Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Султанский дворец… Так можно было назвать множество зданий и сооружений, объединенных условно общим забором. Он находился на возвышенности, казался неприступным. Да, можно было его расстрелять ракетами, уничтожить. Вместе с теми людьми, что там находились.

Но был приказ – сохранить дворец. Ну и людей в нем абсолютно не обязательно убивать, не тех только, конечно, кто с оружием в руках.

Не менее трех десятков воздушных бомб прилетело все же во дворец, когда там, практически кишело от охраны, янычаров – людей с оружием. Было много убито, но теперь турки во дворце стали умнее: они прятались внутри, куда картечь из бомб не добиралась.

Были мысли и о том, чтобы не спалить дворец, но чтобы он был в дыму. Тогда и защитники станут выходить во двор и получится практически уничтожить всех. Но эту идею отринули.

Дворец же был ключом в самый богатый квартал Константинополя, где располагались дома и визиря и других важнейших сановников. И теперь именно их личные охранники составляли главную силу, которая была готова сопротивляться. Запрос о капитуляции был отвергнут.

Кому поручить такое щепетильное дело?

* * *

Генерал Корней Чеботарь стоял за каменной стеной, по которой непрерывно щелкали пули, выбивая мелкую крошку, и смотрел на очередные ворота, которые его людям предстояло взять. В отличие от привычных европейских дворцов, султанская резиденция представляла собой не одно огромное здание, куда достаточно ворваться через парадный вход, а целый закрытый мир из дворов, стен, ворот, павильонов, казарм, служебных помещений и садов.

Первые ворота еще ничего не решали. За ними находился первый двор, затем новый рубеж, за ним второй, а дальше начинался уже внутренний дворец. Каждый участок можно было защищать отдельно, и именно этим турки пользовались.

Внешнюю часть русские проломили сравнительно быстро. Тысяча лучших бойцов Чеботаря подобралась ко дворцу быстро, как только прогремели очередные воздушные бомбы и турки поспешили у укрытия. Так что и гора не оказалась серьезным препятствием.

Но у следующих ворот сопротивление стало совсем другим. Здесь дрались уже не случайно собранные горожане и не разбитые части, отступившие с улиц. Дворец защищали люди, для которых султанская резиденция была местом службы, домом и последним рубежом одновременно.

Бостанджи, дворцовая стража, янычары и слуги, взявшиеся за оружие, прекрасно понимали, что происходит. Если русские пройдут дальше, рухнет не просто оборона нескольких зданий. Враг войдет туда, куда чужеземному солдату вообще не полагалось ступать.

– Пушку вперед! – приказал Чеботарь.

Трехфунтовое орудие пришлось тащить почти на руках, с помощью канатов. Колеса цеплялись за камни, артиллеристы ругались, пехотинцы помогали тянуть за канаты, а сверху по ним стреляли. Один канонир внезапно выпустил веревку, сделал два шага и медленно сел на землю, словно решил отдохнуть.

Только когда он завалился набок, окружающие увидели темное пятно на груди. Его оттащили, место сразу занял другой.

– Ба-бах! – прогремел выстрел.

Вот только он лишь расколол доски ворот, однако створки выдержали.

Началось перезаряжание. За стены стали часто закидывать гранаты, даже не заботясь о том, что они могут разрываться и не причинять вреда защитникам. Еще более часто стали разряжать штуцеры стрелки, не давая бастанджи даже голову поднять.

Но в ответ неожиданно полетели стрелы. Много стрел, пять десятков. У русских тут же появились раненые. И это несмотря на то, что большинство бойцов были в кирасах и шлемах, которые император называл «каска», наверное, на испанский манер.

– Быстрее! – кричал Чеботарь, вышагивая вдоль стены. – Не стоим, не жалеем боеприпасы!

– Готово! – скоро, сразу после того, как защитники выпустили навесом еще полсотни стрел, но получили в ответ, так же навесом, залп из русских гранатометов, отрапортовал офицер-артиллерист.

Все ожидали, что прямо сейчас генерал даст приказ бить, а скорее даже и обрушится с обвинениями, почему выстрела до сих пор не было, но…

– Подожди! – спокойным и рассудительным голосом сказал Корней.

Над их головами проплывал русский воздушный шар.

– Прикрыться штурмовыми щитами! – уже закричал Чеботарь.

Он знал, что может произойти.

Турки пытались стрелять в шар, но он висел над головами в более чем в полуверсте. А русских пуль у защитников не было, чтобы и попасть и чтобы пуля долетела.

Флешетты… тут их так не назвали. Карандаши – вот такое название получили эти мелкие острые дротики. Ужасное оружие…

Капитан, командующий воздушной разведкой, сам решил совершить такое вот дело. Нет, не с его статусом, как считал офицер, тягать мешки с карандашами. Но командовать впервые использовать такое оружие в бою – такую привилегию капитан не собирался отдавать никому.

Маленькие, но ужасные, неотвратимые, как и русская воздушная картечь, карандаши, сотни карандашей, были высыпаны из мешков. Сила притяжения ускоряла заточенные железяки. Турки, которые стояли во дворе и засыпали русских штурмов стрелами, и не поняли сперва, что происходил. Но когда осознали…

Было поздно. И даже козырьки крыльца не спасали бы. Карандаши набрали сумасшедшую скорость, они свистели так, что закладывало уши. И они обрушились на защитников, неизменно пробивая черепа, ключицы, уничтожая турок.

– Бей! – как только стало понятно, что карандаши уже обрушились на защитников, приказал Чеботарь.

Второй выстрел из пушки ударил ниже сорвал часть обшивки, и через образовавшуюся щель турки начали стрелять. Раненные всего трое защитников, истекая кровью, но оказывали сопротивление.

Еще один артиллерист упал возле колеса, но Чеботарь только потребовал продолжать.

– Бах-бах! – Чеботарь лично метко выстрелил из своего многозарядного пистолета в образовавшуюся щель, укладывая навечно турецких смельчаков.

– Вперед! Раздвиньте эти ворота, наконец! – спокойным, но громким, голосом приказал Корней.

Дюжие войны принялись цеплять канаты к воротам, тянуть их в стороны. Перекошенную створку зацепили крючьями и рванули. Она подалась не сразу, потом затрещала, и в образовавшийся проход устремились гренадеры.

Второй двор встретил, казалось, что тишиной. Но…

– Штурмовые щиты! – закричал Чеботарь, напоминая.

Но его штурмы были матерыми, они входили и тут же прятались один за одним и клали руки на плечо впередистоящего, а первый, самый дюжий, держал стальной ростовой щит.

Двор был усеян трупами и тяжелоранеными, которых по мере возможности тут же добивали. И казалось, что нет больше тех, кто способен сопротивляться. Нет… в окнах, на входе во дворец, вдоль стен, стали появляться вооруженные люди.

Уже кипел рукопашный бой за стену, уже на кошках с канатами, залезли туда русские бойцы. Но пока еще не было возможности с невысоких, но, как оказалось, злых, стен, поддерживать штурм стрелками.

– Ба-бах! – раздались выстрелы в сторону заполняющих двор русских.

Стрельба была беспорядочная, но попадания были. В основном в щиты, которые держали любую пулю. Однако несколько человек выпали из построения.

– Десятками залп! – выкрикивали русские офицеры.

Чеботарь, находящийся пока у ворот удовлетворительно кивнул. Правильное решение.

Тут же русские бойцы разделились на десятки и открыли огонь. Турки, жадно перезаряжающие свои ружья, умылись кровью. Другие рванули с криком на русские построения, но были сражены уже не ружейным выстрелом, чаще пистолетными.

Но не всех защитников убило. И многие задавались вопросом: «Да сколько же вас?»

Началась рукопашная.

Позже наверняка найдутся художники, которые нарисуют ее красиво: развевающиеся знамена, сверкающие штыки, офицер со шпагой впереди. Чеботарь видел другое. Он видел, как люди боятся, как перед самым столкновением солдат невольно замедляет шаг, а потом заставляет себя сделать следующий.

Видел русского гренадера, который после сабельного удара продолжал драться, еще не понимая, что половина лица у него залита кровью. Видел двух людей, потерявших оружие и катающихся по земле, пытаясь задушить друг друга руками.

Один совсем молодой бостанджи бросил саблю и поднял руки, русский уже занес над ним штык, но сумел остановиться. В трех шагах другой турок тоже сделал вид, что сдается, а когда к нему подошли, выхватил спрятанный нож и ударил солдата в живот.

После этого пленных некоторое время почти перестали брать, и Чеботарю пришлось самому орать на офицеров, чтобы прекращали резню.

Первая штурмовая группа вошла во дворец. Но там… баррикада, немного, даже не бостанджи, а просто вооруженные люди, открыли огонь. Пятеро русских людей тут же были сметены турецкими пулями.

Но другие, пользуясь тем, что коридор был полностью в дыму от выстрелов, пошли вперед. Резать… Работали кинжалами.

В такой тесноте длинное ружье превращалось скорее в помеху, чем в оружие. Им еще можно было ударить прикладом, принять на ствол саблю, ткнуть штыком, если противник находился в нескольких шагах, но стоило схватке сжаться до расстояния вытянутой руки – и все решали нож, короткий палаш, кулак, даже зубы.

Русские шли вперед почти вслепую, кашляя от порохового дыма, спотыкаясь о тела и брошенное оружие. Коридор был неширок, и пятеро убитых первым залпом теперь мешали собственным товарищам наступать; через них переступали, кого-то оттаскивали за ноги к стене, освобождая проход. Турки отступили за следующий поворот, но оттуда уже слышались крики, лязг железа и торопливый скрежет – явно тащили мебель, сооружая новую преграду.

Чеботарь вошел внутрь одним из последних и сразу понял, что его первоначальная надежда прорваться одним ударом была слишком оптимистичной.

Топкапы не был крепостью в привычном европейском понимании, но огромный дворцовый комплекс сам по себе оказался превосходной позицией для обороны. За одними воротами открывался двор, за ним следовали следующие ворота, галереи, павильоны, служебные помещения; проходы сужались, лестницы поворачивали, массивные двери запирались изнутри.

Еще недавно по этим каменным дорожкам чинно двигались чиновники и слуги, а перед некоторыми воротами полагалось спешиваться даже самым знатным османским сановникам. Теперь здесь лежали бумажные пустые патроны, валялись сорванные тюрбаны, кровь стекала по белому камню, а под расписными сводами грохотали выстрелы.

– Не ломиться всей толпой! – заорал Чеботарь, увидев, как очередная группа полезла в узкий проход. – Стрелков вперед! Двери и окна держать! По крышам смотреть!

Приказ оказался своевременным. Почти сразу сверху ударили несколько ружей, и один солдат рухнул, словно ему подрубили ноги. Стреляли из-за каменной балюстрады галереи, причем стрелявшие едва показывались над ней.

Русские ответили, но снизу попадать было трудно, тогда двое стрелков забрались на какую-то пристройку и оттуда начали выцеливать защитников. Одновременно саперы подтащили к следующей запертой двери небольшой заряд. Офицер успел только отогнать людей за угол, как тяжелый удар потряс стены, дверь выплюнуло внутрь вместе с кусками дерева, и из образовавшегося проема немедленно грянул турецкий залп.

Первых снова положило. Один солдат отлетел назад с разбитой грудью, второй сел у стены и с каким-то удивлением смотрел на собственную окровавленную ладонь. Но теперь русские уже не полезли прямо в проем.

Туда полетели две гранаты, грохнуло, изнутри закричали, и только после этого вперед двинулись гренадеры со щитами. Турки встретили их саблями и копьями, несколько человек попытались даже навалиться на первый щит, чтобы опрокинуть его владельца, но за спиной у гренадера стояли товарищи. Щиты толкнули вперед разом, защитников прижало к стенам, и снова заработали штыки и короткие клинки.

Дворец приходилось не брать, а буквально выгрызать помещение за помещением. Одни бостанджи дрались насмерть, другие бросали оружие, третьи отступали дальше, чтобы через пять минут снова встретить русских за очередной дверью.

К ним присоединялись дворцовые слуги, евнухи, какие-то вооруженные люди в богатой одежде, которых Чеботарь даже не пытался различать по должностям. Кто-то защищал султанский дом из верности, кто-то из страха перед русскими, а кому-то просто некуда было отступать.

Известие о смерти султана, убитого еще до начала этой войны, среди защитников наверняка уже ходило, но легче от этого не становилось. Скорее наоборот: дворец защищали теперь не ради спасения повелителя, а потому, что за его стенами оставались семьи, женщины, дети, имущество и весь тот мир, который для многих из этих людей существовал с рождения.

А еще они были злыми, униженными, хотя характером сильны. Империя рушилась, что было немыслимым, они, защитники, верили, думали, что только от их стойкости зависит – будет ли Османская империя существовать.

И никак нельзя было отрицать и фактор веры. Они прямо сейчас дрались за Софию, но свою, где нынче возвышаются минареты. Понятно, что русские, в том числе, пришли и за своим, православным храмом, бывшим некогда символом христианской веры.

Особенно тяжело пришлось у следующих внутренних ворот. Здесь защитники успели поставить настоящую баррикаду из сундуков, скамей, деревянных решеток и даже каких-то тяжелых ковров, свернутых в плотные рулоны.

Из-за нее били почти в упор, а сверху огонь вели из окон. Русские залегли прямо на каменных плитах, и несколько минут продвижения вообще не было. Чеботарь уже собирался требовать еще один заряд, когда один из офицеров нашел боковой проход через служебные помещения. Туда ушли две десятки, и через четверть часа за баррикадой внезапно началась стрельба. Турки дрогнули, кто-то побежал, а русские спереди тут же поднялись и ударили в штыки.

– Не увлекаться! Не разбегаться! – снова орал Чеботарь, но удерживать людей становилось все труднее.

После нескольких часов боя солдат вел уже не только приказ, но и азарт выжившего, месть за погибших товарищей. Такие потери эти люди ощущали только в Белграде.

Впереди мелькали отступающие противники, казалось, еще один рывок – и все закончится, однако дворец всякий раз оказывался больше, чем представлялось. За очередной дверью находился новый дворик с кипарисами, за ним – галерея, потом лестница, помещение с коврами и низкими диванами, снова проход. Где-то еще стояли блюда с давно остывшей едой, были разбросаны подушки, лежала опрокинутая жаровня. Люди покидали эти комнаты совсем недавно.

К Бабюссааде – Вратам Блаженства, отделявшим Второй двор от внутренних покоев Эндеруна, – подошли уже не победители, а грязные, оглохшие от стрельбы люди. Белые прежде кафтаны и перевязи были серыми от копоти, у некоторых руки дрожали не от страха, а от усталости. За этими воротами начиналась самая закрытая часть султанского мира, куда прежде не мог просто так войти даже высокий сановник. Теперь створки были изрублены, на камне лежали убитые, а русские саперы снова готовили заряд.

Взрыв открыл им дорогу.

Дальше сопротивление вдруг стало слабее, но от этого не спокойнее. Попадались одиночные защитники, иногда из-за двери неожиданно стреляли или бросались с ножом, однако организованная оборона явно разваливалась. Чеботарь приказал разделить людей на небольшие группы и обязательно оставлять за собой посты: слишком легко было пройти вперед, а потом получить удар из уже проверенного помещения. Где-то справа еще продолжался бой, несколько раз грохнули гранаты, но впереди становилось все тише.

– Господин генерал! – окликнул его молодой поручик. – Здесь проход. Говорят, к женским покоям.

Чеботарь остановился. Гарем. Самое закрытое место во всем дворце, фактически отдельный мир внутри Топкапы – сотни комнат, дворики, бани, коридоры, покои женщин, черных евнухов, султанской семьи. Даже многие османские вельможи за всю жизнь не видели того, куда сейчас собирались войти русские солдаты.

– Без самовольства, – жестко произнес он. – Кто женщину тронет – под суд. Передать всем.

Приказ повторили несколько раз. Вперед пошли человек двадцать, остальные остались у прохода. Дверь оказалась незапертой. Один гренадер осторожно толкнул ее щитом, ожидая выстрела, но за ней никто не стрелял.

Русские вошли.

После грохота боя тишина показалась почти противоестественной. Здесь еще пахло благовониями, розовой водой и дымом каких-то курений, хотя теперь ко всему этому примешивался другой запах, уже слишком хорошо знакомый каждому солдату.

Под ногами лежали дорогие ковры, стены были покрыты изразцами с тонким растительным узором, через цветные стекла окон падал приглушенный свет. Где-то журчала вода – маленький фонтан продолжал работать так, словно за стенами не умирали люди и не рушилась Османская империя.

Первую женщину нашли возле стены.

Она сидела, прислонившись спиной к изразцам, в дорогом шелковом платье, и казалось, что просто уснула. Только небольшая чашка валялась рядом на ковре, а лицо уже приобрело тот неподвижный оттенок, который ни с чем нельзя было спутать. В соседней комнате лежали еще две. Одна совсем молодая, почти девочка; другая старше, с рукой, все еще сжимавшей пальцы первой.

Солдаты остановились.

Они готовились увидеть здесь что угодно. Восточных красавиц, испуганных наложниц, кричащих женщин, вооруженных евнухов, даже засаду. Некоторые, наверное, втайне представляли себе гарем именно таким, каким его рисовали на дешевых европейских гравюрах: золото, шелк и десятки полуобнаженных красавиц.

Реальность оказалась другой.

Из дальних комнат на русских смотрели живые женщины – сбившиеся в испуганную группу, закрытые покрывалами, некоторые с детьми на руках. Несколько плакали, одна беззвучно шевелила губами, читая молитву. А между ними и вошедшими лежали те, кто решил русских не ждать.

Чеботарь медленно снял каску.

Часть наложниц султанского гарема покончила с собой. Не сами, они попросили у воинов, что сюда отступили, сделать это – убить их.

Дворец был взят… Большой ценой. Возможно и были правы те, кто защищал Топканы… С его падением оборона Константинополя стала рушиться. К утру больше половины города было освобождено. И ничего не было и не могло быть такого, чтобы эту трагедию для одной империи и триумф для другой изменило.

Глава 7

Царьград

10 апреля 1727 года

Мы с Василием Ивановичем Суворовым стояли в портовом штабе над картой, которая за несколько часов перестала быть картой и превратилась в какое-то безумное полотно. Цветные флажки, карандашные линии, булавки, записки, номера частей, стрелки, перечеркнутые названия улиц.

Красным отмечали наши опорные пункты, черным – известные скопления турок, отдельными значками – районы, где поднялись христиане и иудеи.

Только все это устаревало быстрее, чем писари успевали исправлять. На одном участке флажок показывал нашу позицию, а донесение, пришедшее пять минут спустя, сообщало, что роту оттуда выбили.

В другом месте мы еще считали улицу турецкой, а оттуда уже прибегал посыльный с известием, что наши прошли на два квартала вперед. Воздушные шары помогали, но не превращали войну в шахматную партию. Слишком много дыма, слишком много крыш, слишком быстро все менялось.

Хотя работали справно, конечно… Особенно пока оба шара были в воздухе. Сложно это. Они неуправляемые почти. Они подвержены погодным условиям. Но все равно это рабочий инструмент… Только что во время штурма впервые в боевых условиях были сброшены карандаши. Страшное оружие, и я ждал, когда будет мне подан анализ по такому оружию.

Вот только дворец, судя по всему, дается нам не так просто. Да и сам город. Константинополь предстал зверем. Такое сопротивление при такой нашей подготовке? Мощно, уважаю, но хребет Стамбулу сломаю.

По последним донесениям, во дворце дрались уже не только за стены и ворота. Бой шел внутри, за переходы, лестницы, галереи и отдельные дворы. Огромный дворцовый комплекс сам по себе превратился в крепость, где каждый каменный корпус позволял защитникам зацепиться еще на несколько минут. Чеботарю приходилось буквально выгрызать помещение за помещением, причем тяжелое оружие туда не протащишь, а артиллерией я сам запретил работать. Дворец хотелось получить целым. Теперь за это желание расплачивались солдатской кровью. Впрочем, приказ пока не отменял. Корней умел находить выход там, где другой командир уже потребовал бы пушки.

– Сколько? – спросил я, когда с наблюдательного поста пришло очередное сообщение.

Суворов склонился над запиской, затем нашел нужное место на карте.

– С шара дают до полутора тысяч. Может, меньше. Дым мешает. Большое скопление. Там и конные, и они придумали таран. Разведку посылали, чтобы, видать, проверить фугасы, – сообщал офицер.

Учатся турки… И все же не тот я выбрал момент, время, чтобы считать, что вынесу османов в одну калитку. Это было бы невозможным для России, если только не мои новшества. И то с ними здесь, в битве за Царьград, приходится очень непросто.

– Направление? – требовал я. – Куда ударят?

– Порт. Через новый порт хотят зайти. Там заблокированы все корабли, в том числе захвачены и военные. Но сил наших немного. Вторая колонна через Галату, – переставлял фишки на карте Суворов.

– Отвлекать будут. Как они вообще могут это сделать? Обойти залив Золотой Рог? Так там Венецианский квартал. Он за восставшими, и туда на усиление отправился полк стрелков наш… – размышлял я вслух.

– Ваше величество, а им уже и ничего не остается. А с Галаты они на лодках будут перемещаться. Там уже собрали…

– Почему не ударили с Босфора по этим кораблям?

– Разумеется. Но я приказал сперва дождаться, пока начнут переправляться через Золотой Рог. И потом…

– Жестоко, но оправдано, – резюмировал я.

Суворов поднял голову и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я за последние годы выучил слишком хорошо.

– Государь, вам бы на корабль.

– Опять?

– Опять, Ваше императорское величество, – решительно сказал генерал-лейтенант.

– Надоел ты мне, Суворов.

– И все же… Простите за дерзновенность. Но это была ваша воля – чтобы я честно говорил.

Я даже усмехнулся. Другой государь, наверное, отправил бы генерала после таких слов куда-нибудь командовать гарнизоном в Сибири, но мне Суворов был нужен именно потому, что не боялся говорить неприятное. И, к сожалению, сейчас он был прав: если турки прорвутся к порту, штаб окажется слишком близко к передовой. Только уходить я все равно не собирался.

– Что у Чеботаря?

– Вторые ворота взял. Дерется внутри.

– Потери? – говорил я, рассматривая при этом большую карту, разложенную на полу в здании таможни в порту.

Суворов на мгновение задержался с ответом, и этого мне хватило.

– Большие. Ничего пока сказать не могу. Наблюдение и сведения только с воздуха, – сказал он.

– Насколько? Мне нужно знать! – настаивал я.

Ведь это мое было решение: не разрушать дворец. Но если на кону Корней и его бойцы, то… можно потом и отстроить дворец, даже если он и представляет исключительную культурную ценность.

– Пока никто не знает. Просит еще батальон.

– Дать два.

– Уже дал роту. Батальон не дам.

Я посмотрел на него.

– Почему? Ты не забылся? – я грозно посмотрел в глаза Суворову.

Тот наверняка понял, что перегнул палку.

– Ваше величество… завтра подойдут еще силы, дивизия, и тогда хоть и два полка. Нам нужно отбить эту турецкую атаку, что они готовят. Дворец нам нужен, а порт нужен больше. Через час стемнеет, турки снова собирают людей, а у меня не бесконечная армия. Чеботарь возьмет дворец теми силами, которые есть. Он и город взял бы теми силами, что у него есть.

Знает, черт, мою слабость к дерзости и к тому, что Корней добивается успехов там, где это для других даже немыслимо. Но такую дерзость я позволяю в исключительных случаях. Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов знает, что на кону его голова.

Хотелось возразить, но именно поэтому Суворов и командовал здесь, а не я. В моем времени я слишком хорошо видел, чем заканчивается вмешательство начальника, который находится далеко от места событий, но уверен, что понимает обстановку лучше непосредственного командира. Поэтому я только кивнул и снова посмотрел на карту. В этот момент совсем рядом прогрохотало несколько выстрелов картечницы, затем раздалась частая ружейная пальба. Турки снова пытались пробиться к морю.

* * *

На этот раз они ударили сразу по двум улицам и едва не прорвались. Впереди двигались янычары, за ними вооруженные горожане и остатки каких-то частей, которые удалось собрать в глубине города.

Турецкие командиры наконец поняли систему и больше не пытались всей массой ломиться в один перекресток. Удары наносились одновременно по нескольким опорным пунктам, чтобы заставить русских растянуть резервы, и на одном участке это сработало.

Сначала погиб командир роты, через несколько минут был ранен принявший командование поручик, люди начали пятиться, турки почувствовали это мгновенно и усилили натиск. Еще несколько десятков саженей – и они вышли бы на улицу, ведущую прямо к складам.

Именно туда прибежал прапорщик Гаврилов со своими людьми. Его первую позицию уже дважды атаковали, из семидесяти трех человек на ногах оставалось меньше шестидесяти, щека распухла, левая рука почти не слушалась после сабельного удара, но картечница была с ним. Шесть человек тащили станок, еще несколько несли заряды и боеприпасы.

Отступавший поручик едва не набросился на него, увидев, что прапорщик приказывает ставить картечницу прямо поперек улицы. Гаврилов даже объяснять ничего не стал. Времени не было. Станок толком не закрепили, расчет едва успел зарядить, когда показались янычары. На этот раз подпустили еще ближе.

Первый залп буквально разорвал голову колонны, но задние продолжали напирать, и прапорщик сразу приказал отходить. Картечницу бросили. Поручик попытался возмутиться, но Гаврилов уже тащил его за собой к следующей баррикаде.

Оружие стоило денег, времени и труда, но не стоило десятка людей, которых перебьют, пока они попытаются перезарядиться. Янычары ворвались на позицию, увидели брошенную машину, кто-то даже закричал от радости, и в этот момент с крыш ударили стрелки.

Следом заговорила заранее поставленная дальше легкая пушка. Картечь прошла вдоль улицы, где наступающие уже успели сбиться плотной массой. Вновь отступление, но буквально за поворот. Снова удар и гранаты с крыш…

Через несколько минут турки отступали, а русские снова не преследовали. Отдать часть улицы, заставить неприятеля войти туда, где его ждут, разбить, вернуть потерянное, закрепиться. Город перемалывал людей именно так – не огромными сражениями, которые потом рисуют на картах, а десятками схваток за один перекресток, один двор, один каменный дом.

Гаврилов вернулся к своей картечнице и обнаружил возле нее пятерых убитых турок и одного русского стрелка, свалившегося с крыши во время боя. Машина оказалась цела, только один ствол был поврежден пулей.

Прапорщик погладил станок ладонью и пообещал неизвестно кому поставить свечку, после чего велел тащить ее обратно. Поручик, которому он только что спас позицию, смотрел на него с совершенно непонятным выражением, потом молча протянул флягу.

– Благодарю, ваше благородие, – сказал прапорщик.

– Сергей Иванович я… И не нужно благородий. Чую я, что скоро мне тебе честь отдавать, братец, – усмехнулся офицер.

Гаврилов не ответил, сил не оставалось, чтобы еще тратить их на поиск смыслов и ведение бесед. Он выпил, вернул и только тогда спросил:

– Сергей Иванович, сколь осталось людей у вас? Составим ли оборону?

– Сорок один.

– Вместе чуть больше сотни, – сказал Гаврилов. – Такими силами я брал Босфорскую крепость.

Этой сотне предстояло удерживать два перекрестка до подхода резерва, который мог появиться через десять минут, а мог через час. Никто уже не спрашивал, когда придут свои. Люди просто перезаряжали ружья.

* * *

Атака турок, может, и последняя, захлебнулась, хотя местами перешла в рукопашную. Жестко… потери будут у русских очень большие, более запланированных.

Но была в Константинополе и другая война, которой русские почти не управляли. До поры. Сейчас и ее берут под свой контроль, и эту стихию, направляя куда батальон, а где и роту солдат для поддержки и перехвата управления.

Некоторые греческие, армянские и другие христианские кварталы начали закрываться еще утром. Сначала запирались ворота, потом на улицах появлялись баррикады, на крышах – вооруженные мужчины. Кто-то достал старое ружье, кто-то охотничий мушкет, кто-то вообще имел только топор, нож или длинную палку с насаженным железом.

Женщины таскали воду и камни, старики укрепляли двери, подростки дежурили на крышах. Они прекрасно понимали, что происходит. Русские могут победить, а могут через сутки уйти, и тогда османские власти непременно спросят, кто помогал неприятелю.

Поэтому нейтралитет для многих уже перестал существовать: если сегодня ты закрыл дверь перед янычаром, завтра тебя могут повесить за помощь русским. Значит, оставалось сделать так, чтобы завтра власть была уже другой.

В одном греческом квартале турецкий отряд попытался пройти улицей, которую еще утром считал своей. Его встретили колокольным звоном. Не праздничным, а тревожным, бешеным, разносившимся между каменными стенами. Турки потребовали открыть проход, никто не ответил.

Тогда начали ломать баррикаду, сверху выстрелили, один янычар упал, и после этого разговаривать стало уже не о чем. Османы пошли вперед, с крыш в них стреляли, бросали камни и черепицу, из окон били почти в упор.

Первую баррикаду янычары все-таки проломили, ворвались в дома, и дальше началось то, что войной я назвать не мог. Там не существовало строя, командиров и правил. Люди вспоминали вчерашние побои, старые налоги, убитых родственников, унижения, которые терпели годами.

Хотя это только сейчас вспоминаются обиды, выуженные из пыльных шкафов. А так уживались вполне мирно. Но альтернативы же не было. Тут появилась. А еще и эти поборы, связанные с войной. Обложили ведь двойным налогом прежде всего немусульманское население. Кому такое придется по душе?

Турки озверели… Кто не прятался за баррикадами, всех вырезали, обвиняя в предательстве. Так что много лояльных славян, греков, других народностей, которые были повязаны с властью обязательствами и выгодами, тоже были вынуждены спасаться бегством или обречены на смерть.

В одном доме турки вырезали семью после того, как из окна по ним выстрелили. Через несколько минут жители соседней улицы поймали трех отставших янычар и зарезали их уже после того, как те бросили оружие. Когда туда добралась русская штурмовая группа, поручик попытался остановить расправу и едва сам не получил камнем в голову.

– Стой! Пленные! Не трогать!

Ему что-то закричали по-гречески. Поручик повернулся к переводчику, тот сначала не хотел переводить, потом все-таки сказал: