Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Мария Терезия нахмурилась. Вот теперь девочка была похожа не на ребёнка. Казалось, ещё немного – и из глаз искры полетят. И тут она заговорила.

– Россия в союзе с нами тоже преследует собственные интересы, – сказала она неожиданно твёрдо. Девочка выпрямилась на стуле и посмотрела прямо на меня. – Это доказывают ваши действия в сербских землях. Вы явно намерены создать некий славянский союз, в котором Россия будет править, а остальные народы станут вашими вассалами. И всё это происходит возле наших границ. Наших границ, государь.

Я замер. А потом захлопал в ладоши. Медленно. Не издеваясь.

Мне действительно требовалось несколько секунд, чтобы скрыть удивление. Потому что десятилетняя девочка только что сказала то, что должна была произнести как минимум вдовствующая императрица. А в идеале – опытный государственный канцлер.

Маша посмотрела на меня, и я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Рано.

У неё была собственная роль в этих переговорах, и мы заранее её обсудили. Когда разговор окончательно зайдёт в тупик, когда эмоции начнут брать верх и появится опасность настоящего разрыва, Маша должна будет вмешаться. Не как политик. Как женщина. Наивно попросить всех успокоиться, хотя прекрасно понимает, что делает.

– Венценосная сестра моя, – произнёс я, обращаясь к Марии Терезии и уже не скрывая уважения, – причём вы носите одно из имён, наиболее дорогих моему сердцу. Вы несомненно правы. Я восхищён вашей прозорливостью и умом, которые трудно ожидать от ребёнка. Впрочем, вижу, что детство для вас уже закончилось. Вы это понимаете и рассуждаете как императрица.

Девочка выпрямилась ещё сильнее. Комплимент попал куда нужно.

Теперь – обязательное «но».

– Однако Австрия своими действиями против Османской империи дискредитировала себя как союзника, – продолжил я, и улыбка исчезла с моего лица. – За нашей спиной вы пытались вести сепаратные переговоры. Более того – пытались отдельно договариваться с сербами, которые удерживали Белград исключительно благодаря русским штыкам и героизму русских воинов. Между прочим, там погибло столько моих лучших солдат…

Я сжал кулак. До хруста. И тут играть уже не пришлось.

Маша посмотрела на меня с испугом, потому что знала: это не спектакль. Мне действительно было жаль тех людей. Слава Богу, сердце болело только образно, а не физиологически, но от этого легче не становилось. Я заставил себя разжать пальцы.

– Так вот, – продолжил я после небольшой паузы. – Вы передаёте часть ваших войск под оперативное руководство моих генералов и фельдмаршалов. Я усиливаю их русским корпусом. Вместе мы сдерживаем Пруссию. Победы я вам не обещаю, но обещаю другое: Фридриху Вильгельму придётся задуматься. А он очень любит свои вышколенные полки и совершенно не любит терять их тысячами.

Кристина слушала уже молча.

– Это даст нам время, – продолжил я. – А время вы должны использовать. Объясните католическим дворам Европы, что речь идёт уже не о нескольких спорных землях. Либо рухнет вся система Священной Римской империи и вместе с ней баланс католического мира, либо католические державы сплотятся. Напомните им 1683 год. Напомните, как османская армия стояла под стенами Вены. Иногда центральным европейцам, пусть откололась Пруссия, полезно вспоминать, что они способны объединяться хотя бы перед общей опасностью.

– А что до Славянского союза, брат мой? – спросила Мария Терезия с неожиданно ехидной улыбкой. Она чуть склонила голову и внимательно наблюдала за моей реакцией, явно не собираясь позволять увести разговор от неудобной темы.

Я посмотрел на неё и невольно улыбнулся. Как же быстро здесь взрослеют.

– А по этому поводу мы прямо сегодня подпишем соглашение, – ответил я. – Вы не вмешиваетесь в наши дела на Балканах. Взамен Австрия получает территориальные приобретения за счёт Валахии. Самое важное для вас сейчас – сохранить все остальные владения. При таком соглашении вы всё равно оказываетесь в плюсе.

Довольными они, разумеется, не выглядели. Австрия не одно десятилетие, а скорее столетие смотрела на Балканы как на земли, которые лишь по недоразумению всё ещё принадлежат Османской империи. Россия раньше находилась далеко. Очень далеко. И по логике европейцев вообще не должна была лезть сюда. Но мы слишком быстро прошли эти вёрсты. Взяли Причерноморье. Вышли к Дунаю. Вошли в Сербию. А главное – человека, который мог бы прямо сейчас собрать коалицию против России, не нашлось. Коалиция уже существовала. Только против Австрии.

Я почти не сомневался: закончится эта война – европейские державы спохватятся. И тогда уже начнут собирать новый крестовый поход, только теперь против России. Это очевидно. История учит одному: если какая-либо держава в Европе начинает слишком быстро усиливаться, остальные рано или поздно объединяются против претендента на гегемонию. Так было в моей истории. Так будет и здесь. Только теперь я об этом знаю заранее.

И готовлюсь.

За столом воцарилось тяжёлое молчание, уже совсем не семейное. Кристина наконец поняла главное: я пришёл не как добрый друг, которого можно втянуть в любую авантюру и радостно отправить русских солдат умирать за интересы Габсбургов. Я пришёл диктовать условия.

И выбора у них почти не было.

– Завтра я возвращаюсь в Царьград, – сказал я, откинувшись на спинку кресла и посмотрев сначала на Кристину, затем на её дочь. – До моего отъезда мне нужны подписанные документы. В том числе признание нового статуса Константинополя и его русского названия – Царьград. Австрийское представительство в городе я допускаю. Ваши люди смогут присутствовать при обсуждении важных решений. Не влиять на них, подчёркиваю. Но присутствовать и своевременно получать информацию.

Кристина смотрела на меня исподлобья, а её пальцы медленно сжимали салфетку.

– Большего дать не могу, – продолжил я. – Решайте. Или я ухожу и оставляю вас один на один со всеми остальными силами. Насколько понимаю, пятидесятитысячная армия на Рейне против примерно восьмидесяти тысяч французов не настолько сильна, чтобы вы рассчитывали на сокрушительную победу. И уж точно она не сможет мгновенно вернуться в Богемию, если туда двинутся пруссаки.

Опять наступила тишина.

Маша аккуратно отрезала кусочек рульки, попробовала, немного пожевала и совершенно невинным голосом произнесла:

– Смею заметить, я никогда не ела настолько восхитительной рульки.

Я едва не рассмеялся. Правильно. Идеально. Она почувствовала момент. Кристина даже растерянно посмотрела на неё, не сразу понимая, как можно после почти прямого русского ультиматума обсуждать свинину.

– А в России, говорят, появилось очень много новых сладостей и других необычных кушаний, – неожиданно поддержала её Мария Терезия. Девочка посмотрела на Машу уже с совершенно искренним любопытством. – Я бы с удовольствием когда-нибудь попробовала.

– Тогда вам обязательно нужно попробовать пастилу, которую теперь делают у нас, – оживлённо ответила Маша, сразу подхватив предложенную тему. – И шоколад. Только настоящий, густой. В плитках. У нас теперь столько всего придумали, что мой супруг иногда сердится: говорит, государство строим, а половина двора обсуждает новые пирожные.

– Неправда, – возмутился я, покачав головой. – Я никогда не говорил «половина».

Мария Терезия прыснула со смеху, а Маша укоризненно посмотрела на меня.

– Вот видите, – сказала она девочке. – Он даже сейчас не может не спорить.

Я смотрел на них и пытался понять, действует ли Мария Терезия настолько осознанно или это какое-то врождённое политическое чутьё. Но вела себя она совершенно правильно. Не пыхтела, словно паровоз, которых ещё не существовало, но которые обязательно появятся в этом мире. Не пыталась спорить там, где прямо сейчас спорить бессмысленно. Приняла неизбежное и решила перевести разговор в более спокойное русло.

И вот уже Мария Дмитриевна Кантемир, будущая византийская императрица, и Мария Терезия Габсбург, десятилетняя наследница огромной державы, мило беседовали о сладостях, платьях и Петербурге. Маша рассказывала, слегка наклоняясь к девочке, и бриллианты в её ожерелье снова ловили огонь свечей. Лёгкая ткань рукавов двигалась при каждом жесте, золото мерцало, но теперь вся эта демонстративная роскошь перестала выглядеть оружием. Перед Марией Терезией сидела просто красивая молодая женщина, с которой можно было разговаривать не о войне.

А я всё ждал.

Кристина молчала долго. Потом посмотрела на дочь, на Машу, наконец на меня и, кажется, окончательно поняла, что других предложений не будет.

Она вынужденно и почти молча подписала бумаги, которые я предоставил.

Глава 15

Вена.

28 апреля 1727 года.

В русском посольстве граф Александр Румянцев встретил нас уже далеко за полночь. Там я получил первые сведения о том, как наше появление восприняли остальные участники конференции. Посольство стало на некоторое время таким вот шпионским центром.

Австрия была наводнена нашими агентами. Причем, еще император Карл дал своим службам, чтобы те не сильно шерстили и не дразнили меня и Россию. Так что хватало людей, которые могли принести нужную информацию.

Так, к примеру, мы узнали, Танн-Грумбков отправил в Берлин срочного курьера. Ну кто бы сомневался. Ришелье тоже не стал ждать утра: французские шифровальщики получили работу на всю ночь. Герцог, впрочем, передал через одного из наших людей почти издевательски любезное пожелание счастливого пути и надежду, что наша следующая встреча окажется «не менее содержательной». Ну и чтобы я «успел насладится Стамбулом».

Намекал… да нет, он практически прямо говорил, что Царьград нам не удержать. Ну да… Все надеются, что это так и будет. Война в Европе уже началась и тема османов даже не подымается. И не только потому, что я не хочу ее ни с кем обсуждать, ну кроме только австрийцев и то в ультимативной форме. А еще потому, что не могут определиться, что Европе с этим делать.

Не могут признать, что Россия вдруг стала ну очень сильной и если мы еще какие территории у турков отберем, тогда уж точно даже в понимании любого европейца моя держава будет самой большой. Даже для тех большой и мощной, кто не осознает, что это уже свершилось.

Приняв доклады, проверив бумаги работы посольства, я решил уделить внимание теперь и послу. Маша отправилась на встречу с учеными Вены, потому у нее свои мероприятия, в том числе она собиралась учредить Фонд помощи пострадавшим от войны, куда Россия сразу же внесет двести тысяч рублей. Очень много, чтобы этот Фонд заработал, как мягкая сила.

Пусть попробуют после австрийцы ругать нас и выстраивать образ России, как вражеской страны, а при этом мы, действительно, поможем многим.

Да, не приятно тратить много денег на такие вот мероприятия. Но я рассчитывал, что Фонд начнет пользоваться популярностью, сами австрийцы начнут его пополнять. Вот только… Фонд – русский.

Подумав об этом, я взял очередную записку от агентов.

– Мне этот человек всё больше нравится, – сказал я Румянцеву, прочитав переданную записку, и положил её на стол.

Граф вопросительно поднял брови.

– Француз? – уточнил он. – После сегодняшнего?

– Именно после сегодняшнего, – ответил я. – Опасный. Умный. Потому и нравится. Дурака понять легко, Александр Иванович. С умным хотя бы интересно.

Румянцев хмыкнул, но спорить не стал.

– Пусть пишет в Париж, – продолжил я, возвращая ему записку. – Нам даже выгодно. Чем больше они сейчас будут гадать, чего хочет Россия, тем меньше времени останется на то, чтобы договориться между собой.

Румянцев принял листок, сложил его вдвое и не спеша положил поверх остальных донесений.

Стол перед нами выглядел так, будто на нём только что проиграли небольшую войну: раскрытые папки, записки, донесения, две карты, чернильница, несколько сломанных сургучных печатей, тарелка с давно остывшими пирожками по-русски, картофельные между прочим, и три кофейные чашки, из которых две уже успели заменить.

За окнами русского посольства стояла глубокая венская ночь, однако дом не спал. Где-то внизу хлопнула дверь, по коридору быстро прошёл человек, послышался приглушённый разговор караульных, а затем снова наступила та особая ночная тишина большого дома, в котором слишком много людей делают вид, будто ничего не происходит.

Я откинулся на спинку кресла и потёр пальцами переносицу. Спать хотелось зверски, но именно сейчас, когда впечатления от сегодняшнего дня ещё не успели превратиться в официальные депеши и выверенные позиции, имело смысл разбирать реакцию противников. Завтра каждый из них наденет дипломатическую маску. Сегодня они ещё нервничали.

– А испанцы туда же? – спросил я, потянувшись к следующей записке. Румянцев на мгновение задержал руку над бумагами, нашёл нужный лист и протянул мне. – Вот уж правда… стоит только каких недели три не принимать донесения от министерства иностранных дел, и на тебе… Испания воюет против Англии.

Румянцев только кивнул. Он уже знал это. До Вены такая новость, как попытка Испании отвоевать себе Гибралтар, доходит быстрее все же. В иной реальности такое было? Не помню. Но что-то мне подсказывает, что решение испанцев попробовать выгнать англичан из «Геркулесовых столбов» не особо связана с моими действиями по переписыванию через свои действия истории.

– Испанцы, государь, пока больше наблюдают, – ответил Румянцев, чуть подвинув к себе свечу. – Их представитель после конференции долго разговаривал с имперцами, затем принял у себя секретаря французского посольства. Наш человек полагает, что речь шла прежде всего об Англии и Гибралтаре. Русские дела обсуждались уже после.

– Разумные люди, – усмехнулся я. – У них сейчас свой любимый англичанин сидит на скале и никак не желает уходить.

Для Мадрида Гибралтар оставался раной, которую после Утрехта так и не удалось залечить. Англичане сидели там с начала века, превратив клочок скалы в занозу, которую Испания чувствовала при каждом движении. Сейчас испанцы снова пытались эту занозу вытащить, и я прекрасно понимал, почему им не до русских приключений на Дунае и в Царьграде.

Филипп Пятый мог сколько угодно называться королём Испании и Индий, но результаты войны за испанское наследство никуда не исчезли: Гибралтар и Минорка остались британцам, значительная часть бывших испанских владений в Италии и Нидерландах ушла Габсбургам.

Испания после такого мира напоминала человека, которого заставили подписать расписку о собственном ограблении, а потом ещё несколько лет удивлялись, почему он злится. И ведь понемногу возвращались. Армию перестраивали, флот восстанавливали, торговлю пытались оживить. Хуже того – или лучше, смотря с какой стороны смотреть, – у Мадрида опять появились амбиции.

– Не списывайте испанцев со счетов, Александр Иванович, – сказал я, положив донесение на стол и постучав по нему пальцем. – Они сейчас кажутся далёкими от наших дел только потому, что у них перед носом Гибралтар, англичане и собственные интересы в Италии. Но Испания снова учится быть великой державой. Медленно, со скрипом, через долги и старые обиды, но учится. А человек, который недавно был богат и силён, очень хорошо помнит, каково это. Государства тоже помнят. – Румянцев чуть склонил голову, давая понять, что слушает. Я же снова взял записку, хотя содержание уже прочёл. – Филипп Бурбон – не главная проблема. Там есть королева. Елизавета Фарнезе. Вот за ней смотрите особенно внимательно.

– Из-за Италии? – уточнил граф.

– Из-за детей, – поправил я. – А значит, из-за Италии. Она будет искать им владения, титулы, престолы, куски земли – всё, что сможет достать. Женщина деятельная, упрямая и весьма неглупая. Если ради будущего своих сыновей ей потребуется сегодня дружить с Веной, завтра с Парижем, а послезавтра улыбаться человеку, которого вчера собиралась задушить, она будет дружить, улыбаться и договариваться. – Я усмехнулся, заметив выражение лица Румянцева. – Не смотрите так. Большая политика вообще во многом напоминает семейную ссору из-за наследства. Только родственники приводят на разговор по сто тысяч вооружённых свидетелей.

Граф позволил себе короткую улыбку, но почти сразу посерьёзнел.

– Государь, я всего лишь посол в Австрии…

– Нет… Теперь вы глава моего представительства в Европе. Так что Испания… Италия… Это, между прочим очень важные направления. Назначайте сами консула в Испанию, думаю, что после наших побед они не станут артачится.

– Испанцы могут попытаться сблизиться с нами? – спросил он. – Хотя бы потому, что Россия сейчас создаёт для Вены столько забот, что императору будет сложнее заниматься Италией.

Я посмотрел на Румянцева с одобрением. Вот поэтому он мне и был нужен здесь, а не очередной надушенный говорун, умеющий только красиво раскланиваться.

– Именно, – ответил я. – Не друзья. Не союзники. Пока даже не партнёры. Но мы должны с ними торговать. Война с османами уже двигается к тому, что мы возьмем проливы Босфор и Дарданеллы себе. Нужна торговля. Вероятно, что Малая Азия будет закрыта для нас некоторое время. Добивать турок пока я не планирую. Их потом еще и кормить придется, побежденных. Так что торговые пути, не меньше половины от них, закроются. Вот… нужны новые, иначе Царьград загнется.

Я замолчал, провёл пальцем по краю чашки и неожиданно понял, что кофе давно закончился. Вот это уже было безобразие государственного масштаба. Подвинул чашку к краю стола и посмотрел на стоявшего возле двери слугу. Тот понял без слов и исчез. Румянцев тем временем перебирал бумаги, но я видел, что граф чего-то ждёт.

Наверное, продолжения разговора об испанцах. Только Испания меня сейчас интересовала скорее как фигура на дальнем краю доски. Торговать с ними нужно – да. А более… ну разве только что их овец украсть на племя в Крым.

Однако, главная партия лежала гораздо ближе – буквально на карте перед нами. Я потянул к себе большую карту Дуная, прижал ладонью загнувшийся угол и несколько секунд рассматривал знакомые названия. Валахия. Молдавия. Бухарест. Яссы. Дунай. Земли, которые слишком долго служили проходным двором для чужих армий и разменной монетой между империями.

– Хорошо, с испанцами пока не лезьте, так, пробуйте наладить разговор. А то еще потребуют с нас условием участвовать в их войне с Англией. А мне не хочется ссориться с бритами, – произнёс я, окончательно меняя тему. – Слушайте, наблюдайте, разговаривайте, если сами подойдут. Никаких обещаний. Особенно по Италии. У нас и без того хватает земель, из-за которых Европа скоро начнёт дружно хвататься за сердце. А теперь к действительно важному. Молдавия.

Румянцев замер лишь на мгновение, однако я это заметил. Он аккуратно отложил испанское донесение и придвинул карту ближе.

– Я полагал, государь, что этот вопрос вы намерены обсуждать уже после окончания кампании, – осторожно произнёс граф.

– После кампании будет поздно, – ответил я и провёл пальцем вдоль Прута, затем ниже, к Дунаю. – После кампании все прибегут делить результат. Каждый принесёт древнюю грамоту, родословную, старую карту, свидетельство монастыря, рассказ покойной бабки и обязательно докажет, что именно ему принадлежит половина Балкан. Нет. Такие вещи нужно готовить сейчас, пока остальные ещё не поняли, что именно мы собираемся положить на стол.

В дверь негромко постучали. Вернулся слуга с кофейником, поставил его на небольшой серебряный поднос, заменил чашки и так же бесшумно удалился. Запах свежего кофе мгновенно перебил тяжёлый дух свечного воска, бумаги и давно остывшей еды. Я налил себе первым, затем жестом предложил Румянцеву не церемониться. Граф наполнил чашку, но пить не стал, продолжая смотреть на карту.

– Антиох Дмитриевич? – наконец спросил он. Я поднял глаза поверх чашки.

– Он самый.

– Кантимир молод.

– Тем лучше.

– Ему восемнадцать, – возмущался Румянцев.

– Я знаю, сколько ему лет, Александр Иванович. Не забыли, что он мой родственник через жену? Но не это главное… Вы не знаете, мне же доподлинно известно, что Антиох умен не по годам. Он наставник моего наследника. И такой наставник, что я сам поражен, – ответил я, сделал глоток и поморщился: кофе оказался настолько горячим, что обжёг язык. – Молодость лечится временем. Глупость – гораздо хуже.

– Я слышал, ваше величество. Прошу простить меня…

– Я хочу видеть Антиоха Кантимира владетелем Молдавии, – произнёс я уже без всякой улыбки. Румянцев медленно поставил чашку на блюдце.

– Господарем? – уточнил он.

– Можете называть господарем, можете владетелем. Титул потом придумаем такой, чтобы половина Европы три месяца спорила, как правильно его переводить. Мне важнее территория. – Я положил указательный палец на карту. – Вот Молдавия. Но в таком виде она мне не нужна. Новое государство должно получить достаточно земли, людей и доходов, чтобы не превратиться в нищего русского просителя на Дунае.

Палец двинулся западнее. Румянцев проследил за ним взглядом и нахмурился ещё прежде, чем я остановился.

– Значительная часть Валахии, – сказал я. – С Бухарестом.

Румянцев некоторое время молчал. Он не спорил ради спора, и если замолкал вот так, значит, мысленно уже раскладывал проблему на части. Наконец граф провёл пальцем по карте от венгерских владений Габсбургов к Валахии.

– Вена потребует компенсацию, – сказал он. – Особенно если поймёт, что речь идёт не о восстановлении старой Молдавии, а фактически о создании нового государства. Императрица может согласиться на ослабление Порты, но сильное православное княжество под русским покровительством у австрийской границы… – Он качнул головой. – Это здесь воспримут почти как появление русской армии на постоянных квартирах.

– Именно поэтому вы и останетесь в Вене, – ответил я, отпивая кофе. – Я уеду, а вы будете объяснять, почему ему это не просто не опасно, а выгодно. И я перескажу вам, конечно, как и о чем мы говорили с вдовствующей императрицей. Не такие уж и настойчивые австрийцы. У них нынче никакого выбора нет, как и политических возможностей.

– Как и политической воли… Мария Терезия – дите, – решил поддержать мой разговор Румянцев, но быстро понял, что я не согласен с ним.

– Смотрите внимательно за Марией Терезией. Она сильная и умная, уже не ребенок, очень быстро повзрослеет. Так что не ошибайтесь на ее счет, иначе натворите ошибок.

Граф посмотрел на меня с выражением человека, которому только что вручили горящий дом и велели убедить соседей, что от него тепло.

– А сами валахи? Боярство?

– Вот с ними придётся работать отдельно, – ответил я. – И очень осторожно. Не надо приезжать в Бухарест и объявлять: поздравляем, теперь вы молдаване. После такого нас там будут любить примерно до первого русского солдата, оставшегося без ружья. Местные порядки сразу ломать нельзя. Земли Валахии должны войти в государство с широкой внутренней автономией хотя бы на первое время. Боярам оставить права там, где эти права не противоречат нашим основным требованиям. Церковь не трогать. Налоги не повышать. Лучше первые годы вообще уменьшить, если казна позволит. Люди должны очень быстро почувствовать простую вещь: после ухода турок им стало легче, а не просто поменялся человек, который забирает деньги. Именно вы должны стать помощником Антиоху Кантимиру.

– Рад стараться, Ваше величество. Но это уже больше похоже не на присоединение части Валахии к Молдавии, а на унию, – заметил Румянцев.

Я задержал чашку у губ.

– Вот. Хорошее слово. Запомните. Возможно, именно его и будем использовать. Молдавско-Валашское княжество, соединённые княжества, единое владение – название ещё успеем подобрать. Главное, чтобы никто не мог заявить, будто Россия просто отдала молдавскому господарю захваченную территорию. Пусть выглядит как объединение двух православных земель после освобождения от османской власти. А Бухарест… – Я снова посмотрел на карту. – Бухарест нужен. Без него конструкция получается слишком слабой.

– И вы хотите, чтобы Австрия признала это первой? – спросил граф.

– Не первой. Первой признает Россия, – поправил я. – Австрия должна стать первой великой европейской державой после нас. Вот этого вы и добьётесь. Не обещания «рассмотреть вопрос». Не доброжелательного нейтралитета. Мне нужно официальное признание нового государства и Антиоха Кантимира его владетелем. На бумаге. С подписью. С печатью. Так, чтобы через десять лет какой-нибудь венский умник не заявил, что никогда ничего подобного не говорил.

Румянцев медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Вид у него стал задумчивым. Я почти физически видел, как в голове дипломата уже выстраиваются будущие беседы: с кем начать, кого пустить вперёд, кому дать слух, кому показать кусок проекта, кого напугать усилением турок, кого соблазнить торговлей.

В комнате снова стало тихо. За окном прошли колёса поздней кареты, дробно застучали по камню и постепенно затихли. Свеча возле Румянцева оплыла, по бронзовому подсвечнику сползла толстая капля воска. Кофе оказался хорошим – крепким, горьким, без той мерзкой кислоты, которую я терпеть не мог.

После нескольких глотков даже усталость немного отступила. Я посмотрел на карту Европы целиком и невольно усмехнулся. Испанцы дрались за Гибралтар, французы пытались понять, куда повернёт Россия, пруссаки слали курьеров в Берлин, австрийцы считали полки и крепости, англичане наверняка уже подсчитывали корабли. А я сидел глубокой ночью в русском посольстве в Вене и рисовал государство, которого ещё не существовало.

Хотя именно так они, наверное, и появляются.

– Ещё одно, Александр Иванович, – сказал я, поставив чашку на блюдце. – Не выкладывайте австрийцам весь проект сразу. Сначала прощупайте отношение к независимой Молдавии под Кантимиром. Потом осторожно добавьте вопрос валашских земель. Бухарест оставьте напоследок. Если сразу положите перед ними всю карту, они испугаются размера. Люди вообще странно устроены: если отрезать хвост собаке по кусочку, это почему-то кажется им гуманнее.

Румянцев чуть не подавился кофе. Несколько секунд он кашлял, прикрыв рот платком, затем посмотрел на меня с укоризной.

– Государь, иногда я не понимаю, шутите вы или действительно так намерены вести переговоры.

– И прекрасно, – ответил я. – Если даже вы не всегда понимаете, то австрийцам будет ещё тяжелее. Но суть вы поняли.

Румянцев кивнул и потянулся к чистому листу. Несколько слов он записал сразу, затем остановился. – Государь, а сам Антиох Дмитриевич знает, какую судьбу вы ему приготовили? – спросил граф, не поднимая головы.

Я замер с чашкой в руке.

– В общих чертах.

За окном вдруг стало особенно шумно. Там и раньше нельзя сказать, что тихо было. Все пространство посольства было наполнено бойцами, конями, частью и первый этаж самого дома был отдан для расселения. Рядом с посольством стояли палатки… у меня под рукой сейчас была тысяча бойцов.

Но оживление было связано с приездом Маши. Как раз, как и обещала, что к часу ночи вернется с приема. Я не поехал, сославшись на работу, причем и не обманывал. А Машу отправил. Не берегу я ее. С другой стороны, европейское общество точно признает ее моей супругой, пусть привыкают общаться еще и с василисой ромейской.

– Готовьте мой отъезд, – сказал я, и Румянцев сразу перестал улыбаться. – Скорый. Без венских торжественных проводов, почётных караулов на полгорода и прочей чепухи. Чем меньше людей заранее будет знать точное время, тем лучше.

Граф положил перо.

– В Царьград? – спросил он.

Я посмотрел на него и не ответил сразу.

– Туда, – наконец ответил я. – Мне уже достаточно рассказали, почему мы его не удержим. Хочу посмотреть на это лично.

Румянцев поднялся.

– Когда прикажете выступать?

Я тоже встал, расправил затёкшие плечи и ещё раз посмотрел на карту. На Испанию у самого края. На Францию. На Пруссию. На Австрию. Потом взгляд снова скользнул к Дунаю, Молдавии, Валахии и дальше – к проливам. Столько линий на бумаге. Каждая проведена когда-то человеком, который был уверен, что она останется здесь навсегда.

– Как только Маша закончит свои дела, – ответил я. – Дайте ей необходимое время на учёных и Фонд. Но обоз начинайте собирать уже сейчас. Охрану предупредить утром. Маршрут держать в узком кругу. И ещё, Александр Иванович…

– Государь?

Я коснулся пальцем Бухареста.

– Кантимира начинайте готовить тоже. Только осторожно. Пока он ещё не государь. Но он уже в Яссах.

– Муж мой… Александр Иванович, – явно несколько переигрывая усталость к нам в комнату вошла Мария Кантемир.

Она плюхнулась в свободное кресло.

– И они называют нас варварами… – начала Маша.

А я поймал себя на мысли, что Румянцев конечно чиновник, но как-то уютно мне в его присутствии. И Маша, как посмотрю, не манерничает, а как в компании близких друзей ведет себя.