Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Белград.

5 мая 1727 года.

После позднего ужина, нескольких последних распоряжений и короткого сна мы отправились обратно в Царьград.

Соглашения были подписаны. Да и куда бы делись австрийцы. Тем более, что я давал им возможность сохранить лицо. Поблажек было много, а если их еще и вдумчиво обработать и правильно преподать обществу, то без войны Австрия тоже в победителях.

Так, австрийские торговцы будут иметь право почти беспошлинной торговли на новых землях. Почти, так как хоть что-то сербы, или греки, болгары, должны будут получать для собственного развития. Но это будут пошлины только въездные на территорию Славянского Союза. Одна въездная пошлина, и торгуй дальше где и как хочешь.

Дальше я гарантировал проходы австрийских торговых кораблей через проливы. Дунай… он объявлялся рекой открытого прохода. Ну и земли… небольшую, но часть Валахии я отдавал австрийцам. И все… Хватит.

Вы выехали почти так же неожиданно, как и прибыли, в предрассветный час, налегке, быстро, отправив вперед загодя отряд с большим числом лошадей. Понятно, что в Римской империи почтовые станции находились даже в чуть лучшем состоянии, чем в России. Но я надеялся только на своих коней, на свои «станции».

А потом был Белград. Ранее мы проскочили его, не останавливаясь. Я понимал, что день-два, но нужно уделить времени сербам. Не сербскому руководству, которое я решил проучить. Народу.

Город, да и весь сербский народ, наверное, решили что Россия победила, турок прогнали навсегда, а впереди теперь непременно будет новая жизнь – богатая, свободная и справедливая.

И попробуй объясни людям, которые ещё несколько недель назад ждали турецкого штурма или резни, что в большой политике слово «навсегда» вообще лучше употреблять пореже. Да и не хотел я разочаровывать и одергивать людей. И сам поддавался всеобщему ликованию.

Нас встречали так, словно война уже закончилась, хотя достаточно было посмотреть по сторонам, чтобы понять: ничего здесь ещё не закончилось. На дальних подступах к городу чернели земляные укрепления, кое-где ещё стояли разбитые турецкими ядрами дома, на стенах виднелись свежие выбоины, а один из бастионов выглядел так, будто какой-то великан откусил от него кусок.

Камень был белёсым на старых сколах и почти чёрным там, где его лизал огонь. На улицах попадались заколоченные окна, выгоревшие крыши, груды битой черепицы. Возле одной церкви вместо части ограды торчали обугленные столбы, а чуть дальше люди уже растаскивали развалины соседнего дома и складывали уцелевший кирпич ровными кучами.

Запах войны тоже никуда не делся. Гарью тянуло даже после дождей, от реки доносило сыростью, лошадьми, рыбой, навозом, а кое-где ещё чувствовался тот тяжёлый сладковатый дух, который я научился узнавать слишком хорошо. Мёртвых старались хоронить быстро, но война всегда оставляет после себя то, что невозможно убрать за несколько дней.

За городской чертой виднелись свежие могильные холмы, возле которых стояли деревянные кресты, а на некоторых улицах женщины ещё носили чёрное. У одного дома я заметил старуху, которая совершенно неподвижно сидела на лавке возле выбитой двери.

Казалось, что стенания и плачь должны раздаваться над городом и его окрестностями, но это было не так. Руины рыдали, кресты на могилах мираточили, а люди…

Они улыбались, смеялись в голос, кричали, махали руками, бежали за нашей колонной, а мне казалось, что тут выстроились погибшие русские воины и осуждающе крутят в безмолвии головами.

Белград праздновал. Люди высыпали на улицы целыми семьями. Мужики снимали шапки, женщины поднимали детей над головами, чтобы те увидели русского царя, кто-то бросал цветы прямо под копыта лошадей. Несколько раз пришлось придерживать коня, чтобы не наступить на какого-нибудь особо восторженного мальчишку.

В толпе мелькали православные священники, ремесленники в кожаных передниках, вооружённые сербы, ещё недавно сражавшиеся с турками. У многих оружие выглядело так, словно его не чистили со времени последнего боя: закопчённые стволы, исцарапанные ложа, потемневшие от крови ремни.

Один здоровенный бородач держал ружьё над головой и что-то орал до хрипоты. Я слов не разобрал, но толпа подхватила, и над улицей прокатилось такое дружное «живео!», что моя лошадь недовольно повела ушами.

Маша ехала рядом в открытой карете, по бокам телохранители, людей оттесняли не менее чем на тридцать шагов по разные стороны. Так то и люди были только на широких площадях и на наиболее широких улицах, которые и широкими-то стали в результате боев, когда целые кварталы были стерты бомбами и фугасами.

Мария сначала улыбалась. Потом перестала. Она тоже увидела раненых. Их было много. Один мужчина стоял на костыле, причём второй ноги у него не было выше колена, но он всё равно выбрался на улицу и махал нам шапкой.

У другого через лицо проходил ещё свежий багровый шрам. Совсем молодой парень, почти мальчишка, держал левую руку на перевязи, а правой прижимал к себе девчонку лет пяти. Та смотрела на нас огромными глазами и крепко держала какой-то цветок, явно предназначенный Маше, но пробиться через толпу не могла. Маша заметила и придержала лошадь.

– Остановись, – сказала она.

Я поднял руку. Колонна встала не сразу. По ней, как волна, прокатились команды, заскрипела сбруя, зафыркали кони. Маша подозвала девочку пальцем, но та испугалась и спряталась за отца.

– Пропустить девочку! – приказал я.

Она, сперва оглядываясь на отца, скоро смотрела чуть ли не влюбленными глазами на Машу. В руках девчонка лет семи-восьми держала одинокий цветочек. Он уже изрядно завял, первые полевые цветы вовсе быстро вянут, но девочка несла цветок, как высшую ценность на земле.

Девочка осторожно вытянула руку.

– Тебе.

Маша с глазами, мгновенно наполняющимся влагой, приняла цветок. Простой, полевой, уже порядком измятый детской ладошкой.

– Спаси Христос, – дрожащими губами сказала Маша.

Это был какой-то символизм. Молодая, с дрожащими руками и цветком, как единственное, чем девчонка владела – это Сербия. Израненная, как во многих местах порванное платье девчонки. Но… девочка благодарна. И будет ли в этом сходство всего сербского народа и отдельной маленькой девчонки? Останутся ли сербы благодарными?

Мария приняла цветочек, вышла из кареты, села на корточки, благо платье было легкое, позволяло, поцеловала девочку.

Вот после этого толпа и взорвалась. До этого кричали громко. Теперь заревели так, что я буквально почувствовал звук грудью. Кто-то начал звонить в ближайший колокол, ему ответил другой, потом третий. Маша выпрямилась, держа этот несчастный помятый цветок в руке, и посмотрела на меня.

– И что я сделала?

– Всё, – ответил я. – Теперь ты мать сербского народа. Поздравляю.

– Не говори глупостей.

– Скажи это им. А когда сербы узнают, что ты… именно ты… создаешь Фонд помощи Сербии, в четыреста тысяч рублей… Когда последует помощь от России всему Славянскому народу. Ты – их мать.

Она покосилась на ревущую толпу и спрятала улыбку. Вот только я прекрасно понимал, откуда взялось это безумное воодушевление. Для людей вокруг нас происходило чудо. Османская власть, которая ещё недавно казалась вечной, вдруг зашаталась. Русские пришли не просто как очередная армия, которая завтра уйдёт.

Я сам публично заговорил о сербском государстве. Не провинции Российской империи, не военном губернаторстве, не очередном пашалыке с другим хозяином, а о собственном государстве. Более того – о государстве, которое должно было войти в новую Ромейскую империю на правах участника конфедерации. Пусть Ромейская империя будет называться Славянским Союзом, по сути, это возрождение православной Византии.

У них будут свои правители, которые принесут присягу мне. Свои порядки, унифицированные с русскими законами и уставами. Свое духовенство, подчиненное Царьградскому патриархату, патриархом которого уже скоро станет Феофан. Своя знать будет у них, но с русскими титулами и Табелем о Рангах. И правитель обещан был православный, славянин, да ещё связанный родством со мной.

Конечно, они сходили с ума. Вопрос только в том, сколько продлится это счастье, когда начнутся налоги, споры о земле, должностях, границах, старшинстве, церковном имуществе и о том, кто именно больше всех пострадал от турок, а потому заслуживает теперь больше остальных. Вот тогда и начнётся настоящая государственная жизнь. Выгнать прежнего хозяина – сложно. Построить после него государство – иногда гораздо сложнее.

До места, где нам приготовили отдых, мы добрались только через несколько часов. И почти сразу мне доложили, что сербские старейшины, воеводы и представители духовенства просят аудиенции. Не завтра. Сегодня. Желательно немедленно.

– Они не могут требовать! – раздраженно говорил я, смотря в глаза агенту Тайной канцелярии, которого, вроде бы толкового, привез из Вены. – Сделай так, чтобы я знал каждого, кто «требует». Ну и порядок наводи здесь.

Служащий кивнул, тут же удалился.

Старейшины уже собрались, уже приготовили какие-то бумаги и, судя по лицу докладывавшего офицера, собирались обсуждать со мной всё устройство будущего королевства начиная от границ и заканчивая тем, кому какое место занимать при будущем дворе. Я тяжело вздохнул.

– Ваше величество, ставить в график встречу? – спросил Макаров. – Вижу, что нет, но все же…

– Я сказал – нет. Сегодня никого не принимаю.

– Они ожидают уже более часа. Это политическое решение, – настаивал Макаров.

– Могут не ожидать.

Секретарь явно не понимал, что делать с таким ответом.

– Государь, среди них владыки, представители старейшин, несколько воевод. Они полагали…

– Ты что успел уже и здесь взять деньги за аудиенцию со мной? – спросил я с прищуром.

– Как можно… успеть… – улыбнулся Макаров.

Я уже был на

– Вот именно. Они уже слишком много полагают. Передайте, что я рад освобождению Белграда, благодарен сербскому народу за помощь нашей армии и намерен исполнить всё, что обещал. Но обсуждать устройство Сербии здесь не буду. Потом. Только встречусь и награжу тех сербов, которых определит Чеботарь. Он с ними рядом проливал кровь. Награды готовы?

– Так точно, ваше величество, – ответил секретарь.

– Ну вот и все тогда… едим, отдыхаем, – сказал я.

Маша, сидевшая неподалёку и разбиравшая какие-то бумаги, подняла голову.

– Они обидятся.

– Переживут.

– Пётр.

– Что Пётр? – я повернулся к ней. – Если сейчас сяду с ними за стол, то до утра буду решать, чей дед имел право собирать подать с трёх деревень и почему один воевода должен сидеть на два стула ближе ко мне, чем другой. А завтра выяснится, что сам факт моего разговора уже считается обещанием. И пусть думают. Вот если бы австрийцы действовали, то ладно. А так увидят, что Вена молчит, что только Петербург решает их судьбу.

Я немного подумал.

– Пусть едут в Царьград. На коронацию. Выберут из своих делегацию, желательно, а значит, что обязательно, из тех сербов, что проливали кровь.

Я посмотрел в окно. На улице опять кричали. Где-то били в колокол.

Маша некоторое время смотрела на меня, затем усмехнулась.

– Великий государственный мыслитель.

– Будет тебе, Маша. Соскучился по тебе

– Так не расставались же…

– Так и не любились же, – я плотоядно улыбнулся.

– Экий ты! – усмехнулась Маша и стрельнула кокетливо глазами.

Так, что ни один из моих стрелков метко не умеет, прямо и в сердце и в душу выстрел попал.

* * *

Журжа.

5 мая 1727 года.

Крепость Журжа, когда её строили, наверняка даже близко не рассчитывалась на то, что однажды под её стенами соберётся такое количество войск. Да какое там под стенами? Теперь уже можно было сказать, что не только округа – целый регион оказался усеян русскими полками, обозами, артиллерийскими парками, госпиталями, складами, конскими табунами и бесконечными рядами палаток.

От Дуная и почти до дальней полосы лесов земля жила армией: днём над ней висела сизая дымка от тысяч костров, ночью по равнине рассыпались огни, словно здесь, посреди Валахии, внезапно вырос огромный город, населённый исключительно вооружёнными людьми.

Русская армия была далеко не самой большой из тех, что собирала Россия за свою историю, даже у Перекопа людей стояло больше, но если бы нашёлся человек, способный не просто пересчитать батальоны и эскадроны, а оценить вооружение, подготовку, снабжение, накопленный боевой опыт и новую систему управления, то к сухой численности пришлось бы добавить весьма существенный коэффициент.

А если сверху накинуть ещё и моральный дух, находившийся на подъёме, особенно на фоне откровенно панических настроений в турецком войске, вывод получался совсем неприятным для османов. Кто-нибудь из будущего, взглянув на соотношение сил, наверное, разочарованно махнул бы рукой: неинтересное кино, финал заранее известен, никакой интриги. Только людям, которым предстояло сегодня и завтра умирать, об этом никто не сказал.

Эта армия стоила куда больше армии прежнего образца такой же численности. Она уже умела побеждать, что само по себе было немаловажно, но ещё важнее было другое: за последние полгода русские войска настолько насытились новыми средствами ведения войны, что теперь походили на огромный механизм, отдельные части которого наконец научились работать вместе.

Оружейные заводы не останавливались, комиссии ездили туда-сюда, проверяли качество металла, пороха, стволов, лафетов и боеприпасов, подгоняли производство, контролировали строительство новых фабрик и заводов.

Еще и механизация. Она стала обязательной. Этот параметр был чуть ли не основным при наделении ранга предприятия. Первый ранг – это когда людского труда минимум, когда на предприятии работают не крепостные, по крайне мере, не в основе. Это профессиональные рабочие с оплатой труда.

Такое предприятие имело ряд льгот, а их директора право на аудиенцию к государю. Еще они получали знак. Перворанговые имели приоритет перед другими, их товары прежде всего грузились на торговые корабли, в ту же Англию.

Так что заводчики стремились как можно больше бывших крестьян ставить на оплату, объявляя тех вольными, но заключая долгосрочные договора на работу.

Сложно все это происходило пока, со скрипом. Все же административные методы, государственное регулирование, хорошо, как дополнение к другим нормам и двигателям произвоства. Но чем дальше, тем махина русской промышленности меньше скрипела, тем больше ускорялась.

Вот и результат: тут, в армии было немало и производственных мастерских, где чинили все, что нужно, даже производили, как те же фургоны. Логистика налажена настолько, насколько это возможно по нынешним условиям.

Немало помогло то, что Днепр превратился в полноценную судоходную артерию, а Киев, как сказали бы в будущем, стал огромным логистическим хабом. Морское снабжение на некоторое время просело из-за подготовки русского десанта в Константинополь, зато прежде работало настолько масштабно, что позволило заранее накопить на Дунае горы продовольствия, пороха, свинца, железа и всего того, что армия пожирала каждый день тысячами пудов.

Армия была готова. И не только в нынешним свершениям с турками. Но пока нужно заканчивать начатое.

Генерал-фельдмаршал Матюшкин находился на оборудованном наблюдательном пункте. За время относительно долгого стояния армии здесь, у Журжи, русские успели не только возвести огромное количество полевых укреплений, но и поставить несколько высоких деревянных башен, с которых окрестности просматривались на многие вёрсты.

Хотя нет, Матюшкин каждый раз мысленно одёргивал себя: пора привыкать к новой метрической системе, государь требовал, да и армия постепенно переходила на неё, вот только глазомер, воспитанный на вёрстах и саженях, упрямо сопротивлялся километрам и метрам.

Он как раз рассматривал через бинокль турецкие позиции, когда за спиной послышались шаги и голос генерал-лейтенанта Виллима Виллимовича Фермора.

Тот остановился чуть поодаль, дождался, пока командующий обратит на него внимание, и только после этого доложил:

– Турки имеют намерение покинуть оборонительные укрепления. Возможно, движение будет бегством, однако общее направление уже определяется – к югу, в сторону Константинополя. Так доложила сообщала разведка, то же самое угледели с воздушных шаров.

Матюшкин не сразу опустил бинокль. Несколько секунд он продолжал смотреть на далёкий турецкий лагерь, где действительно становилось заметно какое-то движение, потом медленно повернулся и спросил, какие меры генерал-лейтенант уже принял.

Виллим Виллимович замолчал, и этой паузы оказалось достаточно. Молодой фельдмаршал смотрел на него несколько секунд, не повышая голоса и не меняясь в лице, но именно такой взгляд Матюшкина его подчинённые за последние годы научились переносить хуже откровенного разноса.

Он настолько окреп – и физически, и внутренне, – что уже трудно было найти человека, способного всерьёз сказать, будто Матюшкин является неопытным офицером, получившим своё место исключительно благодаря дальнему родству с государем.

– Что уже сделано? – спросил фельдмаршал.

Фермор молчал. Никаких мер принято не было. Это раздражало командующего едва ли не больше самого доклада, как и вообще отношение Виллима Виллимовича к службе.

Оставалось непонятным, почему император пусть и не так стремительно, как некоторых других, но всё же упорно толкает этого человека наверх. Впрочем, никому и в голову не могло прийти, что государь тоже способен ошибаться, особенно в людях, хотя русская элита за последние три-четыре года успела поменяться едва ли не дважды, и уже одного этого хватало, чтобы сделать определённые выводы.

Имя Фермора государь знал из другой истории. Пётр помнил людей, которые должны были проявить себя позднее, и старался вытаскивать их наверх раньше срока. Иногда получалось блестяще, иногда – не очень. Возможно, сказывался недостаток исторического образования самого человека из будущего, знавшего фамилию, но не всегда понимавшего человека за ней.

Виллим Виллимович не обладал теми качествами, которых теперь требовала новая русская армия: не был стремительным, не любил риск, не был новатором, скорее наоборот – всегда осторожен, последователен и основателен.

Если поручить ему рутинное дело, пусть даже огромной сложности, но не требующее ежеминутно принимать самостоятельные решения, Фермор будет работать сутками и обязательно доведёт его до конца. Между прочим, превосходное качество, только не то, которое сейчас требовалось Дунайской армии.

Матюшкин наконец отвёл от него взгляд и жёстко произнёс:

– Молчите… Впрочем, как обычно. Предложений от вас нет, а пользоваться разведывательными сведениями без глубокого их анализа мог бы офицер с куда меньшими звёздами на погонах.

Он машинально задержал взгляд на новом ещё для армии обозначении чинов и в очередной раз подумал, насколько удобным оказалось это новшество. Теперь даже издали можно было понять, кто перед тобой, причём дело было не в том, что сам командующий раньше не отличил бы полковника от майора. Важно, что теперь это мгновенно делали солдаты и младшие офицеры, а в суматохе боя такая мелочь иногда стоила десятков человеческих жизней.

– Генерал-майора Лесли ко мне! – потребовал Матюшкин, уже снова повернувшись к полю.

Фёдор Иванович Лесли был почти полной противоположностью Фермору: инициативный, иногда даже излишне авантюрный, он стал для командующего своеобразной палочкой-выручалочкой.

Это был не тот генерал, которого следовало ставить во главе армии в классическом сражении, где требовалось часами выдерживать заданный порядок, зато сделать нечто неожиданное, быстрое, не вполне вписывающееся в строгие уставы – это к нему.

Получив приказ, Лесли не стал задавать десяток уточняющих вопросов. Две сильные сборные дивизии, каждая из которых сама по себе представляла небольшую армию с пехотой, кавалерией и артиллерией, почти сразу начали сниматься с позиций.

Их задача состояла не в штурме крепости: Лесли должен был обойти Журжу и огромный турецкий лагерь за ней, выйти к дорогам, ведущим в сторону горных проходов, и закрыть те самые направления, которые ещё совсем недавно удерживали сравнительно небольшие русско-сербские силы Корнея Чеботаря.

– Мы начинаем битву! – почти торжественно провозгласил фельдмаршал.

Глава 17

Журжа.

7 мая 1727 года.

Матюшкин прильнул к окулярам бинокля, он замер. В последнее время появилась такая особенность фельдмаршала, он чаще думал смотря в бинокль. И сейчас… нет, ничего не смущало.

В конце-концов столько готовились. И дело не во времени, а в интенсивности и обучения и перевооружения и совершенствование логистики.

Он смотрел и думал, а вокруг фельдмаршала продолжал жить наблюдательный пункт. В воздухе висели сразу три воздушных шара. На протяжении всего фронта было три деревянных, но строительный материал тут не важен, оптических телеграфа.

Так что от одного конца растянувшейся линии соприкосновения до другого информация доходит быстро, не моментально, но время исчисляется единичными минутами, порой и секундами.

Под башней сновали связисты, посыльные принимали пакеты, штабные офицеры склонялись над картами. В основном анализируется информация с шаров. Особенно, что в нынешнем сражении огромную роль предполагается отдать именно артиллерии и ракетам.

С высоты наблюдатели передавали сведения посредством больших досок, флажков и заранее разработанной системы знаков; на земле их сообщения принимали отдельные команды, и уже через несколько минут информация ложилась на стол командующего.

Один из помощников армейского комиссара, поднявшийся на башню, дождался разрешения и доложил:

– Великий визирь…

– Уже бывший великий визирь, – поправил его Матюшкин.

– Прошу простить… несомненно, бывший. Он сумел навести относительный порядок: второй день дезертиров в турецкой армии считают не сотнями, а десятками, для чего пришлось казнить триста пятнадцать человек.

– Вы, помниться, это предполагали. Хвалю за службу и правильные выводы, – не поворачивась, продолжая смотреть на турецкую крепость Журжа, отвечал Матюшкин.

– Рад стараться, ваше высокопревосходительство, – отчеканил он. – Посмею продолжить…

– Не стесняйтесь, – усмехнулся командующий.

– Смертников разделили на группы и провели публичные казни во всех частях крепости и военного городка. В рядах тихое возмущение. Так визирь обозлил солдат и янычар, которые уже требовали от него развернуться и идти на Царьград, – сказал комиссар.

Матюшкин досадливо поморщился и негромко бросил:

– Жаль. Пусть турки и обозлены на своих офицеров, но порядок наведен… жаль.

Увидев растерянное лицо адъютанта, пояснил уже раздражённо:

– Ещё недели две – и их армия сократилась бы вдвое. А если учитывать прежние темпы бегства, могла сточиться и вовсе. Потом оставалось бы послать калмыков и башкир, чтобы отлавливали этих горе-вояк по лесам.

Матюшкин знал, что к нему чуть было не приклеилось прозвище «генерал постоим». Раньше оно было у Ласси, но тот в Петербурге, министр. А обвинять кого-то в стоянии на месте нужно.

Что-то похожее происходило и во время стояния у Перекопа, только там русских удерживали иные причины, да и сами турки были злее, собраннее, даже османская артиллерия действовала куда грамотнее. Здесь же армия противника словно медленно разлагалась прямо на глазах, однако ждать дальше не имело смысла, тем более из Константинополя приходили всё более уверенные вести.

Но Матюшкин знал, что ему долгое стояние не простят. Оно рационально, но… есть много факторов, которые нужно учитывать. Как то: эффект от победы на поле боя; дипломатия; необходимый опыт полевых крупных сражений, который у русской армии сейчас самый большой, но есть куда расти.

Но сейчас еще и довлел фактор освобожденного Царьграда. Этот город если ещё и не был окончательно покорён, то судьба его уже решалась без участия стоявшей здесь османской армии. Однако, уже коронация на ромейский престол назначена, уже шкура смертельно раненного османского зверя делится. Нужно поспешать.

Ну и личный фактор: Матюшкин жаждал прибыть в Царьград на коронацию.

Помощник комиссара продолжал докладывать о состоянии русских частей, и тут обнаруживалась другая проблема: солдаты начинали роптать.

– Сколь это сложности для управление войском? – резко заинтересовавшись проблемой, фельдмаршал отдал адъютанту бинокль и с интересом уставился на комиссара.

– Ропщут. Но не потому, что страшатся сражения, напротив – люди желают наступать.

– Ну… желают. У нас уже солдаты стратегами стали? Еще раз спрашиваю, насколько это сложность? – голос командующего был уже требовательным.

– Сложность… Но не могу, ваше высокопревосходительство, сказать, сколь это опасно. Обычно иначе все, когда не хотят воевать, дезертиры… А тут… – комиссар даже ненадолго замолчал, подбирая правильные слова. – Жаждут боя, чтобы прославить себя, заполучить награду, с ней выплаты, приблизить свою… как там говориться в указе государя… мудреное слово, прошу простить меня…

– Де-моблизация, – блеснул знаниями адъютант.

– Почти, – усмехнулся фельдмаршал.

Но усмешка лишь мимолетно коснулась его лица. Проблема была. Если на таком энтузиазме полки пойдут в бой, то еще мешать друг другу станут, солдаты в исступлении пойдут на врага, не с холодным расчетом и разумом, а с жаждой наград.

По полкам расползались рассказы о том, как русские десантировались под Константинополем, как штурмовали город, как погибали и побеждали, и возникала странная, почти детская зависть: там другие уже добывают себе славу, а Дунайская армия всё стоит.

Матюшкин выслушал это, снова посмотрел на Фермора, все так же находящегося на наблюдательном пункте, и, тяжело вздохнув, спросил:

– Скажите, генерал-лейтенант, я могу доверить вам хотя бы одно действительно важное дело и быть уверен, что вы его исправно сделаете? – Фермор выпрямился, попытался ответить бодро: «Не извольте сомневаться», однако прозвучало это всё равно несколько старчески и ворчливо, хотя он и не был стариком.

Командующий поморщился, но спорить уже не стал:

– У нас скопилось изрядное количество ракет. Организуйте и лично проследите, чтобы в течение двух дней были установлены все пусковые трубы. Нарезную дальнобойную артиллерию подтяните ближе. Пусть тоже участвует в спектакле. Я хочу, чтобы на турок обрушилось столько железа, огня и взрывчатки, сколько мы вообще способны доставить им за один раз. Никакой жалости ни к врагу, ни к боеприпасам.

Командующий посмотрел на комиссара.

– Вам предстоит сделать все, чтобы напомнить и солдатам и офицерам, что излишнее рвение и неисполнение в точности приказа, не больше, чем требуется – все это ведет к трагедии и поражению. Напомните про то, как французские рыцари были уверены в победах столетней войны и проигрывали бои.

После этого Матюшкин повернулся к офицеру связи, и тон его сразу изменился – исчезло раздражение, осталась только деловитая собранность.

– Всей кавалерии готовиться к выходу, но не бросаться вперёд сразу: казаки должны были начать обход справа, башкиры и калмыки – расходиться широкой дугой по обоим флангам и заранее занимать направления вероятного бегства противника. Штуцерные команды придать кавалерии отдельными передвижными группами, каждой дать лошадей, телеги с боеприпасами и по возможности усилить подвижными каронадами и картечницами, – насыпал приказы Матюшкин.

Тут же, словно растревоженный муравейник, заработал и штаб и связисты. Стали отдаваться приказы, они дублировались вестовыми, от которых даже прогрессивный Матюшкин просто боялся отказаться, до конца не доверяя новшествам.

Приказы сыпались, как из рога изобилия. Фельдмаршал делал только короткие паузы, когда чувствовал, что даже его налаженная связь и штабная работа, не успевает за полетом мысли военачальника.

– Построение по-батальонно, поддержка артиллерии полковой обязательно. Вывести вперед пушки. Оставить их, чтобы не дай Бог… но как только закончится артподготовка…

Пехоте предстояло наступать не прежними тонкими линиями, которые новая русская военная школа уже считала слишком неповоротливыми и уязвимыми, а батальонными колоннами, способными быстрее двигаться, менять направление и концентрировать удар.

На главном участке несколько колонн должны были идти уступами, создавая подобие косого порядка и последовательно наваливаясь на выбранную часть турецкой обороны.

Лишь непосредственно перед огневым боем головные подразделения могли развернуться настолько, насколько требовали местность и плотность огня, тогда как следующие батальоны продолжали двигаться колоннами и сохраняли возможность ударить в штык. Лесли же к этому времени следовало уже оказаться далеко за турецким лагерем и превратить возможное отступление османов в движение навстречу ещё одному русскому корпусу.

Только отдав последние распоряжения, Матюшкин позволил себе сесть. Почти сразу на небольшой круглый столик возле него поставили большую чашку крепко заваренного кофе.

Командующий посмотрел на чёрную жидкость, почувствовал уже привычную тошноту и прислушался к учащённому сердцебиению. За семь дней он проспал в общей сложности часов пятнадцать, может, меньше.

Ему казалось, что многовековая борьба Леса со Степью, России с Крымским ханством и Османской империей прямо здесь, сейчас – даже не в Царьграде, не в Тебризе, где Меншиков воюет и пока успешно – подходит к своему завершению.

Эта мысль настолько захватила его, что первые двое суток он почти не спал, лично проверяя полки, батареи, санитарное состояние лагерей, работу обозов, а затем ещё и возвращался в штаб, где его ожидали карты и донесения. Теперь организм начал требовать своё. Матюшкин отодвинул кофе, устало приказал разбудить его при любом серьёзном изменении обстановки и ушёл спать.

Через два дня началось то, чего этот мир прежде не видел. Сухие цифры, лежавшие на столах русского штаба, были всего лишь закорючками на бумаге…

Сердце Матюшкина билось уже не из-за повышенного давления, или тахикардии от крепкого кофе и недосыпа. Оно билось в предвкушении. Ни одни учения не использовали столько боеприпасов, как должно сейчас, такие средства поражения, что подготовлены туркам.

– Все на позициях? – спросил Матюшкин.

– Лесли обошел турок по большой дуге. С ним австрийцы Савойского, – докладывал штабист. – Сообщения пришли.

– Тогда мы уже не имеем права временить и оттягивать?

Молчание. На сомнения и секундную слабость фельдмаршала никто не ответил. Он внутренне содрогнулся, даже испугался. Нельзя сомневаться. Еще государю расскажут.

Наполнившись решимости…

– Начинаем. Я хочу видеть Рагнарек! – воскликнул Матюшкин, в последнее время много читавший и несколько увлекшийся историей викингов.