Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Никто на берегу не ожидал такой плотности огня с небольших гребных судов, но турки не побежали. Первые галеры ударились бортами о причалы, раздалось многоголосое:

– Пошел! Пошел! Быстрее, бесово племя!

Русские начали прыгать на берег. И сразу начали умирать. Первая группа едва успела перебраться через борт, когда по ней ударил почти в упор беспорядочный, но многочисленный залп. Один морской пехотинец рухнул обратно в лодку, второй перелетел через край причала и исчез в воде, третий сделал несколько шагов, прижимая ладонь к животу, потом сел на камни. Но за первыми шли следующие.

Стрелки на галерах работали с пугающей слаженностью. Теперь они били по вспышкам выстрелов, по головам над укрытиями, по каждому человеку, пытавшемуся перезарядить оружие стоя.

Несколько лет их учили стрелять не по команде в сторону неприятельского строя, а выбирать цель; на подготовке не жалели ни пороха, ни пуль, и сюда собрали лучших. И все равно этого едва хватало. Порт взорвался рукопашной.

Русские ударили штыками, навстречу пошли янычары, и столкновение получилось таким жестоким, что строй исчез почти мгновенно. Здесь уже не было красивых линий, барабанов и команд. Люди рубили, кололи, стреляли в упор, били прикладами. Кто-то поскользнулся на крови и был затоптан, кто-то, получив штык в живот, успел вцепиться противнику в горло и потащил его за собой. На нескольких шагах пространства десятки людей пытались одновременно убить друг друга, а сзади на них напирали следующие.

Это было сражение, где останется только один… одна империя. И оно, сражение, только разгоралось.

От автора:

Оказался в 1827-м, в теле пропащего графского сына. Долги, разорённое имение и преступление, в котором не виноват – вот моя новая реальность. /reader/654519/6265891

Глава 4

Константинополь.

9 апреля 1727 года.

Русский десант, при поддержке картечниц, заставивших спрятаться тех турок и французов, которым чуть больше повезло, и пасть замертво тем, кто не успел в укрытие, пошел вперед. Русские вступили на землю, ну пусть камень и дерево, Константинополя.

Защитники вылазили из укрытий, стреляли не залпово, а по готовности, чем резко уменьшали результативность. В ответ били русские штуцеры, пистолеты, фузеи с примкнутыми штыками.

Началась рукопашная.

Янычары дрались страшно. Для них за спиной был собственный город, семьи, мечети, дома, сама столица империи. Русские пришли с моря, и их еще можно было сбросить обратно, если продержаться немного. Турки это знали, поэтому даже раненые продолжали цепляться за оружие.

Русским приходилось хуже еще и потому, что на первых минутах защитников было больше. Если бы не стрелки на галерах и огонь фрегатов по подходам к порту, первая волна вполне могла захлебнуться собственной кровью. В порт бежали разрозненные группы вооруженных людей, сходу врубаясь в свалку.

Но галеры продолжали подходить – одна, вторая, третья, четвертая, и каждая выбрасывала на берег новую сотню людей. Постепенно соотношение сил начало меняться, а потом наступил перелом: турки обнаружили, что русских уже не меньше, через несколько минут – больше, а еще через несколько – значительно больше.

Тогда заработала страшная арифметика боя. Пока одна сторона теряла людей и уставала, другая непрерывно получала свежие подразделения. Первая русская волна дралась уже почти на одном упрямстве: люди задыхались, руки дрожали, некоторые не могли нормально удерживать оружие.

Когда подошли свежие роты, измученных начали отводить назад. Они проходили мимо товарищей, только вступавших в бой, и выглядели так, словно воевали не полчаса, а несколько суток: черные от пороховой копоти лица, кровь на одежде, пустые глаза, у кого-то чужая кровь на руках и лице.

Туркам смениться было некем. Новые, прорвавшиеся отряды, которые не были уничтожены артиллерийским огнем с фрегатов, приходилось сходу вступать в бой.

Сначала турки и европейцы, которых было немало, начали отходить шагом, потом быстрее, затем отдельные группы побежали. Часть людей в европейском платье попыталась прорваться к шести иностранным кораблям, стоявшим у дальних причалов, очевидно рассчитывая уйти морем, но дорога была уже перерезана.

Турецкие суда непосредственно в гавани русские захватили еще в начале боя, а теперь стрелки заняли склады и крыши, простреливая подходы к иностранным кораблям. Порт был взят. Не окончательно, не навсегда, но на несколько ближайших часов – русский.

И первое, что нужно было сделать… Оттянуть тела павших, постараться смыть липкую и сколькую кровь с причалов, чтобы подготовить подход множества русских кораблей в порт.

* * *

Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов прибыл со второй волной. Его галера не шла первой, и некоторые молодые офицеры могли считать это недостатком храбрости, но самому Суворову было безразлично.

Командующий десантным корпусом не должен доказывать личную отвагу, первым выпрыгивая на неприятельский берег. Если его убьют в первые десять минут, храбрость станет лишь красивым названием для глупости.

Поэтому всю дорогу он стоял у борта и смотрел, но не любовался победой, а считал: причалы, улицы, расстояния, высоту домов, количество людей, направление отхода противника, места, откуда удобнее всего будет контратаковать. На берег он сошел только тогда, когда убедился, что ближайшие здания очищены, и сразу потребовал доклад.

Офицеры заговорили почти одновременно, но Суворов поднял ладонь и коротко приказал докладывать по одному. Через несколько минут у него сложилась картина.

Порт взят, потери тяжелые, но пока терпимые. Часть диверсионных групп продолжает действовать внутри города. По неподтвержденным сведениям, одна сумела проникнуть даже на территорию дворцового комплекса и закрепиться в одном из вспомогательных строений.

Несколько улиц контролируют восставшие горожане, о чем стало известно от посланника, прибывшего с белым флагом из города. Однако он же, русский агент, о котором предупредили офицеров первой волны десанта, что он, или даже группа, может прийти с информацией, сообщил, что турки приходят в себя.

На азиатском берегу сохраняются действующие батареи, в Галате собираются вооруженные группы, отдельные янычарские подразделения уже пробиваются к центру и восставших так мало, что они только и делают, что закидывают подходы отрядов гарнизона бутылками с зажигательной смесью, лишь замедляя рвущихся в бой янычар и других вооруженных турок.

Молодые русские офицеры ждали одного приказа – вперед. Сейчас. На плечах бегущего неприятеля. В город. Янычары идут в порт? Отлично. Убьем всех! Но Суворов приказал противоположное.

– Закрыть проходы. Сигнал флоту: порт принимает вторую волну. Артиллерию выгружать немедленно. Штурмовым группам – вперед не более чем на дальность надежной поддержки. Дворец тревожить, но без приказа внутрь не лезть. Мне там героев не требуется. Разрушать его бомбами и ракетами запретили, а брать большой кровью я не хочу. Оцепить, осадить, ждать, работать только метким стрелкам по двору и окнам.

Несколько офицеров переглянулись. Суворов заметил это и потребовал говорить прямо. Один из молодых командиров решился возразить:

– Господин командующий, неприятель бежит, сейчас можно на его плечах войти глубже, пока турки не опомнились.

Василий Иванович посмотрел в сторону города, где горело, стреляли и по улицам бежали люди. Где-то русских действительно могли встречать как освободителей, а через два квартала – встретить из окон сотней ружей.

– Можно, – согласился он. – А потом?

Офицер промолчал.

– Потом ваши люди растянутся по улицам. Связь потеряется. Артиллерия отстанет. Нас мало. Хорошо ли вы знаете город, чтобы не предполагать, что не зайдут со спины? Турки соберут тысячу янычар, ударят поперек, и я буду вытаскивать вас из каждого дома отдельно. Нет. Сначала порт. Потом дороги к нему. Потом артиллерия. Потом склады. Потом город. Именно в таком порядке. И запомните: за каждого человека, которого положите потому, что захотелось красиво ворваться в Константинополь, будете отвечать мне лично. Головой!

Офицеры вытянулись и разошлись исполнять приказ. Таков был Василий Иванович Суворов – рассудительный до раздражения, осторожный там, где другие ждали удали. Как всякий хороший штабной офицер, он терпеть не мог войну без плана. Возможно, именно поэтому император и назначил его сюда.

Командующий занял удобное здание таможни порта, сразу же разложил карту города на полу и стал выставлять фигурки.

Между тем, плацдарм начал расти почти на глазах. Сначала русские окончательно заняли причалы, потом ближайшие склады, затем перекрестки.

Из галер выкатывали легкие орудия, где удавалось – использовали захваченные турецкие. Артиллеристы проверяли запалы, разворачивали лафеты, подтаскивали боеприпасы. С противоположной стороны Золотого Рога и с азиатского берега начали отвечать османские батареи, над водой снова заговорили пушки, русские корабли отвечали, и город между ними содрогался. Но вслед за солдатами в порт начали входить совершенно другие суда – торговые, тяжелые, неуклюжие, забитые грузом до предела. Они везли не только порох, ядра и продовольствие. Они везли землю.

Глупо? Но такое решение было принято как раз Суворовым во время одних штабных игр. И оно позволило, в купе с другими, победить самого государя в той битве на столах и картах.

Тысячи заранее подготовленных мешков были уложены в трюмах. Если бы кто-нибудь увидел эти грузы неделю назад, наверняка решил бы, что русское командование окончательно сошло с ума: перевозить через Черное море землю, когда каждый пуд грузоподъемности можно отдать боеприпасам?

Теперь причина становилась очевидной. В плотно застроенном каменном городе землю еще требовалось найти, накопать, набить ею мешки, доставить к нужному месту, а русские привезли готовые укрепления. Мешки снимали прямо с телег, заранее погруженных на транспорты, и укладывали в три-четыре ряда. Следом выгружались изготовленные заранее деревянные элементы, причем каждое бревно было промаркировано, каждая секция имела номер. Солдату не требовалось быть инженером: достаточно было уметь считать и выполнять инструкцию.

Через полчаса, даже быстрее там, где прежде был обычный проход к порту, возникал бруствер; через сорок минут – небольшое укрепление; через час – позиция, которую уже нельзя было взять одним стремительным броском. А в это время русские бойцы держали оборону плотными рядами. Мясорубка продолжалась. И только каронады, переносные, удобные, рвали турок, стремящихся в первое время умереть, но дать другим прорваться.

Суворов уже через полчаса удивил, он ходил вдоль строящихся линий и торопил людей, потому что турки тоже не сидели без дела. Они не ломились пока безрассудно. Но к порту стекались новые силы защитников.

Среди них были янычары, городская стража, вооруженные жители, матросы. Многие были ранены, у некоторых лица и руки обожжены после пожаров в казармах, кто-то кашлял, отравившись дымом. Но вместе с ними шли сотни людей, не имевших никакого отношения к армии. По городу уже разнеслась весть: неверные высадились в столице, захватили порт, собираются осквернить святыни, убивают правоверных. Что из этого было правдой, значения уже почти не имело. Толпа собиралась, и русские наблюдатели видели ее с крыш. Доклады поступали один за другим: идут, не меньше тысячи, вооружены кто чем. Суворов посмотрел на недостроенный бруствер и только сказал: «Пусть подходят».

* * *

Толпа появилась в конце улицы. Сначала пришел шум, затем показались знамена, потом люди. Их действительно было много – настолько, что задние ряды терялись за поворотом. Некоторые несли ружья, другие сабли, ножи, топоры, дубины, кто-то шел вообще с голыми руками.

Впереди кричали, сзади кричали еще громче, и постепенно эта человеческая масса ускорялась. Русские за укреплениями молчали ждали.

Уже был поднят в воздух воздушный шар, который видел весь город. Заранее на картах были отмечены цифрами кварталы, артикулами улицы. Так что разведка передавала сведения по каждому направлению, связисты расшифровывали и наносили нужные значки и переставляли фигурки в реальном времени.

Так что знали русские, что на одном направлении собирается ну просто очень много людей. И что это мог быть прорыв, на крови, такой, что никаких пуль не хватит.

Тут же стрелки на крышах уже выбирали цели, офицеры проверяли фитили, Суворов заранее приказал никому не стрелять без команды, опять же к удивлению других, проявляя храбрость и явившись на самый жаркий участок на данный момент.

Турки приблизились на двести шагов, затем на сто пятьдесят, на сто. Кто-то из русских солдат перекрестился. Толпа перешла на бег – и тогда взорвалась улица.

Это было похоже на землятрясение. И, казалось, что действительно столь мощные взрывы могут породить движение земли.

Первый фугас поднял землю, камни и людей. Почти сразу рванул второй, за ним третий и четвертый. В нижних этажах ближайших домов заранее спрятали бочки с порохом, обложенные картечью, обломками железа и камнем; там, где позволяла мостовая, заряды удалось прикопать.

Фитили рассчитали заранее, и теперь они сработали почти одновременно. Воздух превратился в смертельную стену. Картечь шла настолько густо, что отдельные куски металла сталкивались между собой. Передняя часть толпы исчезла в дыму, следующие налетели на упавших, люди сзади продолжали напирать, еще не понимая, что произошло впереди. А затем начали рушиться дома – и вот этого не рассчитали даже русские.

Один поврежденный взрывом фасад качнулся наружу, за ним пошла стена, и камни посыпались на улицу. На одной из крыш находилась русская стрелковая пара. Кто-то успел крикнуть им уходить, но было поздно: перекрытие провалилось, и оба исчезли вместе с крышей.

Русские за брустверами пригнулись, над головами просвистели камни, пыль накрыла улицу. Несколько секунд никто ничего не видел. Потом из серой завесы появились люди – оглушенные, окровавленные, но живые.

Некоторые продолжали идти вперед, будто разум еще не успел сообщить им, что атака уже захлебнулась. Тогда прозвучала команда, русские фузеи ударили залпом, первый ряд стрелков отступил, второй вышел вперед, затем последовал еще один залп. То, что осталось от атаки, сломалось. Люди побежали, другие стояли без движения, держась за голову, кто и на коленях, иные лежали и корчились в смеси крови и белой штукатурки. Русские не преследовали: Суворов запретил. Даже сильные духом воины от такой картины могли сойти с ума. Не нужно смотреть на результат своей боевой работы.

Через несколько минут улица затихла, если можно было назвать тишиной стоны и крики раненых среди камней. Некоторые звали матерей, другие – Аллаха, кто-то просто просил воды.

Офицер возле Суворова молча смотрел туда, пока генерал не приказал выдвинуть санитаров и вытащить всех, кого можно достать без риска. На уточнение, следует ли помогать туркам тоже, Суворов посмотрел на подчиненного так, будто вопрос был странным:

– Раненый уже не штурмует мой бруствер.

На этом разговор закончился. Улица была настолько завалена камнем, телами и обломками, что дополнительное укрепление там почти не требовалось, но приказ существовал, а потому саперы продолжили работу. Война могла сама построить тебе баррикаду из развалин, однако инженер все равно проверит ее и добавит недостающие мешки.

* * *

У входа в Босфор.

– Бах! Бах!

Грохот дальнобойных орудий ударил по ушам, и я отнял бинокль от глаз. Ну куда турки лезут? Не понимают, что море теперь наше. Или они знают, что на борту этого мощнейшего линкора нахожусь я?

Присел в кресло. Демонстративно взял чашку кофе и отпил. Что? Бой идет? Морской и непредсказуемый? Раз деваться с корабля некуда, то принимаю данность. Взял бумаги, что были доставлены мне шустрой связной галерой, которая была таким гибридом, что еще и максимально нагружена парусами. Такие курсировали и сообщали каждый час, что происходит в Константинополе.

Доклады приходили один за другим: первая волна заняла порт, плацдарм расширяется, Суворов выгружает артиллерию, часть диверсионных групп продолжает работать в городе. По одному из сообщений, которое я пока отказывался принимать за истину, наши люди даже сумели проникнуть на территорию султанского дворца и закрепиться там.

Все шло почти слишком хорошо, а именно это всегда пугало меня больше всего. Впрочем это: «Потери приемлемые, сотни». Вот что смущало очень сильно. Сотни… это много. Но и приз какой! Правда его еще предстоит взять.

Но когда сложная операция идет по плану, человек начинает верить, что контролирует происходящее. Потом приходит одно ядро, один приказ, который не дошел, один испуганный полковник, одна лошадь, понесшая не туда, – и вся великолепная конструкция рушится.

До Константинополя оставалось совсем немного.

Я уже позволял себе думать, что путешествие к Царьграду можно считать относительно безопасным. Конечно, потом в европейских газетах наверняка напишут о невероятной храбрости русского государя, лично вошедшего во вражескую столицу под огнем, и я не собирался их разубеждать.

Государю иногда полезно выглядеть храбрее, чем он есть, особенно если сам государь достаточно умен, чтобы не проверять эту храбрость ядром в живот. И словно в наказание за эту мысль впереди показались паруса. Сначала один большой, затем еще два, за ними четвертый. После короткого доклада наблюдателя сомнений не осталось: один турецкий линейный корабль, два фрегата и шлюп.

Откуда они взялись, оставалось только гадать. Возможно, отстали от османской эскадры, действовавшей у Варны, возможно, выполняли дальнюю разведку, а может быть, вообще не знали, насколько изменилась обстановка в Босфоре, и спокойно шли к столице. Неважно. Они оказались между нами и проливом.

Наш флагман шел впереди второй волны слишком далеко. Вот она, цена желания лично видеть все происходящее. Я приказал определить дистанцию и поморщился, услышав ответ. Далеко, но для наших новых орудий уже достаточно.

Приказ был прост: огонь по линейному кораблю, постараться сбить ход, в ближний бой не входить. Через несколько секунд корабль вновь вздрогнул, дальнобойное орудие выплюнуло огонь, и мы начали ждать. На таком расстоянии ожидание кажется вечностью. Возле турецкого линейного корабля поднялся всплеск – коротко.

Последовала поправка, затем второй выстрел, третий, и наконец капитан выкрикнул:

– Есть попадание! – слишком громко выкрикнул он.

Я повернул голову и увидел на его лице выражение, которое мне не понравилось. Не трусость. Скорее облегчение человека, впервые оказавшегося в настоящем бою и внезапно обнаружившего, что врага действительно можно убить.

Наш корабль был новым. Очень новым. И капитан тоже. Мы вырвались вперед, желая продемонстрировать возможности корабля, а теперь оказались первой целью для турок. К счастью, сзади уже появлялись пять русских вымпелов, шедших наперерез османской группе.

Наша задача изменилась: не победить самим, а связать противника, заставить его маневрировать, сбить ход и выиграть время, пока подойдут свои. Еще один разрыв произошел над турецкой палубой. Один из парусов был разорван, снасти висели клочьями, но куда важнее было движение внизу: люди бежали, нескольких вообще не было видно там, где они стояли минуту назад.

Если разрывной снаряд сработал над палубой правильно, турки должны были потерять немало команды. Линейный корабль начал отставать, а когда ему понадобилось довернуть, маневр получился вялым. Поврежденный рангоут, потери среди людей, неразбериха – все вместе.

Тут сзади ударили носовые орудия наших кораблей прикрытия. Пять вымпелов вступали в бой. Капитан посмотрел на меня, и я уже понимал, что он собирается спросить: он хотел остаться, хотел добить неприятеля, хотел участвовать в победе. Я покачал головой и приказал держать прежний курс. На лице мелькнуло разочарование.

– Государь, мы можем… – начал он, но я оборвал:

– Можем. Поэтому и не будем. Пять кораблей разберутся без нас. Наша задача – Константинополь.

Он замолчал, хотя по глазам было видно, насколько тяжело молодому моряку добровольно уходить от боя, в котором победа уже почти лежала перед ним.

Я снова посмотрел на турецкий линкор. Азарт – прекрасная вещь, если ты двадцатилетний лейтенант. Если ты император, азарт способен уничтожить государство. Шальная пуля не интересуется, сколько заводов ты построил, какие реформы задумал и насколько хорошо знаешь будущее.

Она просто входит в тело – и все. После этого мои враги скажут, что Господь покарал русского царя за гордыню, мои сторонники будут доказывать обратное, а Россия останется разбираться с последствиями. В этом времени пропаганда вообще слишком часто сводилась к одному простому доказательству: если Бог позволил тебе победить, значит, ты прав. Я не собирался предоставлять противникам подобный аргумент, поэтому флагман отвернул, а бой остался позади. Канонада еще долго шла следом, постепенно превращаясь из оглушительного грохота в далекий рокот.