Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Говорят, пленных здесь нет.

Перед офицером стояли люди, которых утром он назвал бы мирными горожанами. Женщина держала окровавленный нож. Старик плакал и одновременно пытался зарядить ружье. Мальчишка лет двенадцати сжимал турецкую саблю обеими руками.

Поручик вдруг понял, что русская армия лишь открыла дверь, за которой десятилетиями копилась ненависть, и закрыть ее обратно приказом уже невозможно. Тогда он поставил солдат между толпой и несколькими пленными и велел переводчику передать: эти люди теперь русские пленные, кто их тронет – будет иметь дело с русскими солдатами.

Толпа загудела, кто-то плюнул ему под ноги, несколько человек кричали, показывая на убитых, но все-таки отступили. Пленных увели. За соседней улицей в это время уже снова стреляли, а через два квартала армяне сами выбивали турецкий отряд из большого двора. Город начинал воевать не только против нас, но и сам с собой.

* * *

Когда я снова вышел из штаба, над Константинополем уже наступала ночь. Город горел сразу в нескольких местах, и красные отсветы дрожали в дыму. Высоко над крышами еще висели наши шары; теперь в корзинах зажигали сигнальные фонари, и с земли они казались странными звездами, которые почему-то не двигались вместе с небом.

Где-то продолжали звонить христианские колокола, где-то доносились голоса муэдзинов, временами вспыхивала ружейная стрельба. У стен складов солдаты пили воду прямо из ведер, некоторые тут же ложились на землю, подкладывая под голову хоть бы и камень и не выпуская ружья из рук. Мимо меня пронесли человека без ноги; он был еще жив и почему-то все время спрашивал, нашли ли его брата. За ним несли турка с перевязанной головой.

– Кто таков? Своих в лазаретах много, – сказал я, зная обстановку, что лазареты и даже корабельные доктора – все перегружены.

– Паша какой-то, ваше…

И тут один из унтеров впялил в меня взгляд.

– Прошу простить, ваше величество. Прикажете добить его? Кожу снять? Али чего еще? В миг, – выкатив грудь колесом, имея вид лихой и придурковатый, кричал унтер.

– Нет, пусть лечат. Но только опосля своих, – махнул я рукой.

И тут же отправился дальше бродить. Охрана была, они следили за каждым, кто приближался ко мне или рядом с кем шел я. Но телохранители уже научились работать так, что их работы почти и не замечаешь. Правильно работать.

– Ваше величество, не соизволите во дворец? Там и охрану можно обеспечить, а еще и удобнее… – спрашивал Макаров.

Моему секретарю явно было не по себе ходить в порту, где и спят, и едят, и кричат от боли раненые. А еще… ну да, из песни слов не выбросишь, испражняются. Хаос, но пока что вынужденный. Завтра порядки наводить будем. Пока что все так устали, что упрекать еще и антисанитарией я не стал.

А далеко над султанским дворцом уже развевался русский флаг. Нет, даже мой штандарт.

– Ваше величество, часть разгромленных частей гарнизона уходит из города, – со счастливой улыбкой на лице сообщил мне Суворов, когда я уже направлялся во дворец.

– Нет, атаку готовьте ночную. Бить врага непрестанно. Их уже меньше, они устали больше, чем мы. Никакого покоя, – сказал я.

– Генеральный штурм назначен на три часа, – сообщил Суворов.

– Командуйте! Утром я хотел бы услышать, что город наш. Но и без того потерь много. Встретите сопротивление, подтягивайте артиллерию и бейте! – приказал я.

Все… спать. Старый я человек, чтобы еще одну ночь не спать. Русские солдаты должны видеть бодрого Императора!

От автора:

Альвы – существа из магического мира. А кто они без магии и бессмертия? Как выяснилось – отличные управленцы, драгуны и курьеры…для Петра Великого.

«Пасынки»: /work/586750

«Тень императора»: /work/589851

Цикл из двух книг, заключительная выкладка 24 сентября.

Глава 8

Царьград.

16 апреля 1727 года.

Я расположился в тронном зале султанского дворца и сел на его трон. Странное, нужно сказать, ощущение. С одной стороны, неудобно. Слишком мягко. Не мой Железный трон. Но все же… приятно, черт побери. Есть в этой восточной роскоши свой шарм.

С другой стороны, еще десять дней назад здесь распоряжались люди, для которых само присутствие вооруженного русского солдата в этих стенах показалось бы безумием, а теперь у дверей стояли мои гренадеры, на мраморном полу темнели еще не до конца отмытые пятна крови, и из распахнутых окон тянуло гарью горящего Константинополя.

Дворец расчищали три дня. Убитых вынесли, раненых отправили в лазареты, оружие собрали в отдельном дворе, опрокинутую мебель подняли, битое стекло и осколки дорогущего фарфора смели.

Но следы боя невозможно было убрать быстро. На мраморе остались выбоины от пуль, в одной из резных дверей зияла дыра, оставленная картечью, несколько позолоченных решеток были погнуты, а дорогие ковры пришлось свернуть и вынести – слишком много на них оказалось крови.

Пахло благовониями, которыми слуги пытались перебить запах пороховой гари, пожара, но получалось так себе. Скорее уж теперь в зале одновременно пахло и кровью с порохом, и какими-то восточными пряностями.

Сам тронный зал был огромен, хотя не подавлял размерами так, как некоторые европейские дворцовые залы. Здесь вообще роскошь была иной: меньше тяжелой позолоты, больше света, узоров, цветного камня, резного дерева, изразцов.

Высокие окна смотрели на Босфор, стены покрывали орнаменты и каллиграфические надписи, золото поблескивало в свете множества ламп. Потолок терялся высоко наверху, расписанный сложными узорами, а сам султанский трон возвышался на небольшом помосте. Еще вчера перед ним склонялись паши, сегодня на нем сидел русский император. То есть я.

Рядом с троном стояли в линию символы, которые олицетворяли целые эпохи и которым предстояло играть важную роль во всем мире, особенно при становлении хоть какой европейской империи. Тут была изложена вся идеологическая платформа России.

Первым стоял флаг Древней Римской империи, с изображением волчицы и двух пузатых малышей – Ромула и Рема. Следом за этим флагом шел стяг Восточной Римской империи, по-простому прозываемой больше всего в будущем Византией.

Долго я думал, нужно ли ставить следующий стяг, но посчитал, что и это может сыграть определенную роль в становлении встроенной психологической системы преемственности поколений и эпох. Это был красный флаг с полумесяцем – символ Османской империи. Ну а после – мой штандарт: на триколоре красовался великолепно вышитый золотой нитью двуглавый орел.

И русские флаги. Много русских флагов, чтобы ни у кого даже мысли не возникало, кто именно здесь стал теперь полновластным хозяином. Знамя Орды, если можно было так выразится, тоже было. Белое полотнище, с трезубцем на древке и с конским волосом. Кто захочет, тот все поймет.

Город был наш.

Вы победили в сердце Османской империи. Это было тяжело, сопряжено с огромными потерями лучших из лучших русских воинов. Обязательно найдутся где-нибудь потомки неблагодарные, во лжи и невежестве погрязшие, из тех, которые говорят, что лучше было бы сдать Ленинград и не было бы блокады, кто готов обесценить любой подвиг человека и пролитую русскую кровь.

Вот они наверняка скажут, что Петр как построил Петербург на костях, так и залил весь Константинополь русской кровью, и только так у него получилось взять этот город.

И цифры людей будут волновать меньше всего. Ибо та картинка, которая сейчас жива, наверняка перекочует в будущее и будет то и дело вспоминаться недругами Российской империи.

Мы потеряли 7 615 человек. Много, с учетом того, что весь десант состоял в общей сложности из 52 000. При том что у нас было колоссальное огневое преимущество, новые технологии, и, казалось бы, мы должны были воевать с турками так, словно использовать танк против африканских племен, вооруженных луками и стрелами.

Не вышло.

Турки дали решительный бой. И вот это я у них отнимать не собирался. Враг есть враг, но если он дрался храбро, то глупо потом рассказывать, будто мы победили трусов. Тем самым только собственную победу обесценивать.

Уже сейчас из русской армии 15 000, а по планированию должно было быть все двадцать, отправились на юг и юго-запад от Константинополя, ныне Царьграда.

Если проливы, я имею в виду, конечно, исключительно Дарданеллы, сложно взять с моря, то и с моря, и с суши это вполне по силам. Поэтому и отправился небольшой корпус, чтобы на европейской части пролива полностью уничтожить или взять под свой контроль – это как уж получится – те турецкие крепости, которые сейчас существуют. Большая часть флота отправилась туда же.

Мы не праздновали победу. До всего личного состава было доведено, что это только лишь эпизод борьбы за Константинополь и в целом войны с Османской империей. Неустанно всем напоминали о том, что большая турецкая армия еще пока не разгромлена и стоит на Дунае. И только после того, как произойдет грандиозное сражение, а оно, как я верил, будет в нашу пользу, иначе и не стоило все это затевать, вот только тогда и будет объявлено о возвращении на политическую арену Второго Рима и торжественной передаче прав считаться Третьим Римом Российской империи.

Вот такая идеология у меня: мы одновременно провозглашали Россию наследницей римских традиций и политической власти как Первого Рима, так и Византии как Второго Рима.

А Четвертому Риму не бывать!

И пускай Священная Римская империя германской нации, условно чаще всего называемая всего лишь Австрией, будет крайне против таких формулировок, но им придется согласиться на официальном уровне, иначе гори они синим пламенем.

Ну, это я в своих мыслях слишком уж радикально подхожу к вопросу международной дипломатии, и мне невыгодно, чтобы такой союзник, как Австрийская империя, вдруг рухнул. Это же тогда намного раньше произрастет германский, прусский милитаризм, и до своего Гитлера я еще, может, и не доживу, а вот мой внук с ним столкнется. Зачем мне такое?

Должен быть в Европе паритет сил. Такой, при котором Россия – первая и ведущая. Ну и остальные пускай будут равносильны друг другу.

Народу в тронном зале собралось много. Русские офицеры, представители духовенства, переводчики, чиновники, несколько турецких сановников, решивших, что продолжать сопротивление бессмысленно. Отдельно стояли предводители греческих и армянских общин, еще вчера державшие баррикады в своих кварталах. На их лицах одновременно читались торжество и тревога. Победили. Только теперь следовало понять, какой окажется новая власть и что она потребует взамен.

Турки держались иначе. Кто-то смотрел в пол, кто-то, напротив, прямо на меня, словно заранее хотел показать, что служить готов, но пресмыкаться не станет. Один старый паша так вообще стоял с каменным лицом, хотя, когда его взгляд остановился на османском стяге, выставленном рядом с римскими и русским, пальцы на его руке едва заметно сжались. Уважаю. Неприятно человеку. Его мир прямо сейчас заканчивается, а он стоит и держит лицо.

Иностранные послы держались еще интереснее. Француз смотрел на происходящее с плохо скрываемой холодностью, словно каждое русское знамя в султанском дворце оскорбляло лично его короля. Представители торговых республик переглядывались, уже наверняка подсчитывая будущие пошлины, договоры и убытки. Другие просто смотрели. На меня. На русский штандарт. На султанский трон подо мной. На три знамени исчезнувших и существующих империй, выставленных рядом.

Я специально заставил их ждать.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

– По воле государя повелевается казнить этого недостойного, нарушившего всевозможные человеческие устои и законы веры, – громко провозгласил Макаров, развернув бумагу и стараясь говорить так, чтобы каждое слово долетело до дальних рядов.

В зале были собраны не только русские офицеры. Я бы даже сказал, что не столько они – их было меньшинство. Тут, под сводами дворца Топкапы, стояла возможная новая элита нового государства.

И, что нужно сказать, тут были и турки.

После того как был взят султанский дворец, очередь настала для турецких домов. Учитывая определенное безвластие и то, что клятва, которая была дана Ахмеду, ныне уже почившему султану, не без нашей помощи, конечно, оказалась лишена смысла, нужно было быстро предложить людям другую опору.

Ну вот я и сообщил мою волю, что если кто пожелает верой и правдой мне служить и на том поклянется на Коране в присутствии муллы, то будет принят на службу. Местные могут сколько угодно бунтовать и устраивать итальянские забастовки, но мулла у нас найдется.

Первый смертный приговор, который я подписал, будучи здесь, в Царьграде. Причем прощались все абсолютно обиды и даже кровь, которая была пролита в ходе боевых столкновений в Константинополе. Я потребовал, чтобы все эти обиды были забыты.

Но я хотел демонстративно наказать того человека за преступление против семьи султана, про которого я ни разу не сказал, что он нелегитимен или что не по праву занимал престол в Османской империи.

Не было это самоубийством. Неправильно обстановку расценил Корней Чеботарь, когда увидел лежащих с перерезанными горлами наложниц Великого Султана.

Их, как овец на Курбан-байраме, резали последние защитники султанского дворца по приказу главного евнуха.

Не успели до конца вырезать всех, и я уже имел неосторожность общаться с дамочками. Ох и красотки среди них есть! Да, они не сравнятся с моей Машей, но все же тоже красивые. А ведь скажут, что я, как тот петух, курятник перетоптал – всех султановских кур. Никто же не подумает, что я просто с ними поговорил и рассказал о том, что им больше ничего не угрожает, что они будут продолжать жить, а кто захочет выйти замуж, то я стану для них посаженным отцом. Ну или кто там в исламе.

– Будьте уверены, что если кто-то из вас замыслит какую крамолу супротив меня… – начал я, медленно обводя взглядом турецких сановников, и специально выдержал паузу. – Служите мне верой и правдой – и ни одна мечеть больше не разрушится. И по пятницам вы сможете приходить в Айя-Софию, чтобы совершить там намаз. А в воскресенье будет проводиться православная служба в этом храме.

Я увидел, как несколько турок одновременно подняли головы. Вот оно. Услышали.

– Именно минареты будут звучать в пятницу, а колокола – в субботу и воскресенье, – продолжил я уже жестче, чтобы никто не принял обещание за слабость. – И семьи ваши я не трону, пока служите мне. Но клянусь всем тем, чем дорожу: если будет доказана вина ваша, что вы стали против меня, пощады не будет никому. А смерть будет такой, что мусульманин не попадет в рай, а православный захочет отправиться в ад, лишь бы только это не терпеть!

Тишина после этих слов получилась такой, что я услышал потрескивание фитиля одной из ламп. Турки смотрели настороженно. Греки – с плохо скрываемым неудовольствием. Они уже высказывались, что раз они, греки, пусть только «при незначительным участии русских» заняли Афины и считай, что освободили весь Пелопоннес, то пора бы рассмотреть и вопрос о восстановлении Греции.

Мол, Царьград, так и быть, пусть будет русским, но вот все остальное… Адрианополь, эгейские острова. Шиш им с маслом постным. Греции быть, но куда как более скромной.

Армяне… и они уже просили о своей государственности. Вполне… генерал-губернаторство. Но позже. Что там у Меншикова происходит, я не знал, должен же он уже начать наступление с ирано-среднеазиатским войском. Вот, освободят армян, можно и генерал-губернаторство.

Иностранцы, а тут были все вельможи зарубежные, графы, бароны… тридцать два человека выловили в Царьграде. Они сохраняли лица, но именно сейчас мне особенно хотелось знать, что они напишут своим государям. Наверное, что русский царь окончательно сошел с ума. Или что в Константинополе появился новый хозяин. Второе мне нравилось больше.

Я посмотрел в сторону выстроившихся иностранных послов. Проблемка, конечно, в некотором дипломатическом роде, что австрийских посланников, тех самых тайных, которые все никак не завершат переговоры с османами по заключению мира и, как теперь уже стало известно, даже более того – Австрийская империя ждала, чтобы уговорить османов помогать в будущей европейской войне Священной Римской империи, – больше не существовало.

Ну так одной такой вот бомбочкой с русской картечью накрыло все это посольство, и там кого не поубивало, тот сгорел.

Но остальные здесь были. Особенно, конечно же, французы… Их верных подданных мы накосили просто уйму.

Я уже собирался закончить прием, когда Макаров подошел сбоку и, дождавшись, пока я обращу на него внимание, негромко произнес:

– Ваше величество, прапорщик Гаврилов прибыл. Насилу нашли, стоял в пикете на Адрианопольской дороге.

– Какой еще… – недовольно начал я, но тут же вспомнил и даже подался вперед. – А! Этот. Картечник. Герой Перекопа, после и Руммехель взял, на улицах Царьграда геройствовал… Командовал даже разово батальоном… Зови его. Он боле многих достоин тут быть.

Вошел Гаврилов совершенно не так, как полагается человеку, которого сейчас собираются награждать. Мундир грязный, на щеке огромный кровоподтек, левая рука подвязана, сапоги покрыты засохшей грязью и кровью. Видимо, его пытались привести в порядок, но времени не хватило или сам отказался. Гаврилов остановился перед помостом, вытянулся, насколько позволяли раны, и смотрел куда-то поверх моей головы.

– Прапорщик Гаврилов? – спросил я, хотя прекрасно знал, кто передо мной.

– Так точно, Ваше императорское величество! – гаркнул он и тут же поморщился, видимо, дернул раненую руку.

– Дважды удержал позицию, сохранил картечницу, после потери командира удерживал людей, остановил прорыв турок к порту. Еще и возглавил после расстрела из турецких штуцеров всех офицеров целый батальон и не дал зайти в город полку турецкой конницы… Так? – перечислил я, загибая пальцы и внимательно наблюдая за его лицом. – Нет, герой Перекопа, слушатель школы офицеров…

Гаврилов помедлил, словно не знал, можно ли спорить с императором, а потом все-таки ответил:

– Люди удержали, ваше величество, – произнес он упрямо и немного хрипло. – Прошу простить, к политесам не приучен.

Хороший ответ.

Я спустился с помоста и остановился перед ним.

– Значит, люди? – переспросил я, глядя прапорщику прямо в глаза. – А кто заставил этих людей не побежать?

Гаврилов промолчал. Только дернул щекой. Он было стал оглядываться на всех присутствующих, которые рассматривали бравого русского воина, как в зоопарке. Вот только он хищник, а большинство тут стоящих – просто крысы. В моменте полезные, которых, мизерную часть из них, еще можно перевоспитать. Но пока они – крысы.

Пусть смотрят. Пусть знают, что я награждаю истинных героев. А потом еще сделаем образ такого вот Гаврилова. Книги напишем, стихи… Бедный… Бедный Гаврилов. Такое его ждет!

– Вот что, прапорщик, – сказал я уже серьезно. – У меня сейчас нет желания ждать, пока бумаги пройдут через десяток канцелярий и кто-нибудь объяснит, почему нельзя сделать то, что сделать необходимо. Поэтому моей властью и отдельным императорским указом жалую тебя майором.

У Гаврилова дернулся глаз. Кажется, это известие подействовало на него сильнее турецкой сабли.

– Ваше императорское величество, я… – начал он растерянно.

– Молчать, майор, я еще не закончил, – перебил я его, с трудом удержав улыбку. – За ратные подвиги при взятии Царьграда жалую тебя Героем России с мечами. Имение тебе подобрать достойное, чтобы с землей, доходом и без долгов. Бумаги Макаров приготовит.

Вот теперь в зале зашептались. И русские, и иностранцы, и турки. Гаврилов стоял совершенно ошеломленный и, кажется, уже не понимал, куда девать единственную здоровую руку.

А еще… это же впервые, когда я, тот я, после 25 января 1725 года, когда даровал имение. Все заводы, мануфактуры… Пусть и в этом он отличается.

– И последнее. Говорят, ты не женат? – спросил я нарочито будничным тоном.

– Никак нет, ваше величество. Не было времени, – осторожно ответил новоиспеченный майор, явно не понимая, какое отношение его семейное положение имеет к воинской службе.

– Плохо, – сокрушенно сказал я. – Майору и помещику жена требуется. Во дворце осталось немало спасенных женщин из султанского гарема. Насильно никого замуж не выдавать, это сразу говорю. Но если приглянется тебе какая-нибудь из них и ты ей приглянешься – разрешаю свататься. Женишься – я сам буду для невесты посаженным отцом и приданое ей подберу. Такое, чтобы перед другими султанскими красавицами стыдно не было.

Гаврилов впервые посмотрел прямо на меня. Смотрел долго. Кажется, пытался определить, шучу я или нет.

– Ваше величество… – наконец выдавил он, окончательно растеряв всю свою боевую удаль.

– А вот теперь можешь говорить, – милостиво разрешил я.

– Я… благодарю, ваше величество, – произнес Гаврилов и покраснел так, словно его не в майоры произвели, а уже поставили перед невестой.

– За майора? – с интересом уточнил я.

– За все, ваше величество, – ответил он уже тверже.

– Тогда служи так, чтобы мне не пришлось пожалеть, – сказал я и кивнул на его подвязанную руку. – И к лекарю сходи. Невесте однорукий муж без надобности. Лечи руку. Рука может не так и пригодится для невесты, как что иное. Но воину руки полагаются по Уставу.

Даже телохранители засмеялись. А такая шутка тут же обнажила, кто сильно нервничает и как относится к происходящему – одни скривились, как от поедания лимона; другие скептически отнеслись к пошловатому юмору русского императора.

Опять скажут, что я чурбан неотесанный, варвар. Ну и бесы с ними! Пусть говорят, все равно будут делать это тихо, чтобы только не дай Бог я не услышал.

Гаврилов покраснел еще сильнее, поклонился и отошел. А я подумал, что вот из таких людей мне и придется выращивать новую русскую военную элиту. Не из тех, кто умеет правильно родиться, а из тех, кто способен поставить картечницу поперек улицы и остаться возле нее, когда остальные уже думают только о бегстве.

Я резко встал и направился в свои покои. В конце концов, нужно еще и выспаться перед тем, как в Царьград приедет моя супруга.

Да, обставляется все таким образом, что потомки византийских императоров вновь вернули себе Царьград. Есть у меня такая завиральная идея, которую еще никому не озвучивал. Но чем больше думаю о ней, тем больше она мне нравится…

Да, я не хочу короновать короной Российской империи свою жену. Если я принял такое решение, то не надо от него отступать. Но что мне мешает провозгласить ее Византийской Императрицей?

А ничего.

И пусть сама эта Империя будет небольшой: Константинополь и его округа. Что-то я даже отдам Греции, например Пелопоннесский полуостров, вассальной Византийской империи Греции. И сама Византийская Империя будет подвластна Российской.

Ох, сколько еще тебе церемониальных различных дел. И жаль, очень жаль, что у меня нет на это много времени для того, чтобы подготовиться.

Как бы было здорово, если бы все европейские газеты, да не только европейские, но, пожалуй, и в Китае можно было бы какую-то работу провести, даже если там и мало чего знают о Византийской империи. Ну чтобы каждая газета пестрила заголовками о возрождении Византии и о том, что сейчас наступает абсолютно новая эра, эпоха. Эпоха доминирования России.

– Может, кого из наложниц? – несмело предложил мне Макаров, покосившись в сторону дверей, за которыми осталась вся эта восточная красота.

Я медленно повернул к нему голову.

– Ты хочешь, чтобы я тебя сменил на кого-нибудь более понятливого? – спросил я таким тоном, что улыбка мгновенно исчезла с его лица. – Если сказано, что я верность храню своей жене, то так оно и есть. А красотки те… А знаешь что, предложи-ка им выйти замуж за кого-нибудь из наших героев, но бобылей. Вон пусть Чеботарь меньше под пули голову подсовывает. Да и Гаврилову я уже разрешил невесту присмотреть.

– Слушаюсь, ваше величество, – быстро ответил Макаров, низко поклонился и чуть ли не на четвереньках, сгибая ноги, попятился назад.

– И ересь эту чтобы прекращал! – раздраженно бросил я ему вслед. – Не нужно мне тут восточных церемониалов.

Ну неплохо так жил, мягко и красиво, османский султан. Действительно, в таких апартаментах без женщины ну очень одиноко и скучно. Кровать такая…

Ну ничего, скоро моя зазноба приедет, проверим на прочность османскую мебель. Государство-то у султана не такое уж и прочное, как выглядело на первый взгляд.

Нет, все же только лишь посплю, и то пару часов, а потом надо будет встретиться с французским послом. Сильно он рвется поговорить со мной. Видимо, те корабли, которые мы по праву сильного и по праву того, что Франция не объявляла России войну, но воюет с нами, забрали себе, наверное, хочет, чтобы вернули.

Так не получится у него ничего.

Все знают, что Петр очень падок на корабли. А раньше, говорят, такой же был еще и на женщин, пока окончательно не удостоверился, что главная любовь всей его жизни – будущая Византийская Императрица.