Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Вы должны выбрать лицо мужского пола и поставить его императором! – громко заявил прусский посланник. – Мой король имеет исторические права и претензии не только на Силезию, но и на Богемию. Однако на определённых условиях мы готовы остановиться…

Я медленно поднял брови.

– Слышала? – шепнул я Маше. – Они, оказывается, готовы остановиться. Благодетели какие. Сейчас ещё выяснится, что Австрия должна им благодарственную медаль отчеканить.

Маша едва заметно покачала головой.

– Неужели они, австрийцы, сами не понимают, насколько слабыми сейчас выглядят? – тихо спросила она, и в её голосе уже не было насмешки.

– Понимают, – так же тихо ответил я. – Потому и собрали всех. Когда выхода нет, гордый человек может умереть, не согнувшись. Но государство – не человек. У него есть города, миллионы подданных, дети, старики, казна, армия. Иногда приходится терпеть унижение, чтобы потом вернуть всё сторицей. Может быть, Кристина не так уж и неправа. Она собрала конференцию, наводнила Вену войсками, заставила австрийские мундиры мелькать на каждом перекрёстке. Пытается создать впечатление, что страна полностью мобилизована и готова воевать долго.

– Но ты всё равно считаешь её действия ошибкой, – заметила Маша, внимательно глядя на меня.

– Считаю, – ответил я и усмехнулся. – Но ошибкой полезной. Если договориться ей не удастся – а ей не удасться – она окажется под нашим крылом. А тогда уже мы будем диктовать Австрии условия. Прежде всего по Балканам. Сербы, болгары, прочие славяне… Тут цена нашей помощи окажется значительно выше.

Маша некоторое время молча смотрела на меня, после чего вздохнула.

– Иногда мне кажется, что ты ужасный человек, – сказала она, но уголки её губ дрогнули.

– Иногда? – переспросил я с притворной обидой.

Она улыбнулась.

Мы простояли ещё несколько минут. Камердинер за это время успел, кажется, мысленно состариться лет на десять. Наконец я посмотрел на него и кивнул.

– Теперь, братец. Открывай.

Он распахнул двери.

Гул голосов внутри оборвался не сразу.

– Его Императорское Величество, император Российской империи, хан Крыма, василевс ромеев и прочая, и прочая, и прочая – Пётр Алексеевич Романов! Его венценосная супруга, византийская василисса Мария Дмитриевна Кантемир! – громко объявил церемониймейстер.

Последние слова ушли под высокие своды тронного зала и словно остались там висеть.

Вот теперь наступила тишина. Настоящая. Такая, когда слышно, как где-то далеко потрескивает свеча. Тронный зал Габсбургов сиял золотом, зеркалами и светом сотен огней. Высокие окна были закрыты тяжёлыми шторами, между ними стояли мраморные колонны, уходившие вверх к расписанному своду. Позолота на лепнине, красный бархат, огромные зеркала, гербы, белый камень пола – всё здесь должно было подавлять человека величием императорской власти.

Но сейчас никто не смотрел на стены.

Все смотрели на нас.

Глава 13

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Я вошел в тронный зал, должный олицетворять власть и могущество династии Габсбургов. Но сейчас, под расписными сводами дворца, единственно кто мог бы считаться могущественным – я.

Это не тщеславие, это данность.

Пруссак? Да, он упивался своей безнаказанностью и вел себя, как пьяный матрос, которому дали на день сойти на землю, и который отрывается, как в последний раз.

Но он замолчал…

Пруссии ссориться с Россией? Нет, никто не желает. Пока моя империя не вступила в противостояние, которое я мог бы назвать «нулевой» мировой войной, так как конфликт обязательно расширится почти на весь мир; пока еще есть шанс со мной договориться, чтобы разделить Австрию… Они заткнутся. Тем более, что всего-то посол. Так и «посол» бы он куда подальше, туда, где и самая гибкая служанка свечку не сможет зажечь. Впрочем… европейцы же, пусть еще и не догадывающиеся о том, какие «ценности» примут их далекие потомки.

Несколько десятков лиц повернулись одновременно. Один из австрийских сановников буквально застыл с приподнятой рукой. Пожилой дипломат рядом с ним медленно опустил лорнет, словно перестал доверять собственным глазам. Молодой офицер у колонны непроизвольно вытянулся почти по стойке смирно, хотя никто ему такой команды не давал. По рядам прошёл едва слышный шёпот, тут же оборвавшийся под взглядами старших сановников.

Русский император. В Вене. Сейчас.

Без многомесячных приготовлений, торжественной встречи на границе, пушечных салютов, почётных караулов и заранее расписанного церемониала.

Вести о моём прибытии просто не успели добраться сюда раньше меня. Мы действительно промчались расстояние от Белграда до Вены с безумной для нынешних представлений скоростью.

Основной корпус остался в сербских землях. Со мной вперёд ушли телохранители и четыре тысячи русских драгун, кирасир и тех парней генерал-лейтенанта Корнея Чеботаря, которым я до сих пор затруднялся подобрать нормальное название. Такие вот… чвкашники.

На каждого приходилось по две лошади, обоз урезали до необходимого, взяли всего четыре кареты – и вперёд. А в саму Вену я вступил всего с сотней воинов.

Инкогнито, конечно, не получилось. Но город ещё не успел понять, кого именно впустил. Это было неприлично, нарушало едва ли не все правила дипломатического этикета. Подобные визиты монархов готовили месяцами, иногда годами. Именно поэтому я так и поступил. Мне требовалось, чтобы все увидели: Россия не приехала участвовать в австрийском поражении. Россия явилась его остановить.

Я примчался и тем самым еще больше усилил тезис, что только Россия может остановить катастрофу Австрии. Пусть так думают все, особенно австрийцы. Хотя, история, которую я знал, красноречиво говорила, что не стоит ждать благодарности уже в среднесрочной перспективе. Но мне хватит и короткого промежутка времени, чтобы обнести нужными договорами и протоколами русские завоевания на Балканах.

Первым человеком, на которого я посмотрел, был тот самый быдлоподобный пруссак Танн-Грумбков.

Ещё несколько мгновений назад он, судя по голосу, едва не распоряжался судьбой Габсбургов. Теперь прусский посол молчал. Он даже не сразу поклонился. Сначала побледнел – совсем немного, но я заметил.

Затем его взгляд метнулся ко мне, к Маше, к дверям за нашей спиной, словно он ожидал увидеть там целый полк русских гренадер. После этого барон сделал едва заметный шаг назад, попятился, остановился и, будто осознав собственное движение, попытался вернуть лицу прежнюю надменность.

Вот это было интересно.

Не думаю, что Танн-Грумбков испугался меня как человека. Не мальчик. Дипломат, привыкший к дворам, интригам и угрозам, откровенный грубиян. Но он явно испугался того, что означало моё появление.

И тут у меня сложилась картинка. Наверняка в его инструкциях из Берлина имелась отдельная строка: с русскими не ссориться. По крайней мере пока. Фридрих Вильгельм мог сколько угодно чувствовать себя новым Александром Македонским после первой победы над австрийцами, но война одновременно с Австрией и Россией ему была совершенно ни к чему.

Пожалуй, наоборот: королю требовалось как можно дольше удерживать Россию в стороне, пока его вышколенные полки добивают Габсбургов и занимают то, что потом можно будет защищать уже с позиции свершившегося факта.

Сначала победить Римскую империю. Откусить Силезию, возможно, Богемию. Закрепиться. А потом уже разговаривать с Россией. Разумно. Я бы на его месте рассуждал примерно так же. И Танн-Грумбков сейчас, похоже, лихорадочно вспоминал каждую строку полученных из Берлина инструкций.

Я перевёл взгляд на французов.

Ришелье отреагировал совершенно иначе. Не отступил, не изменился в лице. Только чуть сузил глаза и медленно опустил руку, которой до нашего появления держал бокал. На губах француза на мгновение появилась почти незаметная улыбка. Вот кто сейчас думал. И очень быстро. Он не смотрел на мой мундир или драгоценности Маши. Он смотрел попеременно на меня, Танн-Грумбкова и вдовствующую императрицу Елизавету Кристину.

Считал.

Россия здесь. Россия демонстративно признаёт Габсбургов. Россия пока не объявляет войны Пруссии. Россия воюет с турками, но русский государь каким-то образом лично появляется в Вене. Значит, французские расчёты только что пришлось выбросить на стол и пересчитать заново.

Умный человек.

Я мысленно поставил возле имени Ришелье жирную галочку. Кто там из его родственников служил России? Отстраивал Одессу? Может сложится и так, что я раньше заполучу себе в верноподданных кого-нибудь с такой громкой фамилией?

Мы с Машей двинулись через зал медленно, не торопясь, под гробовое молчание и десятки устремлённых на нас глаз. Лёгкая ткань Машиного платья колыхалась при каждом шаге, золотое шитьё вспыхивало в свете свечей, камни на поясе и груди разбрасывали разноцветные искры. На фоне тяжёлых европейских платьев с их жёсткими корсетами и огромными юбками моя жена выглядела почти пришелицей из другого мира. Возможно, именно так и следовало выглядеть женщине, которую только что назвали византийской василиссой.

Мы подошли к трону. Я не поклонился. Разумеется. Только обозначил не поклон, кивок, скорее.

Ещё несколько мгновений – и если бы Елизавета Кристина продолжила сидеть, я действительно мог бы развернуться, сказать, что заехал поздороваться, и уйти. Но она пришла в себя.

– Мой брат! – наконец воскликнула вдовствующая императрица, резко поднялась с трона и поспешила вниз.

Она так быстро сбежала по трём ступеням, что я даже испугался: сейчас зацепится за платье и расшибёт себе лоб перед всей европейской дипломатией. Кристина протянула руки, я сделал шаг ей навстречу, и мы обнялись.

– Меня не было на похоронах моего венценосного брата Карла, – произнёс я достаточно громко, чтобы в установившейся тишине слышал весь зал, и, отстранившись от Кристины, посмотрел ей в глаза. – Но я скорблю вместе с вами. Так, как истинный христианин должен скорбеть об утрате великого человека, государя и моего союзника.

Каждое слово было выверено. Карл – мой брат. Габсбурги – союзники. Его смерть – моя утрата. По большому счёту, можно было уже разворачиваться и уходить. Позиция России только что прозвучала. Но я остался и посмотрел на девочку.

– Ваше Императорское Величество, – обратился я к десятилетней Марии Терезии, чуть смягчив голос. – В тяжёлое время вам достался императорский венец. И мне горько видеть, что в нашем просвещённом мире недостаёт рыцарства. Что взрослые и сильные мужчины готовы обижать ребёнка, который только вступает в свою силу и вынужден принять на свои плечи бремя огромного государства.

Где-то справа кто-то слишком громко вдохнул. Несколько австрийцев переглянулись, а лицо Танн-Грумбкова окаменело.

Потому что это уже было не соболезнование. Это было оскорбление.

Причём адресованное прежде всего Фридриху Вильгельму. Человек, который любит рассуждать о воинской чести, рыцарстве, доблести и славе, по моим словам, оказался взрослым мужчиной, отбирающим имущество у десятилетней девочки.

Красиво. Подло. Эффективно. Как я люблю.

Танн-Грумбков понял всё мгновенно. Его пальцы сжались на эфесе шпаги – не как перед дракой, конечно, скорее от внутреннего напряжения, – затем он заставил себя убрать руку. Ришелье же, напротив, едва заметно приподнял бровь. Французу понравилось. Не содержание – приём.

Сколько же теперь можно рассказать в Версале. И одно дело – доклад королю, но другое, быть интересным многим вельможам, дамам, быть востребованным собеседником. Тем, кого обязательно позовут в лучшие дома Парижа. Оставалось подумать только, как красиво преподавать такую вот мизансцену, чтобы оставаться неизменно интересным.

– Почему мы не были предупреждены о том, что Россия будет присутствовать на этой встрече на уровне правителя? – наконец спросил Танн-Грумбков. Он постарался говорить твёрдо, но прежней наглости в голосе уже не было.

Я медленно повернулся к нему и несколько мгновений просто рассматривал пруссака, заставляя его ждать ответа.

– Простите, сударь, – наконец произнёс я. – А вы кто такой, чтобы русский император отчитывался перед вами о своих перемещениях?

По залу словно прошёл холодок. Танн-Грумбков побледнел сильнее, но всё же расправил плечи.

– Я полномочный представитель Его Величества короля Пруссии, – ответил он, стараясь сохранить достоинство.

– Вот королю Пруссии я, возможно, что-нибудь и объясню, – сказал я и сделал несколько шагов к барону. – Если сочту необходимым. А ещё, барон, я некоторое время стоял за дверями и слышал, как вы распинались. Мне кажется, вы позволили себе слишком много оскорблений. За некоторые слова принято отвечать.

Пруссак оказался в ловушке. Отступить – потерять лицо. Ответить – неизвестно куда завести собственное государство. Он несколько секунд молчал, затем выпрямился ещё сильнее.

– К вашим услугам, государь! – наконец произнёс Танн-Грумбков формулу вызова и замер, словно сам только сейчас осознал, кому именно её бросил.

Тишина стала почти физической. Я посмотрел на него с искренним интересом.

– Много чести, барон, – ответил я спокойно и, заметив, как у него дёрнулась щека, продолжил: – А вот с вашим королём я бы мог дуэлировать. Было бы весьма занятно. Два государя. Равные условия. Свидетели от всей Европы. Даже Ришелье можно поставить считать уколы шпаги. Зря ли я каждый день упражняюсь с лучшими мастерами Европы фехтованию?

Кто-то не удержался и нервно кашлянул. Сам герцог Решелье чуть склонил голову, посмотрел на меня поверх бокала и с совершенно серьёзным лицом ответил:

– Если два государя непременно пожелают перестрелять друг друга или дуэлировать на холодном оружии, сир, Франция, полагаю, сумеет предоставить беспристрастного секунданта.

Вот ведь зараза.

– Не сомневался, герцог, – сказал я, не удержавшись от улыбки. – Вам только повод дай присутствовать при чужой ссоре. Но я даже не знаю… Стоит ли. Заботясь о Франции, которая от такого праздника, что взаимноубьются два государя просто до смерти напьется сот радости… Пусть существует Франция. Вам и так уже досталось, особенно в Константинополе… Лишиться таких кораблей… таких людей…

На этот раз по залу прошёл тихий смешок. Даже несколько австрийцев позволили себе улыбнуться. Напряжение на мгновение ослабло, но Танн-Грумбкову легче не стало. Он больше не наступал. Наоборот, снова едва заметно отступил, и теперь я уже окончательно уверился: инструкция была. Не обязательно написанная словами «не ссориться с русскими», но смысл наверняка такой.

Решелье же стоял с натянутой улыбкой, но глаза его выдавали. Он бы с удовольствием сорвался бы и вцепился мне в горло. Пощечина Франции прозвучала громко. Лишились кораблей… Линкор, два фрегата, пять шлупов и сразу восемь военных транспортников… Это фиаско… Это триумф русского флота, который заполучил себе новые корабли.

И не скажешь же ничего.

Нет, можно возмущаться и требовать вернуть. Вот только французы должны быть уверенны, что у нас найдется вдоволь доказательств, что именно перевозила Франция, что она непосредственно участница конфликта.

Так что, как шахматисты говорят: «Вилка». Любой ход французов в этой, как по мне сыгранной стамбульской партии, – проигрыш. Нельзя нагнетать, пока Россия основательно не включилась в войну в Европе. И есть шанс полностью поставить на колени Австрию. Ну а когда наше участие станет очевидным…

С какого, извините, поркуа, я тогда буду слушать визги французов-врагов?

Франции нужно время… Пруссии требовалось время в неменьшей степени. Королевству Фридриха Вильгельма очень хочется, чтобы Россия оставалась занятой турками. Пруссии требовалось закончить войну с Габсбургами раньше, чем русская армия всерьёз вмешается в германские дела. А я только что сообщил прусскому послу, что этого времени у его короля может и не быть.

– Когда вы поедете к моему венценосному брату Фридриху Вильгельму, – произнёс я уже спокойнее, – передайте ему мою просьбу: впредь не доверять столь серьёзных поручений человеку, который не умеет сдерживать язык, оскорбляет женщин и позволяет себе считать себя ровней венценосной особе.

– Но, позвольте, Ваше Императорское Величество, я такого не говорил! – возразил барон и впервые за весь разговор развёл руками, явно понимая, что любое более резкое движение сейчас будет истолковано не в его пользу.

– Слава Богу, – ответил я и благосклонно ему кивнул. – Значит, мы уже достигли первого дипломатического успеха: вы начали следить за своими словами.

Елизавета Кристина смотрела на пруссака с плохо скрываемым удовольствием. Она решила, что я мщу ему за неё. Пусть. Главного пока действительно словно никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили.

А ведь под сводами императорского дворца только что официально прозвучали наши новые титулы.

Василевс ромеев. Византийская василисса.

И австрийский двор эти титулы принял. Никто не возразил. Никто не потребовал исправить церемониймейстера. Кристина обняла меня после их произнесения. Мария Терезия приняла обращение.

Всё. Назад дороги почти нет.

Завтра австрийцы могли сколько угодно объяснять, что произошла ошибка, недоразумение, неверное толкование церемониала. Но это будет настолько унизительно для их трона, что проще проглотить случившееся. Получится, что Россия пришла спасать Австрию, а австрийский двор сначала признал мои новые титулы, а затем испугался собственного признания.

Слово, как говорят в России, не воробей. Особенно слово, произнесённое перед послами половины Европы.

Я сделал несколько шагов вперёд, остановился так, чтобы видеть большую часть собравшихся, и оглядел присутствующих.

– Господа, – произнёс я, дождавшись полной тишины. – Я обращаюсь сейчас ко всем представителям европейских держав. Нам нужен мир. Но не тот мир, который подписывают сегодня, чтобы завтра снова заряжать пушки. Нужен устойчивый мир, основанный на решении самых злободневных противоречий между нашими государствами. Для начала необходимо признать Прагматическую санкцию. Она стала поводом для нынешнего кризиса, но не его настоящей причиной. Затем войска должны вернуться к своим границам. Прусские – покинуть занятые австрийские земли. Французские части, которые уже выдвигаются к Рейну, – возвратиться в места постоянного расположения. То же касается остальных армий, приведённых в движение.

Я сделал небольшую паузу и посмотрел сначала на Танн-Грумбкова, потом на Ришелье.

– Россия выступает за мир, – продолжил я. – Россия не хочет общеевропейской войны. Но Россия будет драться, если остальные державы решат, что разговаривать можно только пушками. Если Европе нужен урок, как во время Тридцатилетней войны, которая все равно привела к уступкам, но ценой трети населения Европы… Пусть льется кровь. Она будет на вашей совести.

Ришелье слушал особенно внимательно. Он слегка наклонил голову, провёл пальцем по краю бокала и только после этого заговорил:

– Следует ли понимать слова Вашего Императорского Величества как угрозу Франции? – спросил герцог совершенно спокойно, однако взгляд его оставался цепким.

– Нет, герцог, – ответил я и покачал головой. – Как предупреждение всем. В том числе России. Если мы однажды позволим себе считать пушку лучшим доводом в споре государей, потом не стоит удивляться, что вся Европа начнёт разговаривать исключительно артиллерией.

Француз несколько секунд рассматривал меня, словно пытался определить, сколько в этих словах убеждения, а сколько расчёта. Затем медленно кивнул.

– Формулировка, достойная того, чтобы её запомнить, ваше величество. Как, впрочем, и ваши обжигающие слова, – сказал он с лёгкой улыбкой.

– Записывайте, герцог, – разрешил я великодушно. – Денег не возьму.

Ришелье тихо рассмеялся. Несколько человек поддержали его, и напряжение в зале немного ослабло. Я же повернулся к Кристине, приблизился и наклонился к её уху.

– Самое время закончить, сестра, – тихо сказал я. – Пока кто-нибудь снова не почувствовал себя великим дипломатом и не испортил нам всё достигнутое.

Кристина бросила короткий взгляд на Танн-Грумбкова и, кажется, едва удержалась от улыбки.

– Господа, на сегодня всё, – произнесла регентша уже совсем другим, куда более уверенным голосом. – О том, в каком виде продолжатся мирные переговоры и когда состоится следующее заседание, вы будете уведомлены особо.

На этот раз никто не спорил. Даже Танн-Грумбков.

Глава 14

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Обедали мы уже почти по-семейному, если вообще можно назвать семейным обедом встречу, на которой между мясом и вином решалась судьба нескольких государств, а может и большей части мира.

Небольшая столовая во внутренних покоях дворца Ховбург резко отличалась от огромного тронного зала. Здесь не требовалось подавлять человека величием империи. Свет от десятков свечей отражался в высоких зеркалах и серебре приборов, но оставался мягким. Стены были затянуты светлой тканью с золотистым растительным узором, над камином висел портрет покойного Карла, а тяжёлые шторы приглушали шум дворца. Под ногами лежал толстый ковёр, в котором буквально тонули шаги слуг.

– Наш… Персидский, – сказал я, когда ступал на него.

– Как бы не получилось, что все скоро русским будет, – съязвила Елизавета Кристина.

– Ну оставьте… зачем мне это? Центр Европы, ну кроме только Гольштинии и в какой-то степени Мекленбурга – ваши, – продолжил я такой вот «политический стендап», где каждая шутка может обернуться событиями, влияющими на целые народы.

– Прошу за стол, брат, – решила в этот раз не вступать в пикировку вдовствующая императрица.

Знает уже, что мне палец в рот не клади. А еще я веду себя столько фривольно, что как бы австрийкам и унижения достоинства не ощутить от панибратства в моем исполнении. По мне… да нечего манерничать. Манеры армии и границы не двигают.

Стол тоже был рассчитан не на сотню придворных, а всего на нескольких человек. Белоснежная скатерть, серебро, фарфор, хрустальные бокалы, блюда с мясом, птицей, овощами и выпечкой. Пахло жареной свининой, пряностями и вином. Слуги двигались почти бесшумно, появляясь за спинами именно тогда, когда требовалось наполнить бокал или заменить блюдо, и исчезая прежде, чем успевали начать раздражать своим присутствием.

Маша сидела справа от меня. При ярком свете её наряд выглядел ещё эффектнее, чем в тронном зале. Лёгкая ткань мягко облегала плечи и руки, оставляя движения свободными. Золотая вышивка шла по вороту и рукавам, но не превращала платье в тяжёлую парчу. На шее лежало широкое ожерелье с жемчугом и крупными сапфирами, а в волосах поблёскивали тонкие золотые нити и небольшая диадема. Бриллианты вспыхивали каждый раз, когда она поворачивала голову.

Мария Дмитриевна Кантемир сегодня была красивой. Она всегда… Но сегодня по-особенному. Наверное, когда женщина умеет оставаться красивой, но иметь часто изюминку, чуть иначе подавать себя, то и мужчине не скучно. И полегаемость самца можно умерить, обмануть, такими женскими преображениями. Вроде бы и с одной… но с многими.

«Изюминка» была сегодня… нет, не изюм… Огромный арбуз, или тыква… Очень дорого. Где такой виноград растет, что ценнее самого золота? Дома она так не одевается. Но тут… В одном наряде жены мужчина может подчеркнуть свое величие. Мы можем себе позволить! Чего уж там говорить о пушках и мушкетах! Мы богатые, значит и сильные.

Каждый человек за столом должен был понимать без всяких пояснений: перед ним женщина государства, которое способно позволить себе подобную демонстрацию богатства. Причём сама Маша, кажется, уже забыла, что совсем недавно ворчала по поводу своего «немодного» платья. Она держалась свободно, изящно пользовалась непривычными для многих приборами и время от времени ловила на себе взгляд Марии Терезии. Девочка рассматривала её наряд с плохо скрываемым любопытством.

На мои слова о возможном браке юная императрица даже не поморщилась. Вот это меня удивило. Можно было бы списать подобное спокойствие на возраст – девочка ещё толком не вступила в пору взросления. Но что-то подсказывало: причина иная. Она уже слишком серьёзно воспринимала ту миссию, которая свалилась на её детские плечи.

– Эх, какой союз получился бы, если бы мой внук и наследник русского престола взял в жёны нынешнюю императрицу Священной Римской империи, – сказал я некоторое время спустя, разглядывая лежавшую на серебряном блюде рульку.

– Мы были бы рады подобному родству, Пётр, – ответила Кристина, отложив вилку. Говорила она спокойно, однако в голосе всё-таки прозвучала надежда.

Я тоже положил прибор и посмотрел на неё с самым невинным выражением лица.

– Но это означало бы, что невесту придётся забирать в Петербург, – заметил я. – Или вы предлагаете другое? Объединить наши государства под властью единого монарха – моего внука?

Кристина поперхнулась рулькой. Настолько натурально, что я уже подумал, не придётся ли звать лекаря. Маша мгновенно отложила прибор и укоризненно посмотрела на меня.

– Кристина, не стоит так беспокоиться, – мягко произнесла она, дождавшись, когда вдовствующая императрица отдышится. – Вы просто ещё плохо знаете моего супруга. Он очень любит шутить. Особенно тогда, когда окружающим совершенно не до смеха.

«В каждой шутке есть доля…» – подумал я.

– Ну… да, конечно, – растерянно ответила Елизавета Кристина, отпила вина и бросила на меня взгляд, в котором уже читалось понимание: с русским императором за одним столом расслабляться не стоит.

Вот ведь. Порой очень интересно изображать наивного простака, который не понимает, что некоторые вещи вслух говорить не принято.

Я посмотрел на Машу. Она едва заметно улыбалась. Красавица. И главное – момент почувствовала идеально.

– Однако у вас имеются и другие дочери, которые нам вполне сгодятся, – уже серьёзнее продолжил я, снова взяв вилку. – Поэтому саму возможность династического родства я бы со счетов не сбрасывал.

Вопрос о том, кому становиться женой будущего русского императора, действительно был важен. Это не просто выбор супруги. Даже не только вопрос семейного счастья, хотя Петруше я всем сердцем желал именно его. Это государственная политика.

Времена, когда один удачный брак мог на десятилетия остановить войну, постепенно уходили, но родство между династиями всё ещё имело огромный вес. С родственниками, как ни крути, договариваться иногда проще, чем с совершенно чужими людьми.

Я знал, что дочери Карла и Кристины уже фактически распределены в династических расчётах. Но мне не отказали сразу. И это само по себе говорило очень многое о том, насколько Россия сейчас нужна Австрии.

– Позволите совет, сестра? – спросил я, поковырявшись вилкой в рульке. Нашёл несколько относительно нежирных кусочков, сложил их в ряд и, посмотрев на оставшееся, решил, что даже ради дипломатии есть такое количество жира не буду.

Мы спокойно сидели в императорском дворце, ели и между делом обсуждали процессы, способные перекроить карту Европы. В этом было что-то почти сюрреалистическое. Несколько часов назад Танн-Грумбков требовал у Австрии земли. Ришелье считал возможные выгоды Франции. Я ворвался в зал без приглашения, назвал себя василевсом и практически пригрозил Пруссии войной. А теперь передо мной лежала рулька.

Политика.

Я понимал, что моё появление не прошло даром. Более того – оно снова перекрутило расклады. Теперь в Берлине, Париже, Лондоне и остальных столицах будут ломать головы над одним вопросом: что именно означает приезд русского императора в Вену и насколько далеко

Россия готова зайти? Главное я уже продемонстрировал. Русско-турецкая война не означает, что Россия перестала быть европейской державой. Но и бросаться сломя голову в ещё одну большую войну я не собирался.

– Мы должны понимать, – начал я, перестав играть вилкой и посмотрев прямо на Кристину, – что наши силы сейчас значительно уступают коалиции, которая складывается против вашего государства. И я надеюсь, что сказанное останется между нами. Даже вашим военачальникам необязательно знать всё. Французы уже готовы выйти в Северную Италию. Другая их армия движется к Рейну. Англичане превратили Ганновер в боевого ежа. Пруссаки вошли в Силезию и после первой победы почувствовали вкус крови. Россия пока может выставить в Гольштинии около тридцати тысяч человек. С приходом шведских дивизий – несколько больше. Но мы не можем оголить ни Гольштинию, ни Силезию. Стоит убрать оттуда войска – пруссаки могут ударить по Дании.

Кристина перестала есть. Мария Терезия тоже внимательно посмотрела на меня, забыв о лежавшем перед ней блюде.

– Такими силами противостоять двум французским армиям по восемьдесят тысяч каждая мы, Российская империя, не можем, – продолжил я, положив ладонь на стол. – Поэтому спрашиваю прямо: что может выставить Австрия?

Елизавета Кристина молчала. Вопрос прозвучал достаточно вежливо, на грани, но в рамках. И не понять его настоящий смысл могла только полная дура.

Я не собираюсь мостить русскими телами дорогу к австрийскому благополучию.

Компетентности у нынешних правителей Австрии было немногим больше, чем никакой. Но союзников, как и родителей, выбирать удаётся не всегда. Союз выгоден – значит, его нужно сохранять. Даже с неидеальными людьми.

– Я вообще не понимаю, Кристина, зачем вы пригласили сюда пруссаков, – сказал я, видя, что она не торопится отвечать. – Они уже перешли черту, за которой остаётся только война. И только победа над Фридрихом Вильгельмом.

Вдовствующая императрица резко отложила прибор. Металл звякнул о фарфор.

– При всём уважении, Пётр, вы не смеете указывать нам, что необходимо нашей державе, – произнесла она сквозь зубы, и впервые за весь обед в её голосе появился настоящий металл.

Вот теперь началось.

Я аккуратно положил двухзубчатую вилку рядом с ножом и посмотрел на худощавую женщину с тёмными кругами под глазами.

– Смею, – ответил я спокойно.

Кристина замерла. Маша перевела взгляд с неё на меня, но не вмешалась.

– Потому что мы с вами состоим в теснейшем союзе, – продолжил я уже жёстче. – Потому что русские солдаты будут проливать кровь в том числе за австрийские интересы. А значит, ваши решения непосредственно касаются России. Вы не можете не понимать: Россия сейчас на подъёме. Мы не станем терпеть унижения. Приглашать к столу переговоров государство, которое уже расчехлило пушки и захватывает ваши земли, – это унижение, как бы красиво вы ни прикрывали его дипломатией. Если мы заодно, то и наши решения должны хотя бы не противоречить друг другу.

Кристина побледнела.

– Мы ценим союз России и Дании… – начала она, явно пытаясь вернуть разговор в более дипломатическое русло.

– Увольте, любезная Кристина, – перебил я и качнул головой. – Союз существует прежде всего благодаря России. Дания… я же с вами предельно честен. Она с вами только из-за страна передо мной. И не сочтите это за тщеславие.