Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Не стой! Дави! Дави их к казармам!

Но турки уже оправились от первого потрясения. На верхней галерее появились мушкетеры. Первый залп ударил сверху. Пуля чиркнула по камню возле лица Гаврилова, обдав щеку крошкой. Вторая вошла морпеху за его спиной в шею. Тот сделал еще два шага, будто не понял, что произошло, затем медленно опустился на колени и повалился набок. Еще один русский закричал и выронил ружье, схватившись за разбитую кисть.

– Сверху! – крикнул один из бойцов.

– Вижу! – ответил Гаврилов. – Гренадеры! Галерея! Две туда! Остальные – в казарму!

Четверо пробились вперед. Фитили зашипели. Среди лязга стали, криков и мушкетных выстрелов Гаврилов почему-то отчетливо услышал этот тонкий звук. Один гренадер размахнулся. Чугунный шар взлетел вверх, ударился о деревянные перила и исчез за ними. Второй полетел следом.

Взрыв ударил по двору. Галерею заволокло дымом, вниз посыпались щепки и обломки. Один из стрелков перелетел через перила и тяжело рухнул на камни. Почти одновременно вторая граната влетела в дверной проем казармы. Вспышка осветила окна изнутри, следом донеслись грохот и вопли. На несколько драгоценных секунд сопротивление ослабло.

– К башне! За мной!

Гаврилов поднял палаш и бросился вперед. Морпехи рванули следом. Теперь это был уже не строй, а стая – окровавленная, оглохшая, обезумевшая от дыма и ярости. Они ворвались в башню прежде, чем защитники успели захлопнуть дверь.

Внутри начался другой бой. Хуже прежнего. Здесь нельзя было развернуться, нельзя было стрелять строем, нельзя было даже понять, сколько противников впереди. Каменная лестница винтом уходила вверх, настолько узкая, что двое едва могли разминуться плечами. Первый янычар возник буквально в двух шагах. Кочетов, заместитель Гаврилова, принял удар ятагана на топор, сам прапорщик ткнул палашом снизу, и тело покатилось по ступеням, сбивая тех, кто шел следом.

– Наверх! Не останавливаться!

Дым быстро заполнял лестницу, цеплялся за свод, застилал глаза. Люди кашляли, ругались, спотыкались о тела. В нескольких шагах впереди сталь била о сталь, но самих дерущихся уже почти не было видно. Гаврилов двигался на звук. Из серой мглы внезапно вынырнул клинок. Он едва успел отшатнуться. Ятаган скользнул по левому плечу, распорол камзол и мясо. Боль пришла не сразу – сначала только сильный толчок, затем тепло, быстро побежавшее вниз по руке.

Осман замахнулся снова. Гаврилов перехватил его запястье, дернул на себя и ударил лбом в лицо. Раз. Второй. Противник ослабил хватку. Прапорщик развернул его и столкнул вниз.

– Еще десять ступеней! – прохрипел Гаврилов. – Дави!

Гаврилов прыгнул через две ступени, отбил направленный в грудь штык, ударил противника локтем, потом палашом. Еще шаг. Еще один. Ветер внезапно ударил ему в лицо, и после удушливого дыма показался ледяным.

Он выскочил на открытую батарею.

Здесь стояли пушки. Огромные бронзовые тела на тяжелых лафетах чернели в предрассветной мгле. Возле них метались артиллеристы. Один нес факел. Другой уже работал банником. Третий вместе с двумя помощниками разворачивал орудие к проливу.

И тогда Гаврилов услышал то, чего боялся всю ночь. Далекий пушечный выстрел. С моря.

Он обернулся. За северным мысом, среди тумана и темной воды, проступал огромный силуэт. За ним второй. Потом третий. Флот уже входил в Босфор.

Слишком рано. Или они слишком долго возились. Теперь каждая секунда стоила корабля.

– Пушкарей! Бей пушкарей!

Первые морпехи выскочили из лестничного проема. Гаврилов ткнул палашом вперед.

– Пли!

Залп ударил по площадке. Артиллеристы попадали, но человек с факелом остался на ногах. Он пригнулся и побежал к крайней пушке. До запального отверстия оставалось четыре шага. Три. Два.

Крепость переходила в русские руки. А скоро и турецкие пушки будут развернуты, чтобы бить по другим береговым батареям Вечного города.

Скоро Ремелихисар – древний «Перерезатель горла» – стоял над Босфором безмолвный, окровавленный и ослепший. Его пушки молчали. Его башни молчали. Его гарнизон больше не мог закрыть пролив. А далеко впереди, за черными водами и предрассветным дымом, горел Константинополь.

– Ну что, братцы…

Выжившие подняли головы.

Внизу проплывал последний корабль первой колонны. За ним из тумана появлялись новые силуэты. Один. Второй. Третий. Казалось, им не будет конца.

Гаврилов посмотрел на юг, туда, где багровело небо над столицей султана.

– Кажись, нынче тут от русской речи будет уши закладывать. Но знайте, что мы первые сошли на берег, – подбадривал солдат Гаврилов.

– Нет, командир. Шпионы были первыми. Глянь, как взрывается и полыхает Константинополь, – ответили ему.

– Ну ничего, мы тоже скоро покажем… Не вся наша служба на сегодня, – сказал прапорщик Гаврилов.

Глава 3

Константинополь

9 апреля 1727 года

Слухи ходили давно, особенно о комиссарах, и само это слово за последние годы успело приобрести в армии совершенно особый оттенок. О них рассказывали такое, что половину историй Кирьянов считал матросскими байками: будто они могут достать человека в любой европейской столице, узнают происходящее при дворах раньше послов, способны поднять бунт, купить чиновника, подменить письмо, устроить пожар на складе, а потом сделать так, чтобы через неделю все решили, будто склад загорелся по неосторожности пьяного сторожа.

Чепуха, конечно. По большей части. Наверное. Однако Кирьянов точно знал другое: русская агентура в Константинополе существовала. Большая, разветвлённая и готовившаяся именно к такому дню. В городе были люди, которым поручили в нужный момент взрывать всё, что можно взорвать, поджигать всё, что можно поджечь, нарушать связь, отвлекать гарнизон и сеять панику. А если получится – уничтожать турецкие части прямо в казармах. Судя по новым взрывам, кому-то получилось. И очень неплохо.

Василий Петрович Кирьянов не случайно оказался на этом фрегате. Ещё во время переобучения при Адмиралтействе преподаватели отметили его способность видеть за отдельным событием общую картину. Он не принадлежал к тем капитанам, что умели только превосходно вести корабль, держать строй и выполнять приказ. Кирьянов задавал вопросы, иногда неудобные, старался понять, зачем ему приказали сделать именно так, что будет делать противник и что изменится, если первоначальный замысел рухнет в первые же минуты боя. Стратегическое мышление, гибкость ума, способность быстро принимать не просто решение, а по возможности правильное решение при недостатке сведений – всё это было замечено.

Сам Кирьянов не знал, что после переобучения его имя попало в особый список – резерв высших чинов. Ещё одно новшество новой России. Туда заносили офицеров, чиновников и командиров, которые со временем могли оказаться способны на большее, чем требовала их нынешняя должность. За такими людьми наблюдали, им давали трудные назначения, направляли на дополнительное обучение, сводили с опытными начальниками, проверяли в кризисах. Ошибки разбирали, успехи тоже – причём порой куда придирчивее ошибок. Адмиралу Змаевичу отдельно поручили присмотреться к нескольким капитанам и помощникам капитанов из этого резерва, а после кампании дать на каждого подробную характеристику.

Государство пыталось превратить появление великих полководцев и флотоводцев из счастливой случайности в закономерность. Не ждать, пока талант сам пробьётся через двадцать лет службы, зависть начальства, недостаток денег и случайную пулю, а искать, учить, проверять и выдвигать. Кирьянов обо всём этом не знал и потому сейчас просто делал свою работу.

Фрегат продолжал идти по Босфору, причём неспешно. Всем своим видом он показывал, что является обычным турецким кораблём, следующим через пролив в сторону Эгейского моря: никакой суеты, никакой резкой смены курса, никаких действий, способных вызвать подозрение с берега. При нормальном положении дел командование Константинополя уже давно должно было заинтересоваться незнакомым вымпелом – запросить название, потребовать опознания, приказать подойти к причалу или отправить на борт военных либо хотя бы портовых чиновников для проверки документов. Не происходило ничего. Ни сигнала, ни лодки, ни окрика, ни предупредительного выстрела. И разум Кирьянова, привыкший собирать из обрывков сведений единую картину, снова и снова возвращался к одному вопросу: почему?

Ответ находился совсем недалеко, но капитан русского фрегата знать его не мог.

Ночью стража схватила армянина, при котором обнаружили целую пачку листовок. Написанные на нескольких языках, они призывали христиан восстать против турецкого ига, вспомнить о вековых унижениях, о разорённых семьях, казнённых родственниках, о церквях, налогах и поборах. Особенно много говорилось о последних месяцах, когда пустеющую османскую казну всё чаще пытались наполнить за счёт тех, кто хуже всего мог себя защитить, – немусульман. Армянина утащили на допрос, однако Великий визирь прекрасно понимал: если поймали одного, значит, листовки уже разошлись сотнями, а возможно, тысячами.

Так что Константинополь вовсе не спал. Он лежал в темноте с открытыми глазами и ждал, сам не зная чего. Русские агенты делали свою работу. В греческих, армянских и других преимущественно христианских кварталах из тайников доставали оружие: старые пистолеты, ружья, порох, ножи, топоры. Кто-то точил клинок, которым ещё вчера разделывал мясо, кто-то впервые в жизни держал настоящее ружьё, кто-то крестился и шептал, что всё это безумие и нужно выбросить оружие в море, пока не поздно.

Людей вооружали не обязательно для восстания. Во всяком случае, именно так говорили те, кто приносил оружие. Защищайте дома. Защищайте семьи. Если начнётся беспорядок – не позволяйте янычарам войти в ваш квартал. Разумные слова, почти мирные. Вот только толпа не знает слова «почти». Стоит пролиться первой крови, и человек, вчера ещё вполне лояльный султану, торговавший с турками и никогда не помышлявший о бунте, может сам не заметить, как подхватит с земли камень. Увидит бегущего чиновника, вспомнит старую обиду и бросит. А вслед за первым камнем полетит второй, затем третий, потом кто-нибудь выстрелит. Так рождается толпа.

И именно поэтому над Константинополем стояла такая странная тишина. Не сонная, не мирная – тишина человека, который услышал ночью шаги за дверью и теперь лежит, боясь пошевелиться. Напряжённые жители великого города ещё не знали, что именно должно случиться, но готовились к худшему. Молчали даже дома, старались не привлекать внимания. Пусть беда пройдёт мимо. Пусть лихо выберет другую улицу, другую дверь, другой дом.

А потом взорвались янычарские казармы. Сначала одна, затем ещё несколько зарядов разнесли часть соседнего здания. Огонь мгновенно нашёл сухое дерево, пламя поползло по перекрытиям, вырвалось из окон и перекинулось на крышу. Полуголые люди выскакивали наружу, кто-то пытался вытаскивать оружие, кто-то – товарищей. Офицеры кричали приказы, но в предрассветной суматохе никто толком не понимал, напал ли на город враг, началось ли восстание или взорвался собственный порох. А потом кто-то выстрелил.

Константинополь услышал этот выстрел и сделал шаг в неизвестность.

На борту русского фрегата Кирьянов видел только дым, но ему хватило и этого. Сомнений почти не осталось. Огромный исполинский город, некогда бывший символом православной империи, а ныне олицетворявший могущество Османской державы, начинал просыпаться. На востоке поднималось солнце, золотило верхушки минаретов, зажигало купола и отражалось от спокойной воды Босфора; одновременно в городе всё ярче разгорались пожары. И всё же Константинополь погружался во тьму – не настоящую, а ту, что возникает, когда прежнее будущее уже уничтожено, а новое ещё не наступило.

Сегодня никто не мог сказать, кому будет принадлежать этот город к вечеру. Он просыпался турецким, а заснуть мог уже русским.

Кирьянов медленно выдохнул. Сколько же работы предстоит…

– Подготовить ракеты, – приказал он.

Несколько человек замерли.

– Все?

– Пока нет. Пусковые установки держать разобранными. Расчётам быть готовыми поставить их немедленно по моему приказу.

– Есть!

Кирьянов снова посмотрел на север, туда, откуда должна была прийти русская эскадра. Он уже представлял дальнейшее: сначала покажутся передовые вымпелы, потом основные силы. Турки, если окончательно не потеряли голову, откроют огонь с укреплений, замыкавших подходы к городу, русские корабли ответят, и тогда наступит его очередь.

Ракеты уже сказали своё слово в бухте Варны. Странное оружие, капризное, не особенно точное. В полевом сражении его польза пока оставалась спорной: хороший артиллерист с привычной пушкой зачастую делал больше и надёжнее. Но против большого города, против плотной застройки, деревянных крыш, складов, портовых сооружений, толп людей, лошадей и частей, пытающихся построиться среди узких улиц, ракета превращалась в нечто совсем иное. Не столько в оружие разрушения, сколько в оружие ужаса.

Кирьянов посмотрел на Константинополь. Над городом поднимались уже несколько чёрных столбов, на фортах били барабаны, по берегу бежали люди, а где-то далеко снова прогремел взрыв. Тишина закончилась.

Десантная операция, направленная в самое сердце Османской империи, начиналась.

* * *

Если кому-нибудь доводилось видеть, как рушится большая плотина, годами державшая за собой тяжесть полноводной реки, то лучшего сравнения для происходившего в узком горле Босфора он, пожалуй, не нашел бы.

Сначала появляется одна трещина, потом вторая, через них начинают бить тонкие струи, еще мгновение – и вода уже не просачивается, а ломает преграду всей накопленной массой, с ревом увлекая за собой камни, бревна, землю и все, что прежде казалось неподвижным и вечным.

Так и здесь: едва замолчали захваченные береговые батареи, едва над Румелихисаром поднялся русский флаг, как один русский линкор встал напротив и закинул просто огромное число ракет и обстрелял артиллерией крепость-близнец на азиатском берегу, Анадолухисар… Тот час в пролив хлынули галеры первой десантной волны.

Они шли тесно, почти борт к борту, словно люди, составлявшие план операции, боялись оставить между ними хотя бы лишнюю сотню саженей. Впереди рвались десять самых быстроходных, за ними темнели следующие, а еще дальше из утренней дымки появлялись новые корпуса. То, что всего несколько часов назад казалось дерзкой штабной фантазией, теперь происходило на самом деле: русские войска шли брать плацдарм в Константинополе.

Командовал десантным корпусом генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов, назначенный на эту должность личным решением императора вопреки возражениям едва ли не всего высшего военного руководства.

Министр военных дел был против, начальник штаба был против, даже фельдмаршал Матюшкин позволил себе осторожно заметить государю, что Суворов пока куда убедительнее выглядит над картой, чем под неприятельскими ядрами.

И основания для сомнений имелись: Василий Иванович был слишком молод для своего чина, слишком быстро поднялся наверх и слишком мало успел повоевать по-настоящему. Но это уже стало в русской армии если не нормой, но терпимым. Были и другие причины, личного характера.

Бешеное ускорение всей русской военной машины выбросило наверх целое поколение людей, которым при прежних порядках потребовались бы десятилетия, чтобы получить возможность командовать хотя бы полком. Но Суворов был слишком осторожным. Даже назначение Чеботаря было принято куда как аргументированно.

Почему государь выбрал именно Суворова, никто толком не понимал. Возможно, император просто слишком хорошо знал эту фамилию и не мог совершенно беспристрастно относиться к отцу человека, которому в иной реальности предстояло стать одним из величайших русских полководцев.

А может быть, дело было вовсе не в фамилии: Василий Иванович действительно показывал выдающиеся результаты в новом учебном центре, прекрасно разбирался в снабжении, фортификации и штабной работе, а на военных играх несколько раз ставил в крайне неприятное положение куда более опытных генералов.

Однажды он даже сумел переиграть самого императора, причем сделал это не красивым маневром ради маневра, а скучной, почти купеческой расчетливостью: перерезал условные пути подвоза, заставил противника растянуть силы и дождался момента, когда тот сам полез исправлять положение. Государь тогда проиграл, несколько минут молча смотрел на карту, а потом неожиданно рассмеялся.

Многие присутствовавшие решили, что карьера Суворова на этом закончилась. Все же император не любил проигрывать. Но получилось наоборот – и теперь именно его люди рвались к Константинополю.

Удары воды о носы галер сливались в один непрерывный гул. Скрипели уключины, стонали корпуса, натягивались канаты; казалось, даже мачты гребных судов жалуются на скорость, с которой их гонят вперед.

Но тяжелее всего приходилось людям. На каждой галере десятки гребцов работали так, словно впереди их ждала не столица Османской империи, а последняя черта собственной жизни. И не успей они вовремя, и жизнь оборвется.

Голые по пояс, несмотря на холодный утренний ветер, они налегали на весла всем телом. Хотя почему несмотря? Ветер, напротив, несколько спасал, хотя все равно пот стекал по спинам, ладони давно горели, у некоторых кожа на пальцах лопнула, и рукояти весел становились скользкими от крови. А ведь они тренировались.

Надсмотрщики не били людей и почти не кричали – в этом не было необходимости. Каждый знал, почему нельзя сбавлять темп. Весь последний год их учили именно этому: не просто грести, а выдерживать короткие чудовищные рывки, когда от нескольких минут зависит исход высадки. Теперь подготовка, которую многие проклинали, окупалась, и гребцы выжимали из тел все, что те еще были способны отдать.

Важна была каждая минута. Даже не минута – десяток секунд. Никто еще не понимал, насколько быстро турки оправятся от того, что происходило в столице и вокруг нее.

Часть Константинополя уже горела, над кварталами поднимались густые клубы дыма, временами окрашиваемые снизу огнем. Где-то звонили колокола христианских церквей, в других местах раздавались барабаны, крики, выстрелы. В нескольких районах начали возводить баррикады, и туда стекались люди, которым русская агентура месяцами внушала, что наступает день, когда решится их судьба.

Греки, армяне, православные славяне, недовольные султанской властью горожане, даже и мусульмане, но не турки, обычные авантюристы, решившие поставить все на одну карту, – каждый шел туда со своей причиной. Кто-то мечтал о свободе, кто-то о мести, кто-то о богатстве, а кто-то просто понял, что назад дороги уже нет.

Были недовольные в Константинополя и не только в нем. И среди турок уже зрело негодование, но не о них речь, так как перед общей опасностью, под угрозой перестать титульной нацией и господами, они сплотились бы.

Но армян, славян, греков, евреев, и даже европейцев, обирали сильно, наполняя военные бюджеты. Многие торговые семьи пострадали так, что теперь не видели никаких проблесков, чтобы восстановить свои объемы торговли и прибыли. А для коммерцианта потерять деньги порой трагичнее, чем родных.

Целые кварталы огораживались, люди брались за оружие. Нет, не наступали. Свое хотели сберечь. Кто окажет сопротивление туркам в городе, тот будет не только не тронут новой властью, но и обласкан – такие нарративы распространялись в среде торговцев немусульман. Некоторые купеческие фамилии уже напрямую работали с русскими агентами в городе. И теперь имели полноценные вооруженные отряды в сотни бойцов.

Люди сделали свои ставки… на кону жизнь.

И для многих ее действительно не было варианта: если русский десант захлебнется, если янычары вернут контроль над городом, расплата будет страшной. Никто не сомневался, что после подавления восстания начнут искать виновных, а вместе с ними под удар попадут и те, кто вообще не имел отношения к заговору.

Константинополь был слишком велик, слишком многонационален и слишком давно жил на границе между страхом и ненавистью, чтобы после такой ночи все закончилось несколькими десятками казней. Империя османов уже испугалась, получив такой вызов, как никогда ранее. Ну а тот воин, что осознал трусость зачастую компенсирует слабость жестокостью к поверженным.

Именно поэтому гребцы не берегли себя – началась битва без компромиссов.

Еще недавно подобный темп показался бы безумием: после такого рывка половина команды несколько часов не смогла бы нормально работать. Но русскому командованию сейчас не требовалось, чтобы эти люди были свежими через час. Требовалось, чтобы галеры оказались у причалов раньше, чем янычарские части соберутся в организованные колонны.

На скорости строился весь замысел. На быстроте русской атаке строились многочисленные штабные игры. Жизнь людей XVIII века была медленнее, чем жизнь человека будущего: приказ следовало написать, доставить, прочитать, понять, передать дальше; нужно было найти командира, разбудить офицеров, собрать солдат, выдать оружие, построить людей.

Даже хорошо обученный полк не возникал по щелчку пальцев, а теперь к обычной медлительности добавлялся хаос. Где-то горели казармы, где-то были перерезаны улицы, где-то посыльные просто не доходили до адресата.

Несколько янычарских подразделений оказались заблокированы внутри собственных кварталов, часть оружейных складов горела, в других местах толпы горожан перекрывали улицы телегами, бочками, камнем и всем, что попадалось под руки. Русские диверсанты не могли уничтожить гарнизон Константинополя и даже не пытались этого сделать. Их задачей было другое – украсть у противника время. Теперь десант превращал украденные минуты в захваченную землю.

– Бах! Бах! – далеко впереди снова ударили пушки. Два русских фрегата, проникшие в Босфор под османскими флагами, продолжали работать по берегу.

Турецкие полотнища пока не спускали намеренно: в общем хаосе они создавали дополнительную путаницу, поскольку издалека невозможно было сразу понять, кто именно стреляет, почему османские корабли бьют по собственному берегу и кому вообще следует отдавать приказ открыть по ним ответный огонь. А может уже диверсанты в порту и турецкие корабли по ним бьют?

Когда гремят взрывы, разгорается город, когда уже прошел слух, что султан умер, но и что наследник его убит… У турецких подданных словно бы опору из-под ног убрали.

Между тем, Андреевские флаги уже лежали приготовленными у фалов, но капитаны не спешили – каждая лишняя минута обмана могла стоить десятков сохраненных жизней. Самые опасные береговые орудия выше по проливу уже молчали.

Румелихисар был захвачен, его батареи выведены из строя, а часть исправных пушек русские успели развернуть против прежних хозяев. Теперь захваченная крепость прикрывала движение флота и методично обрабатывала прибрежные участки, где замечали скопления османских войск.

Временами над берегом взлетали сигнальные ракеты: одни обозначали цели, другие передавали сообщения кораблям, третьи должны были быть видны диверсионным группам внутри города. Все это – вспышки, пожары, пушечные выстрелы, звон колоколов, крики – складывалось в одну огромную и страшную музыку утра, которое Османская империя должна была помнить очень долго. Это был русский марш, который для ушей турок звучал, словно бы реквием, погребальная музыка.

И именно в тот момент, когда впереди уже показались причалы, заговорила батарея, которую русские считали подавленной. Она молчала настолько долго, что некоторые офицеры успели решить: прислуга разбежалась. Ошиблись.

С берега почти одновременно ударили несколько орудий, бруствер выплюнул клубы дыма, и через мгновение воздух над водой наполнился тем особенным воем, который невозможно спутать ни с чем.

Кто-то успел заорать: «Ложись!», но крик утонул в грохоте.

Первое ядро прошло над головной галерой, второе… мимо… третье… зато четвертое нашло цель – ударило во передовую галеру, чуть ниже ватерлинии. Раздался треск, будто кто-то огромный переломил толстое дерево; борт вздулся внутрь, доски и щепа разлетелись по нижней палубе, вода сразу хлынула через пробоину. Нескольких гребцов убило обломками, еще двоих прижало сломанным веслом, люди закричали, но галера по инерции продолжала идти вперед.

Следующий снаряд ударил выше и прошел через скопление десантников, стоявших на палубе плечом к плечу. То, что произошло, не было похоже на красивую смерть из батальной живописи: людей просто смело.

Одного бросило на борт, второй исчез под ногами товарищей, третий несколько секунд стоял, словно не понимая, почему у него больше не слушается рука. Кто-то завопил, зовя мать, кто-то молча сел прямо на палубу и начал смотреть на кровь, быстро растекавшуюся по доскам.

Командир галеры оказался среди первых пришедших в себя и, перекрывая стоны раненых, заорал:

– Пробоина! Пластырь готовить! Помпы! – никто не думал останавливаться, хотя скорость корабль сразу потерял.

Головная галера пости остановилась, переставая быть передовой. Вторая ушла вперед, третья начала обходить поврежденную, за ней потянулись остальные. Строй на несколько секунд смешался – именно этого и добивались турецкие артиллеристы, уже снова забивавшие заряды в стволы.

Второй залп отважная и хитрая турецкая батарея сделать не успела. Один из русских фрегатов словно только и ждал, когда батарея выдаст себя вспышками: его орудия довернули заранее, и теперь почти одновременно хлопнули четыре выстрела.

В сторону батареи ушли разрывные снаряды. Первый лег коротко, подняв у берега высокий фонтан воды; второй перелетел бруствер и разорвался позади позиции; третий попал почти идеально, выбросив наружу доски, камни и части разбитого лафета. Четвертый снаряд разорвался там, где находились зарядные ящики, и через мгновение последовал второй взрыв – гораздо сильнее первого. Когда дым немного разошелся, батареи почти не существовало. Из находившихся там артиллеристов лишь немногие могли самостоятельно подняться, а те, кто остался жив, уже не думали о стрельбе.

Цена этих нескольких минут лежала на палубе поврежденной галеры. Она почти остановилась, вода прибывала быстрее, чем успевали работать помпы. Матросы тащили к пробоине аварийный пластырь, кто-то спускался вниз по пояс в холодную воду, кто-то выбрасывал за борт все, что можно было выбросить, облегчая судно.

Раненых перетаскивали к корме. Командир понимал: до причала они, возможно, не дойдут. Остальные галеры проходили мимо, и никто не останавливался. Именно это было одним из самых страшных законов десантной операции: иногда товарищам нельзя помочь, потому что остановившийся рядом корабль подставит под следующий залп еще сотню людей. Кто-то с соседней галеры крестился, глядя на отстающий корабль; кто-то нарочно отворачивался. Через несколько минут поврежденное судно осталось позади, а десант продолжал идти вперед.

Ни первая волна десанта, ни даже вторая, не имела задачу взять весь Константинополь одним ударом. В русском штабе не страдали подобным безумием. Даже самые неисправимые оптимисты понимали, что город огромен, населен сотнями тысяч людей и в большинстве своем не собирается встречать русских хлебом и солью.

Задача первой волны была куда прозаичнее и потому важнее: захватить портовые сооружения, создать устойчивый плацдарм, обеспечить высадку следующих частей, прикрыть разгрузку артиллерии и снабжения, а затем расширить контролируемую территорию настолько, чтобы противник не смог сбросить десант в воду одним организованным ударом.

Первые османские отряды уже пытались этому помешать. Дважды охрана порта – янычары, вооруженные матросы, городская стража и несколько десятков людей в европейском платье, среди которых русские наблюдатели подозревали французских военных специалистов, – пыталась построиться возле причалов.

Оба раза русские фрегаты разгоняли их огнем прежде, чем они успевали образовать сколько-нибудь плотный строй. Но когда галеры подошли ближе, корабельная артиллерия уже не могла безнаказанно стрелять по самой кромке воды: слишком велик становился риск накрыть собственных.

Турки это поняли и начали собираться снова. Ведь вся тактика нынешнего столетия, да и прошлого, была связана с залповой стрельбой. Вот для того люди и собирались в кучки, формируя группы. Но все это время и… цель для русских винтовок и пушек.

Теперь защитников было несколько сотен, нет, уже полтысячи набралось. Два отряда, неорганизованных, но прибыли к порту. Другое подкрепление тоже могло бы прийти. Но рядом находился дворец султана. Кто-то из турецких командиров решил, что быть рядом с правителем – и выгоднее и правильнее. Это ошибка – не верить, что султан мертв.

В порту быстро возводили баррикады. За перевернутыми телегами, ящиками, бочками и штабелями грузов торчали стволы ружей; красные янычарские кафтаны перемежались темными одеждами портовых рабочих, матросскими куртками и европейскими мундирами.

Кто-то тащил дополнительные мешки, укрепляя импровизированную баррикаду, офицеры кричали, заставляя людей пригнуться. Русские галеры шли прямо на них. На палубах тоже готовились: десантники уже не стояли беспорядочной массой, передние ряды присели, освобождая стрелкам обзор, командиры проверяли оружие.

Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, кто-то молчал, сжав зубы настолько сильно, что на скулах ходили желваки. Никто не знал, будет ли жив через пять минут, и потому даже самые громкие прежде люди вдруг стали очень тихими.

Расстояние сокращалось. Первыми заговорили русские стрелки. С бортов потянулись отдельные хлопки – не залп, а размеренная, почти холодная работа: стрелок находил цель, выдыхал, нажимал на спуск, отходил назад, уступая место следующему.

На берегу падали прежде всего офицеры, знаменщики, люди, пытавшиеся командовать. Турки ответили слишком рано, у них просто не было штуцеров и пуль, которые использовали русские. Так что защитникам приходилось в большей степени теперь прятаться, не отвечая.

Хотя… они выстрелили. Не все, но все же. Над водой прошел беспорядочный град пуль, большинство легло коротко или ушло высоко, но несколько ударили в борта, а один гребец вдруг откинулся назад и выпустил весло.

Сосед даже не повернул головы – только перехватил рукоять и продолжил движение. Еще ближе. Теперь стреляли обе стороны, пули били в дерево, свистели над палубами, находили людей, и тогда заговорили носовые каронады.

Первый выстрел буквально разорвал утренний воздух, и картечь ударила по баррикаде. Ящики, за которыми укрывались защитники, разлетелись щепой, людей бросило друг на друга. Второй заряд прошел чуть правее, вдоль причала. Третий ударил по группе янычар, пытавшихся удержать проход между двумя складами.