Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Турки увидели перед собой свежие войска и наконец поняли, что дороги нет.

Первые бросили оружие не те, кто находился впереди, а люди в середине толпы. Потом ещё десятки. Кто-то продолжал кричать, требуя идти вперёд, несколько янычар действительно бросились в последнюю атаку и погибли под огнём, но движение уже невозможно было вернуть.

Оружие начало падать на землю повсюду – ружья, сабли, копья. Ещё недавно бывшая армией масса людей превращалась в пленных.

У крепости русские к этому времени уже захватили значительную часть стен. Штурмовики открыли одни из ворот изнутри, и туда немедленно направили свежую колонну, чтобы не заставлять людей бессмысленно карабкаться по лестницам. Батальон вошёл в Журжу почти бегом, барабанщики едва поспевали за головными ротами.

Солдаты проходили через дымящиеся ворота, переступали через обломки и убитых, расходились по улицам, занимая перекрёстки и башни. Сопротивление вспыхивало отдельными очагами: где-то турки стреляли из домов, где-то десяток янычар заперся возле внутреннего укрепления и отказался сдаваться, где-то русский офицер остановил своих солдат, уже готовых ломиться в дом, из которого вместо выстрелов показалась белая тряпка.

Сражение распадалось на десятки маленьких боёв, но исход каждого из них уже ничего не менял. Над главной башней крепости турецкий флаг ещё держался, и Матюшкин время от времени возвращал туда бинокль, словно именно этот кусок ткани оставался последним доказательством того, что битва не закончена.

Он увидел, как на башне появились русские. Один упал почти сразу, второй исчез за зубцами, затем наверху возникло сразу несколько фигур. Началась короткая схватка, турецкое знамя качнулось, снова выпрямилось, потом медленно поползло вниз.

Русский флаг подняли не сразу – кто-то, видимо, запутался с креплением, и эти несколько секунд показались наблюдавшим с башни штаба бесконечными.

Наконец полотнище расправилось на ветру.

Сначала закричали солдаты под самой крепостью, затем «ура» подхватили батальоны, стоявшие дальше, потом звук докатился до артиллерийских позиций и наблюдательного пункта. Кто-то из штабных офицеров снял шляпу, кто-то перекрестился. Молодой адъютант рядом с Матюшкиным неожиданно всхлипнул и смущённо отвернулся, делая вид, что ему попал в глаз дым.

Матюшкин ничего не сказал.

Он смотрел не на флаг, а дальше, за крепость, где ещё продолжалось движение огромных масс людей. Лесли окончательно перекрыл южную дорогу, казаки вышли к турецкому лагерю, калмыки держали дальний перелесок, башкирские разъезды уже уходили ещё дальше, перехватывая тех, кто сумел проскочить через первое кольцо.

Между ними двигались подвижные штуцерные группы, но теперь стреляли редко: целей, которые следовало убивать, становилось всё меньше, зато повсюду появлялись люди с поднятыми руками и брошенным оружием.

Только убедившись, что капкан закрылся полностью, фельдмаршал наконец опустил бинокль. Стоявший рядом офицер осторожно произнёс, что Журжа взята, однако Матюшкин отреагировал не сразу. Он провёл ладонью по лицу, словно только теперь почувствовал усталость.

Повернувшись к штабным, он приказал не допускать пьянства и грабежа до особого распоряжения, собирать раненых – и русских, и турецких, тушить пожары там, где это возможно, брать под караул склады и арсеналы, пленных немедленно разоружать и уводить от поля боя.

Офицеры уже начали расходиться, когда он остановил их.

– И ещё, – негромко сказал Матюшкин, и штабные снова повернулись к нему. – Передайте по полкам: сегодня армия сделала всё, чего я от неё требовал.

Для Матюшкина это была высшая похвала, и люди, знавшие командующего, поняли это без дополнительных слов.

Далеко впереди, уже за Журжей, продолжала двигаться русская конница. Казачьи сотни растекались по равнине, башкирские всадники исчезали и снова возникали между холмами, калмыки уходили южнее, собирая небольшие группы беглецов и направляя их к местам, где уже формировались колонны пленных.

Между ними, подпрыгивая на колеях, катились странные телеги с закопчёнными короткими пушками; рядом ехали штуцерники – усталые, оглохшие, покрытые пылью и пороховой гарью. Один из них передавал товарищу флягу, другой прямо в седле протирал замок штуцера, третий, совсем молодой, смотрел на уходящее вдаль поле и никак не мог перестать улыбаться.

Возле разбитой тачанки артиллеристы уже снимали уцелевший ствол, ругаясь из-за его тяжести, а неподалёку несколько казаков спорили с башкирами из-за трофейной лошади. Ещё утром здесь стояла огромная османская армия, способная сама по себе решить судьбу целой войны. Теперь по земле валялись её знамёна, оружие и разбитые повозки, тысячи людей шли в плен, а над Журжей развевался русский флаг.

Война ещё не закончилась, и Матюшкин прекрасно это понимал. Оставались турецкие части южнее, оставались крепости, оставалась огромная страна, которая не исчезнет только потому, что проиграла одно сражение.

Но именно сегодня под Журжей впервые во всей полноте показала себя армия, которую несколько лет строил Пётр. Не та русская армия, которая наконец научилась воевать по европейским правилам и гордилась тем, что может стоять напротив лучших европейских полков. Это было уже пройдено.

Новая армия использовала колонны там, где требовались скорость и удар, косой порядок – там, где нужно было создать превосходство на выбранном участке, рассыпной строй – для егерей и штуцерников, кавалерию – не только для лобовой атаки, но и для управления самим пространством боя.

Воздушные наблюдатели видели поле сверху, связисты превращали увиденное ими в приказы, ракеты разрушали тыл и волю противника, дальнобойная артиллерия доставала туда, где турок ещё недавно считал себя в безопасности. Штуцерники лишали врага командиров, подвижные каронады и картечницы появлялись там, где противник не ожидал встретить артиллерию, а казаки, башкиры и калмыки не просто преследовали бегущих – они направляли их движение, превращая отступление в заранее рассчитанный путь к окружению.

И всё же последнюю точку в этом сражении поставили не ракеты, не воздушные шары и даже не новые пушки. Её поставила русская пехота, которая после всего огня, дыма и расчётов всё равно должна была подняться и пойти вперёд.

Колонна за колонной, батальон за батальоном, через картечь, ружейный огонь, через стены Журжи и отчаянное сопротивление янычар. Новые средства войны могли ослепить противника, оглушить его, лишить командования, загнать в нужное место и разбить строй, но занять землю по-прежнему мог только солдат.

Матюшкин смотрел сверху на уходящие к крепости русские колонны, на санитарные команды, уже собиравшие раненых там, где ещё недавно шла рукопашная, на кавалерию, возвращавшуюся из преследования. И впервые за много дней почувствовал не возбуждение и не тревогу, а странное спокойствие.

Россия больше не догоняла чужую военную науку. Она начинала создавать свою.

Османская империя лежала в заколоченном гробу, оставалось дело за малым.

От автора:

Попаданец в тело командира подлодки М-98. Ноябрь 1941 года. Балтийский флот несёт тяжёлые потери. До рокового похода осталось совсем немного времени… Читать: /reader/604181

Глава 19

Царьград.

9 мая 1727 года.

На следующий день мы покинули Белград. Провожали нас почти так же шумно, как встречали, только теперь к цветам добавились хоругви и несколько наскоро написанных полотнищ с такими славословиями в мой адрес, что читать было неловко.

– Есть Бог, а есть император России! – одна из надписей, которой меня провожали.

Я всё больше убеждался: человеку вообще вредно видеть собственный культ со стороны. Очень быстро начинаешь либо верить в написанное, либо испытывать желание спрятаться. Я пока склонялся ко второму.

Давил в себе тщеславие, которое, на мой взгляд, сильно застит глаза почти любому человеку.

Может, мне несколько повезло, что я первоначально не был человеком, для которого власть – это всецело пожирающая цель жизни? В будущем я к власти не стремился, даже упускал некоторые возможности возвыситься. В этой жизни…

А куда мне было деваться? Уйти в монастырь? Оставить Россию Меншикову? Не мог… А сейчас и втянулся. И всё, что меня окружает, все близкие и любимые люди – всё и вся зависит от того, как я поступлю.

И умирать нельзя, пока… Необходимо закрепить завоевания, а то, если наследник не сладит, потеряет Россия динамику, начнут её кусать.

– А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела, – напевал я, когда мы пересели в крытую, бронированную карету.

– Что это такое ты поёшь? – прислушиваясь, спросила Маша.

– Да так… давай лучше это… – я задумался, перебирая в голове песни. – Я встретил вас – и всё былое…

Затянул, как мог, а мог никак. Ну не одарил меня Господь ещё и вокальными данными, и слух так себе. Но мотив передал.

– Это… ты давно не писал стихов, – смотря на меня влюблёнными… нет, фанатично преданными глазами, сказала Маша.

Действительно, давно. Уже, может, с полгода ничего не выдавал. А всё потому, что нет у меня больше стихов. Всё, или почти всё, что знал, – выдал. Песни только вот ещё вспоминаются.

– Будет императору стихи писать. Показал, как это можно делать красиво, и всё, остальное – пусть появляются поэты, сочиняют, – сказал я.

Были мысли написать самому, даже пробовал. Получалось… А неплохо, на самом деле. Лучше, чем то, что я читал от появившихся в России писак. Всяко на чужом опыте, подражая кому-то из поэтов, обладая сносным словарным запасом, можно сочинить удобоваримое.

Проблема заключалась в том, что это будет куда как хуже, чем стихи Пушкина, Тютчева, Есенина… Хуже стихов, которые уже издаются под моим именем. Потому – нет. В этом направлении я сделал больше, чем могла бы позволить совесть честного человека. Что взять с меня? С не всегда правильного?

Но я обогатил русскую литературу быстрее, чем это было бы сделано без моего вмешательства. И уверен, что из толпы горе-писак миру явится плеяда русских писателей и поэтов, которые лет так через десять, пусть двадцать, но создадут шедевры. Назло будущим поколениям школьников, которым придётся учить эту классику. И на радость этим же бывшим школьникам, которые уже по окончании учёбы начнут с желанием, запоем поглощать произведения из школьной программы.

Карета мчалась, впереди и по сторонам шла русская кавалерия. Именно так, не сопровождение, а полноценная конная армия. Почти десять тысяч воинов задействовано.

Может, и неправильно я поступаю, что с важных участков, с театров военных действий выдёргиваю силы, но то, что я уже совершил своими визитами и путешествием через сербские земли, при помощи армии было бы сделать невозможно.

Дальше дорога снова превратилась в рутину. Пыль, остановки, смена лошадей, доклады, курьеры, разговоры, ночёвки, снова лошади. Чем ближе мы подходили к Царьграду, тем чаще встречались русские части и тем заметнее становились следы уже другой войны.

По дорогам тянулись обозы, двигались команды солдат, попадались турецкие пленные. Над некоторыми укреплениями, где ещё недавно висел полумесяц, теперь развевались русские знамёна. Я смотрел на всё это и никак не мог отделаться от странного ощущения. Мы действительно сделали это. Не в планах. Не на карте. Не в моих фантазиях человека из другого времени. Сделали.

И когда выйдет честный сборник всех источников по этой войне, мало кто осмелится сказать, что турки просто сдали свою государственность. Дрались они даже тогда, когда было ясно – бессмысленно сопротивляться. Предместья Царьграда брали только две недели.

Можно было и быстрее, но тогда возросли бы потери. На юго-западе от Царьграда, у выхода из Дарданелл, тоже пока что не срослось. Осаждаем крепости по обе стороны.

Так что империя Османа зубами цепляется за жизнь. Благо, что Россия отрастила себе такие клыки, что теперь уже и неважно, кого побеждать. Австрия же, как я думаю, не смогла бы и напряжением всех сил сделать и половины от того, что мы уже свершили.

А потом показался Царьград.

Я видел его уже не впервые, но сейчас город выглядел совершенно иначе. Возможно, изменился не он – изменилось моё отношение к нему.

Над Босфором висела лёгкая утренняя дымка. В ней терялись дальние холмы, минареты словно висели над крышами, а вода под первыми лучами солнца казалась металлической. Золотой Рог был забит судами.

Русские корабли стояли рядом с турецкими, торговыми, греческими, армянскими, итальянскими. Шлюпки сновали между бортами, слышались крики лодочников, скрип блоков, команды матросов. Над всем этим поднимался город – огромный, тесный, шумный, пахнущий морем, дымом, пряностями, рыбой, навозом, кофе, жареным мясом и ещё десятком запахов, которые невозможно было разделить. Но теперь над частью башен висели другие флаги. Наши.

И вот тут меня всё-таки пробрало. Я потребовал, чтобы остановили карету. Отодвинув шторку, я посмотрел в оконце, после открыл настежь дверь.

– Смотри, любимая, любуйся городом, которым владели твои предки и который теперь мой, – сказал я.

– Я уже была в Царьграде… А можно, он станет Константинополем вновь?

– Нет… Только Царьград. В переименовании своя сила, свои смыслы, – сказал я.

Мы остановились на небольшом пригорке, с которого открывался отличный вид на Константинополь. Не весь – полностью город охватить взглядом было невозможно, но ту его часть, которую я ещё не рассматривал.

Чужой всё же это город, узкие улочки, азиатские мотивы во всём. Но пройдёт время, изменим. Всё будет иначе, кроме только памятников архитектуры, религии и культуры. С вечностью и с наследием не воюю. Пусть будут и стена Феодосия, и Топкапы, и София. Ещё остатки ипподрома бы реставрировать.

В город мы вошли не так, как в Белград. Здесь всё было подготовлено заранее. Никакой стихийности. Русские части стояли вдоль улиц, караулы удерживали толпу, офицеры следили за порядком.

Греки вывешивали из окон ткани, иконы, хоругви. Где-то нас встречали колокольным звоном, где-то просто молча смотрели. Турецкие кварталы были заметно тише. Люди там тоже выходили, но держались возле дверей, наблюдая за происходящим с тем выражением, которое я прекрасно понимал.

Для одних мы были освободителями. Для других – завоевателями. И сколько бы красивых слов я ни говорил о веротерпимости и новом порядке, для турка, чей султан потерял столицу, я оставался человеком, который пришёл с армией и отобрал его город. Нечего себе врать.

Но казалось, что турок стало намного меньше даже за то короткое время, что я отсутствовал в городе.

– Сколько? – спросил я Мниха, когда добрался-таки до дворца и первым делом, конечно, спросил о состоянии дел в городе.

– По меньшей мере, ваше императорское величество, город покинули пятьдесят тысяч человек. Как и было приказано, обыскивали, не давали более дозволенного увозить с собой. Может, и больше ушло бы, но переправить через Босфор мы не могли такое число, – говорил генерал-губернатор Царьграда.

Да, туркам и всем нелояльным, всем, кто желает, была предоставлена возможность покинуть город. Учитывая то, что турок погибло много, что не сразу получилось навести в городе порядок и мусульман просто резали, когда те резали в ответ… В Царьграде от силы сейчас проживает половина от прежнего. И я пока даже и не знал, чем мне населять город.

Люди нужны везде: в Новороссии, в русском Поволжье, в Америке… Теперь ещё и сюда. Сербов? Может быть, кстати. Греков много плодить в Царьграде я бы не хотел. Чревато в будущем ненужными проблемами.

– Рассказывай, Христофор Антонович, как подготовились к церемонии венчания на венец ромейский? – спросил я, когда в целом узнал о состоянии дел в Царьграде.

Да, не хватало продовольствия из-за нарушения цепочек поставок, смертей и исхода многих людей, которые были частью логистики. Много проблем было и в связи с тем, что никак не угомонились особо рьяные бунтари в городе. Старые обиды вспомнились. Мародёрство…

Церемонию венчания назначили не сразу. Несколько дней ушло на последние приготовления. И вот здесь начался такой кошмар, что я несколько раз всерьёз предлагал всё отменить.

Оказалось, завоевать Константинополь значительно проще, чем правильно короноваться в Константинополе. Духовенство спорило о чине. Русские придворные спорили с греками. Греки спорили между собой.

Кто-то тащил тексты времён Палеологов, кто-то вспоминал Комнинов, кто-то доказывал, что нужно возвращаться чуть ли не к Константину Великому. Отдельно решали, как именовать меня, как именовать Машу, в какой последовательности должны идти русские и ромейские титулы, где должен стоять крест, где корона, кто имеет право её нести и кто именно должен возложить.

Я терпел. Наблюдал. Когда идут такие споры, слушая их, можно понять суть происходящего, глубинные корни. Ну и принять решение: подрезать корни или оставить.

– Всё, – сказал я на заседании Церемониальной комиссии, захлопнув очередное описание церемонии. – Если ещё один человек придёт ко мне объяснять, какой ногой василевс должен первым переступать порог, коронуюсь в сапогах на площади. Это раз. Второе, титул я уже определил, и он даже прозвучал под сводами императорского дворца в Вене.

Маша подняла глаза от книги.

– Левой или правой ногой ступать должен? – спросила она, казалось, с серьёзным видом.

Маша сидела по правую руку, принимала деятельное участие в обсуждении. И даже я не сразу понял, что она скорее куражится, чем серьёзно относится к делу. И вправду, какая нога?

Я посмотрел на неё. Она выдержала секунды три. Потом рассмеялась.

– Заканчиваем. Мы не возрождаем Ромейскую империю как государство. Это только генерал-губернаторство, ну и титул мой, где первенство у императора не ромеев, а русских людей. Точка.

Я не намеревался копировать мёртвую империю до последней пуговицы, а показать преемственность. Это было важно. Не театральное представление для греков, не маскарад с переодеванием русского царя в византийского императора, а создание нового государства, которое заявляло права на ромейское наследие и одновременно оставалось тем, чем стало благодаря России. Церковь Святой Софии была выбрана без вариантов. Если уж делать такое – только там.

Утром в день коронации меня разбудили ещё до рассвета. Я открыл глаза и некоторое время просто лежал. Тишина. Редкая роскошь. Потом за дверью послышались шаги, кто-то негромко заговорил, и я понял: всё. Началось.

– Я волнуюсь, – сказала Маша, когда её сразу трое служанок готовили к церемонии.

– Это всего лишь череда действий, ты уже императрица, – отвечал я ей. – Главное, что моего сердца.

– Нет, писать стихи тебе нужно. Красиво говоришь. Но разве не понимаешь? – она резко поднялась с кресла, на котором сидела, когда укладывали её волосы. – Во мне кровь василевсов. Кто думал, что вот так…

Я подошёл и обнял жену. Молча, просто постояли вот так…

– Спасибо, лучше, – строго заявила она, потом обратилась к служанкам: – Ну? Чего стали? Продолжайте.

Меня тоже одевали долго. Белая нижняя одежда, поверх неё парадное облачение, тяжёлая ткань, золото, пурпур. От некоторых элементов я отказался сразу, другие пришлось оставить, потому что без них, как мне объяснили, «теряется смысл». Смысл весил килограммов пятнадцать и безжалостно давил на плечи. На ноги надели красные сапоги – вот это греки отстояли насмерть. Императорская обувь, символ власти василевса. Я посмотрел на собственные ноги и покачал головой.

– Красиво, – заметил Макаров.

– Маскарад, – пробурчал я.

Секретарь сделал вид, что не услышал. Да и чего со мной спорить? Тем более что ложь ненавижу. А он явно же солгал, говоря, что наряд на мне красивый. Много всего, а от золота: креста, бармиц, короны, простецкой, как по мне, но из золота, отчего она была ну очень тяжела.

В какой-то момент нас с женой разделили. Её стали готовить отдельно. Так что окончательный результат, как нарядили василису, я увидел уже перед выходом и несколько секунд действительно не смог ничего сказать.

Она была в тяжёлом светлом платье, поверх которого лежала расшитая золотом императорская мантия. Волосы убраны, на шее жемчуг, скорее по моде века так… начала пятнадцатого, лицо почти без привычной мягкости – спокойное, собранное. Не девочка. Не женщина, которую я когда-то знал совсем другой. Императрица.

Маша заметила, как я смотрю.

– Что? Что-то не так? – заволновалась она.

– Ничего. Всё так… непривычно, но это нужно вытерпеть. Мне тоже кажется, что я в маскарадном наряде…

– Тоже? Значит, и я? – уже громко, в голос, так что развернулись все слуги, что были в комнате, даже стражники повели глазами, сказала она.

– Красавица, – протяжно сказал я и поцеловал жене руку.

Она улыбнулась.

– Вот теперь верю. Нельзя иначе.

– Только не двигайся быстро. Если упадёшь под весом всего этого, поднимать будут человек шесть.

– На себя посмотри.

Да. Два павлина. Даже посчитал за лучшее, что я не «изобрёл» в этом времени фотоаппарат. Впрочем… на церемонии будут сразу три художника, которые должны сделать наброски для картин, чтобы после их написать.

Процессия двинулась, когда над городом уже занимался день. Улицы были заполнены людьми. Не только греками. Я видел армян, славян, русских солдат, купцов, европейцев, турок. На крышах сидели люди. Из окон свешивались ковры и ткани. Русские гвардейцы стояли вперемешку с телохранителями. Над колонной несли кресты, хоругви, знамёна. Звонили колокола. Где-то далеко отвечали корабельные пушки.

Опасно, да. Но впервые, наверное, перед тем, как кого-то допустить к «просмотру представления», людей проверяли на наличие оружия. Ну и я был ещё облачён в кольчугу, как и жена. Так что я всерьёз беспокоился, как бы в обморок Маша не упала от такой тяжести.

Идти пришлось недолго. И не понимаю, почему не проехать было. И скоро над нами, словно бы обращённая к небесам и уже там частью находившаяся, поднималась Святая София.

Я видел её много раз. Но в тот день она выглядела иначе. Минареты никуда не исчезли. Я специально запретил их ломать только ради красивого символического жеста.

Камень не виноват в том, кто молился возле него последние столетия. Но полумесяцы уже сняли там, где это требовалось, внутри убрали следы поспешного переустройства, открыли то, что можно было открыть без разрушений, очистили пространство.

Работы предстояло ещё на годы. Некоторые христианские изображения, пережившие века под штукатуркой и побелкой, только начинали возвращать. Где-то виднелись повреждения, где-то стены оставались голыми. И от этого всё выглядело даже сильнее. Не новая декорация. Возвращённый храм. Нет, храм для двух религий. И пусть моё имя будут связывать с веротерпимостью и ставить в пример.

Когда мы вошли, я остановился. Вот теперь уже не для церемонии. Просто остановился. Огромное пространство уходило вверх так, что человек мгновенно становился маленьким. Свет падал из окон под куполом, растворялся в дыме ладана и превращался в широкие золотистые полосы. Где-то наверху блестела мозаика. Пламя сотен, а может, тысяч свечей дрожало в полумраке. Запах ладана был настолько густым, что его почти можно было потрогать. Хор начал петь, и звук поднялся под купол, отразился от стен и вернулся к нам уже не человеческими голосами, а чем-то огромным.

Я невольно перекрестился. Маша рядом сделала то же. Впереди стояло духовенство. Русские архиереи рядом с греческими. Золотые и белые облачения, кресты, митры, свечи. Жаль, что Феофана только не было. Патриарх просто не успел бы к поспешной церемонии. Ну и отвлекать его не хотелось. Пусть заканчивает улаживать дела церкви.

И вот тогда я впервые почувствовал не гордость. Страх. Настоящий. До этого всё можно было объяснить войной. Я царь России. Русская армия победила. Мы заняли город. Политика. Стратегия. Пушки, деньги, солдаты, договоры. А сейчас меня собирались назвать наследником власти, которая умерла почти триста лет назад. Причём я сам это придумал. Дурак.

– Поздно убегать, – очень тихо произнесла Маша.

Я повернул голову.

– Я что, сказал вслух?

– Нет. У тебя лицо такое.

– Какое?

– Как перед очень плохой идеей, – продолжала шептать она.

– Значит, нормальное. И, если что, у тебя руки колотятся, – шептал я ей.

Она едва заметно улыбнулась, и стало легче. Вместе все тяготы переживём, пусть бы и венчание на империю ромеев.