потерна – небольшая служебная калитка, почти скрытая плющом. Возле нее, прислонившись плечом к стене, стоял янычар. Холод заставил его натянуть поверх одежды теплый халат; голова время от времени падала на грудь. Первый пластун подполз почти вплотную, замер и ждал.

Янычар вдруг поднял голову, словно почувствовал чужое присутствие, и повернулся. Из темноты за его спиной поднялась человеческая фигура. Ладонь легла на рот, коротко блеснул нож. Часовой дернулся, ударил каблуком по камню, еще раз – и обмяк. Русский осторожно опустил тело на землю.

Дверь открыта. Гаврилов первым протиснулся внутрь. После холодного ветра с Босфора внутренний двор казался почти душным. Прапорщик поднял руку, и люди один за другим просочились через потерну, растекаясь вдоль стены. Двор был залит мутным лунным светом. Справа темнели казармы, слева склады, впереди поднималась башня. До нее оставалось меньше сотни шагов. Гаврилов уже видел лестницу. Еще минута – и они окажутся внутри. Может быть, даже успеют захватить батарею, прежде чем гарнизон поймет, что происходит.

Из двери казармы вышел человек.

Русские застыли.

– Твою мать, – едва слышно произнес кто-то за спиной, когда стало понятно, что турок с собакой.

Пес рванулся. – Бей!

Грохнул пистолет. Вспышка на мгновение вырвала из темноты десятки лиц. Пес рухнул на камни, османский солдат закричал, и крепость проснулась. Одна дверь распахнулась, за ней вторая, третья. Наверху кто-то заорал. Ударил барабан. Из дальней башни ответил другой. Зажглись фонари, послышался топот десятков ног.

– Ружья! Первый взвод вперед! Второй – к стене! Не растягиваться! Первая шеренга! Целься!

Двенадцать ружей поднялись почти одновременно. Османы приближались. Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Гаврилов заставил себя ждать. Еще секунду. Еще половину.

– Пли!

Двор исчез в огне и белом дыму. Двенадцать выстрелов слились в один удар, от которого заложило уши. Передний ряд атакующих рухнул и смешался, несколько человек налетели на падающих, но задние уже перескакивали через них. Гаврилов даже не дал своим перезарядиться.

– Штык!

Русские сомкнулись. Через мгновение две массы людей столкнулись посреди двора.

Удар был чудовищным. Первый осман буквально нанизался на русский багинет, но собственной тяжестью вырвал ружье из рук морпеха. Второй перепрыгнул через тело и рубанул ятаганом. Морпех закрылся предплечьем, клинок рассек рукав и мясо до кости, но русский успел другой рукой выхватить абордажный топор и ударил снизу. Рядом копье скользнуло между двумя штыками и вошло солдату под ключицу. Кто-то заорал так пронзительно, что голос прорезал даже общий грохот.

Гаврилов отбил сабельный удар гардой, шагнул вперед и ударил противника плечом. Тот отлетел назад, но из дыма тут же возник второй. Палаш пошел снизу вверх. Сталь встретила сталь, посыпались искры. Гаврилов провернул кисть, сбил клинок в сторону и ударил рукоятью в лицо. Раздался хруст. Противник рухнул, а прапорщик уже разворачивался к следующему. Справа морпех упал на колени, зажав живот обеими руками. Над ним вырос янычар и занес ятаган для второго удара. Гаврилов выстрелил почти в упор. Пистолет дернулся в руке, дым ударил в лицо, осман исчез в нем, будто его стерло.