Текст книги "Мировая война (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Девятьсот пятнадцать пусковых труб, более трех тысяч ракет малой дальности, полторы тысячи средних, двести тяжёлых, тридцать два нарезных орудия и по тридцать боеприпасов к каждой пушке. Это не считая полковую и дивизионную артиллерию.

Ракеты были разными. Небольшие били сравнительно близко и считались достаточно точными: разброс в сотню шагов для оружия, не знающего ни управляющих машин, ни спутников, ни самого понятия наведения, считался прекрасным результатом.

Средние доставали на пять-семь вёрст, но среди батарей стояли и чудовищные трубы для тяжёлых ракет, способных улетать на пятнадцать вёрст, а потому весь турецкий лагерь за Журжей попадал под удар.

Нарезных дальнобойных орудий пока было немного, именно поэтому Матюшкин приказал собрать их здесь почти со всей армии, и теперь они били вместе.

Но это все не сразу полетело. Сперва понадобилось двадцать минут, чтобы оттянуть воздушные шары, которые висели до этого так, что рисковали попасть под дружественный огонь.

И когда сотни ракет почти одновременно взмыли в небо, цифры превратились в зрелище, от которого даже русские солдаты забывали креститься.

Утро было чистым, голубое небо только начинало наливаться светом, здешнее, южное апрельское солнце ещё не успело по-настоящему прогреть землю. Над травой лежала тонкая влажная дымка, Дунай казался полосой расплавленного тусклого серебра, а Журжа вдалеке выглядела почти мирно.

Потом небо разрезали сотни дымных полос, и почти сразу пришёл звук – не гром, потому что гром приходит одним ударом и уходит, а нарастающий нечеловеческий гул, словно над землёй разом открыли тысячи огромных кузнечных мехов.

Русские ракеты уходили одна за другой, десятками, сотнями; расчёты едва успевали отбегать от пусковых труб, по всей линии батарей поднимались клубы белого, серого и чёрного дыма, а следом заговорила артиллерия.

Первый залп прошёл над головами русских войск таким тяжёлым воем, что лошади в кавалерийских полках шарахнулись, натянули поводья, несколько молодых солдат невольно пригнулись, а ветераны заругались, возвращая их в строй.

Над турецкими позициями тем временем разверзся ад. Первую ракету ещё можно было увидеть, вторую тоже, потом отдельные взрывы исчезли, слившись в непрерывный грохот. Земля вздрагивала, между крепостью и лагерем вставали чёрные столбы земли, вспыхивали шатры, разлетались повозки, зажигательная смесь растекалась по земле и продолжала гореть там, где огню, казалось бы, вообще нечем было питаться. Над укреплениями раскрывались воздушные разрывы артиллерийских боеприпасов, и вниз веером летело железо.

– Ничего не видно. Что шары передают? Насколько мы накрыли турок? – командующий нервничал, но под всеобщий, слитый из тысяч сердец поданных императора Петра эффект эйфории, уже никто не замечал ни растерянности.

Даже и проявление слабости могли простить.

Фельдмаршал всматривался, но видел только огромное облако из дыма, пыли, в которое залетали все новые и новые боеприпасы, вызывая чуть видные через густой туман войны вспышки. Бывало, что чуть выше облака взлетали и человеческие тела, комья земли, деревянные и даже каменные обломки оборонительных сооружений.

– А еще там воздушные бомбы и картечь с неба, – с ужасом говорил Матюшкин себе под нос.

Он перекрестился. Такого ужаса, как он только что наслал на врага, не было до селе никогда. И, как считал командующий, очень нескоро можно будет повторить. Все же снабжение в русской армии было приоритетным для Южной Дунайской армии.

Пятнадцать минут ада. И вдруг все стало тихо. И ведь, нет, тишина не пришла, это только лишь в сравнении. Нарезные пушки продолжали бить. Но ракеты уже не летели.

В кровавом месиве, скользя по человеческим внутренностям, спотыкаясь о павших и о раненных, под крики отчаяния тех, кому не повезло быстро умереть… Турецкие офицеры пытались готовиться к атаке русских.

Турки ожидали русского наступления, знали пушки, картечь, ядра, бомбы и мортиры, но никто не объяснил им, что делать, когда само небо начинает убивать. В одном из редутов турецкий ага ещё пытался строить людей, стоял на бруствере, размахивал саблей и кричал так громко, что сорвал голос.

Несколько десятков янычар действительно собрались возле него, почти восстановили порядок, но в этот момент над редутом разорвался русский боеприпас.

Когда дым разошёлся, аги уже не было, строй тоже исчез. И тогда побежали первые – пока не тысячи, всего несколько десятков, однако бегство на войне заразительнее чумы.

Один человек бросает ружьё, второй смотрит на него и думает, что тот знает нечто, чего не знает он, третий замечает уже двух бегущих, четвёртый – пятерых, а через несколько минут сотня людей уверена, что приказ об отступлении был, просто до неё его почему-то не довели.

Русские воздушные бомбы, выдвижение батальонов по центру, помогали этому процессу, турецкий лагерь вспарывали новые взрывы, и люди увидели единственное место, где пока не было огня, – лес, темневший в нескольких вёрстах позади лагеря и обещавший укрытие. Туда и устремились первые толпы.

Казни, которыми визирь ещё вчера возвращал дисциплину, теперь казались почти милосердием. Там человека ставили на колени, читали приговор, палач отрубал голову, и всё заканчивалось. Здесь смерть не читала приговоров и падала сверху.

Но именно в тот момент, когда среди турок возникло ощущение, что спасение находится за лагерем, на русских флангах уже пришла в движение кавалерия.

Башкирские и калмыцкие кони били копытами землю, всхрапывали, крутили головами; всадники молчали, щурясь на зарево впереди. Рядом выдвигались донцы и ревниво поглядывали на степных союзников.

Соперничество было старым и совершенно понятным: калмыки умели догонять, башкиры – выслеживать, казаки считали, что лучше и тех и других умеют всё сразу, и никто из них не хотел потом слушать в лагере рассказы о том, что самые богатые трофеи достались соседям.

Молодой донской хорунжий, кивнув на калмыков, усмехнулся, что те уже облизываются, но старый казак рядом лишь поправил папаху и сплюнул:

– А ты не гляди, кто облизывается. Ты первым доскачи. Тогда и хвастаться будешь.

Несколько человек засмеялись, однако новый грохот со стороны турецких позиций заставил их одновременно повернуть головы. Один перекрестился, второй проверил пистолеты, третий подтянул подпругу.

Никто из них не боялся встретить противника лицом к лицу, донцы уже не раз делали это и успели покрыть свои полки славой, но вера верой, государь государем, а о собственном кармане казак забывать не обязан. Тем более когда рядом башкиры и калмыки, тоже прекрасно умеющие трофеить у побеждённого всё вплоть до портков.

На наблюдательной башне подняли красный флаг, как знак главного атакующего действия. Его увидели на промежуточном посту, там ответили, ещё через несколько мгновений такой же сигнал появился над холмом на правом фланге.

Матюшкин, стоявший у самого края наблюдательного пункта, чуть ли не сваливаясь за перила с башни, коротко произнёс:

– Пошли.

И словно по этому слову от русских позиций начали ускоряться батальонные колонны.

Глава 18

Журжа

7 мая 1727 год.

Русские батальоны шли… Неумолимо, с каждым шагом словно бы вбивая очередной гвоздь в крышку гроба не только турецкой армии, но и всей Османской империи. Гроб, изготовленный из деревьев, произрастающих в Константинополе, закрывался наглухо.

Они двигались не единой стеной и не растягивались на многие сотни шагов тонкими шеренгами. Одна колонна шла впереди, другая уступом правее, третья несколько отставала слева, следующие батальоны двигались за ними, сохраняя расстояние и возможность быстро повернуть туда, где обозначится успех или, наоборот, сопротивление.

Впереди рассыпались егеря, стрелки, как их называли. Они были в камуфлированных накидках, так что невооружённым взглядом их и различить невозможно в складках местности. А вооружённых взглядов у турок не так, чтобы было много.

Это не русская армия, где даже некоторые ротные офицеры имели небольшие зрительные трубы.

Стрелков было много, очень много. Тысячи. Места не хватало для вдумчивой позиции. Но опытные бойцы не толкались, умели и в тесноте работать.

Стрелки выискивали цели и снимали расчёты уцелевших турецких орудий, между колоннами двигались лёгкие пушки, а за головными батальонами шли штурмовые команды с лестницами, топорами, фашинами и зарядами.

Вся эта масса не выглядела такой безупречно красивой, как старые парадные построения, зато двигалась быстрее, была глубже и словно обладала собственным весом. Если передняя колонна встречала сопротивление, за ней уже шла следующая, готовая ударить туда же и продавить оборону не шириной фронта, а последовательной тяжестью людей, штыков и огня.

Турки тоже выходили. Нелепо, пытаясь склеить то, что уже единым не может быть никогда. Большие потери сказывались. Те полки, которые были даже и обучены линейному бою, имели в своём составе половину или даже меньше бойцов. Они не приучены к чужакам в своих линиях. Привыкли к знакомому плечу.

Но масса выходила. Даже многих раненых выгоняли вперёд. Некоторые из них теряли кровь и падали, не успев даже и построиться для атаки. И всё же они вышли…

Расстояние сокращалось. Четыреста метров… И более интенсивно стали работать штуцерники, не целясь даже в офицеров, а стреляя в толпу, которая только хотела стать линией, но вот только желания оказалось мало.

Двести метров… Турки и не думали останавливаться, а русские батальонные колонны быстро раскрывались в линию. Далеко. Можно было подумать, что русские остаются ждать подхода турок, да и думали османы так, или вообще не думали, а шли умирать, не сдаваться, отдать свой долг, но погибнуть.

– Ба-бах! – русские линии, ещё до того, как турки даже помышляли останавливаться, уже стали стрелять.

Новые пули, теперь уже для гладкоствольных ружей, но тоже с расширяющейся юбкой, ударили по турецкой толпе.

– Бух! – глухо стали вылетать снаряды от подтянутых к линии соприкосновения русских орудий, посылая картечь во врага.

Стена свинца обрушилась на турецкую толпу, выкашивая в ней тех, кто ещё был готов сражаться за умирающего зверя – Османскую империю. И турки умирали, не имея возможности хоть чем отвечать. Слишком далеко для их гладкоствольных французских карабинов. А своих стрелков у оставшихся без правителей турок было не так много.

Те стреляли. Попадали, и русские потери уже исчислялись десятками. Но на каждый такой выстрел штуцерники императора Петра отвечали пятью выстрелами своими, прежде всего уничтожая турок с винтовками.

Ещё залп русских ружей прогремел, когда турки подошли на расстояние в чуть больше ста шагов. Они остановились. Для их оружия эта дистанция была слишком велика. Для русских пуль уже прицельная.

Турки стали изготавливаться к залпу. Бреши в их толпе, что была только похожа на линию, турецкие офицеры, меньше, но и французские, старались быстро закрыть. Это было время, за которое русские перезарядились.

Грянул залп… Турки потеряли ещё больше солдат и приобрели куда как больше проблем с построением. Строить уже было почти что некого, местами и некем.

Одновременно по обоим флангам русской армии земля словно ожила. Казаки уходили правее, башкирские сотни растекались ещё шире, калмыки исчезали слева, и постепенно становился понятен замысел Матюшкина: он не собирался просто выбить османов из укреплений, а огромными руками захлопывал вокруг их армии капкан.

Между кавалерийскими массами двигались куда менее заметные, но чрезвычайно опасные группы: три-четыре всадника, телега, ещё несколько всадников, снова телега.

Конные штуцерники – пусть и мало, по сути, отличимая от драгун, но это новая порода солдат, которую ещё не все старые офицеры воспринимали всерьёз. Они не собирались идти в штыковую атаку или часами стоять на одном месте. Каждый имел нарезной штуцер, хороший глаз и отдельную лошадь, боекомплект везли на телегах, там же находились запасные стволы, инструменты, вода, а некоторые повозки были усилены короткоствольными каронадами или картечницами.

Солдаты успели придумать этим подвижным батареям десятки названий, половину непечатных, пока кто-то из приближённых государя не употребил странное слово «тачанка». Оно прижилось удивительно быстро, и теперь эти тачанки впервые должны были показать себя не на учениях и не в мелких стычках, а в генеральном сражении.

Османы всё-таки пришли в себя, не по центру, где был сущий разгром.

Из дыма на правом фланге начали выходить тяжёлые конные сипахи: сначала несколько сотен, потом ещё, за ними показались новые отряды, и вскоре уже тысячи всадников разворачивались перед горящим лагерем. Кто-то из турецких командиров понял замысел русских и решил ударить по их кавалерии раньше, чем охват станет необратимым.

Матюшкин увидел движение через бинокль и впервые за утро слегка улыбнулся. Турки по центру умирали. Фельдмаршал пока не лез в сражение, по принципу «не навреди», но если линейные русские части по центру после очередного залпа не пойдут в штыковую, он был готов сам её возглавить. Турки вот-вот массово побегут. Нужен натиск…

А на фланге сипахи шли красиво, этого у них отнять было нельзя: солнце вспыхивало на наконечниках копий, саблях и богатом оружии офицеров, над головами развевались знамёна, били литавры, тысячи голосов выкрикивали имя Аллаха.

Передовые казачьи сотни начали замедляться, а затем и вовсе повернули назад. Со стороны это выглядело так, словно русские дрогнули, и кто-то среди сипахов первым закричал об этом. Турецкая масса ускорилась, всадники погнали коней, строй вытянулся, первые сотни начали отрываться от задних, и именно этого от них ждали.

Донцы отходили быстро, но не беспорядочно, расходясь вправо и влево и открывая пространство, прежде скрытое их конницей. Забыли бывшие степняки, как в Степи воюют, купились на русский ложный отход.

Вот уже казалось, что весь русский фланг дрогнул. Сипахи, зная, хоть и не имея возможности от поднятой пыли и дыма видеть, что турецкий центр уже почти проиграл, собирались отыграть кровавую партию на своём фланге. Они летели, полные злости и мести, чувств, которые застилали им глаза, мешая думать.

Там уже стояли телеги. Русские картечницы.

Русские возницы натянули вожжи, расчёты начали спрыгивать ещё до полной остановки, колёса подпирали башмаками, каронады доворачивали вручную. Всё происходило с такой скоростью, словно люди десятки лет только этим и занимались. Картечь лежала рядом, заряды были приготовлены заранее.

Молодой артиллерист, увидев приближающуюся массу конницы, слишком поспешно потянулся к запалу, но унтер ударил его по руке.

– Рано! – прорычал он, даже не повернув головы к парню. – Не видишь, командир ещё не дал! Хочешь железо в степь рассыпать?

Парень отдёрнул руку, сглотнул и снова посмотрел вперёд.

Пятьсот шагов. Четыреста. Уже различались отдельные всадники. Триста. Турецкие крики становились громче, земля под ногами начала дрожать, лошади русских расчётов бесновались в упряжи, и двое солдат едва удерживали одну из них. Офицер между телегами поднял руку, выждал ещё несколько мучительных секунд, пока дистанция не стала почти страшной, и только тогда резко опустил саблю.

Каронады ударили почти одновременно.

Перед русскими позициями словно прошла невидимая коса. Картечь не остановила всю массу – она вырвала из неё передние ряды. Лошади падали вместе с людьми, следующие налетали на них, ломали ноги, переворачивались, через тела уже прыгали задние, и ещё недавно грозная атака за несколько мгновений превратилась в чудовищную мешанину из всадников, животных, пыли и криков.

Тут же заговорили картечницы, а с флангов начали возвращаться казаки. Весёлые, раззадоренные всем происходящим, в предвкушении решительного удара. Теперь они не отступали, а обтекали турецкую массу, стреляли с коней, сближались и снова уходили, вынуждая отдельные группы сипахов поворачивать за ними и ещё сильнее разрушать порядок.

Между казачьими сотнями носились штуцерные команды. Два всадника придерживали лошадей, третий спешивался, укладывал штуцер на плечо товарища или на край телеги, выбирал не ближайшего врага, а того, кто пытался остановить бегущих, поднять знамя или собрать вокруг себя людей. После выстрела группа не оставалась на месте: стрелок прыгал в седло, всадники уходили на несколько сотен шагов, снова спешивались и искали следующую цель.

Командир одной из таких групп, заметив богато одетого турка, вокруг которого начали собираться сипахи, ткнул пальцем.

– Не в толпу палите! – крикнул он. – Вон тот, на сером! Видите? Его!

Первый стрелок промахнулся, пуля подняла землю рядом с конём. Второй дождался, когда турок повернётся боком, и только тогда нажал спуск. Всадник качнулся и исчез среди людей.

– Всё, хватит любоваться, – скомандовал командир, уже разворачиваясь к лошадям. – На коней! Через минуту здесь будет половина его родни, и вся – с саблями.

На левом фланге башкиры действовали иначе. Они вообще не пытались остановить бегущих турок – наоборот, позволяли им уходить, пока направление оставалось нужным. Сотни появлялись сбоку, выпускали стрелы, били из огнестрельного оружия, поднимали такой крик, что обезумевшие люди инстинктивно отворачивали от опасности и бежали туда, где казалось свободнее.

Через некоторое время становилось ясно, что свободное направление выбрали за них. Башкиры гнали турок так, как степной охотник гонит стадо к заранее выбранному месту, а впереди уже появлялись калмыки. Те тоже не бросались в бессмысленную рубку, пока противник сохранял хоть какое-то подобие порядка. Они показывались на направлении движения, заставляли толпу снова менять курс, отступали, возникали в другом месте.

Турки постепенно начинали понимать страшную вещь: русские не просто наступают, их ведут. Ведут туда, куда нужно русским. Лес, который ещё недавно казался спасением, оказался отрезан, дорога на юг уже перекрывалась, а далеко впереди, почти у самого горизонта, начали появляться первые части Лесли.

Центр…

– Бах-бах! – прогремел слаженный залп, который, казалось, должен был уничтожить всех турок по центру.

Но ещё оставались. Контуженные, испуганные или решительные, но оказавшиеся без командиров.

– Штыки! За Веру, за Царя, за Отечество! – подымал в бой людей дивизионный комиссар.

– Ура! – раздалось громогласное, и русские бойцы ринулись в бой.

У каждого ружьё со штыком, у каждого десятого – пистолет. Такой огневой мощи не имела ни одна армия мира.

Русские бойцы летели, создавая впечатление неотвратимости смерти для турок. Кто из них ещё не впал в ступор, начали разворачиваться к русским спиной. Получали у них же пистолетные пули. Попутно кололи турок, которые не побежали, но и не организовались для хоть какой обороны. Русские шли дальше, нет, они бежали. К своей славе, к Победе!

Матюшкин долго смотрел в бинокль вдаль, затем опустил его.

– Успел всё-таки, – произнёс он с тихим удовлетворением. – Авантюрист чёртов.

Кого именно он имел в виду из тех, кто повёл войска в обход и теперь преграждал путь турецкому отступлению: генерала Лесли или австрийского фельдмаршала Савойского, никто не понял. И переспрашивать не решились.

Стоявший рядом штабной офицер позволил себе улыбнуться, но фельдмаршал уже снова смотрел на поле.

Капкан захлопывался.

Однако турецкая армия ещё не была разбита. Возле Журжи они сумели собрать несколько тысяч янычар и остатки регулярной пехоты. Кто-то из старших османских командиров сохранил достаточно воли, чтобы вытащить людей из-под ракетного удара, собрать знамёна и повести войска навстречу русским колоннам.

Передовой русский батальон, двигавшийся несколько быстрее остальных, первым наткнулся на эту массу и остановился. Командир не стал растягивать людей в тонкую линию: две головные роты развернулись шире и открыли огонь, пока остальная часть батальона сохраняла глубину, а соседняя колонна уже ускоряла шаг, заходя уступом справа.

Стрелки рассыпались впереди, стреляя по офицерам и знаменосцам, лёгкие орудия выкатились в промежуток и дали картечь, но янычары продолжали идти. Они падали десятками, переступали через убитых, отвечали огнём, а затем с криком бросились вперёд, надеясь опрокинуть головную русскую часть до подхода остальных.

Передняя часть русского батальона дрогнула не от страха – от физической силы удара. Люди столкнулись на расстоянии вытянутой руки, и огнестрельный бой мгновенно превратился в рукопашный. Штыки, сабли, приклады, топоры, пистолетные выстрелы почти в лицо.

Молодой капитан, стоявший впереди, попытался отбить удар янычарской сабли шпагой, клинок переломился почти у гарды, и офицер едва успел отшатнуться. Турок снова поднял саблю, но рядом грохнул выстрел, и янычар рухнул.

Солдат, выстреливший почти через плечо капитана, отбросил разряженное ружьё назад, выхватил короткую пехотную саблю и, увидев ошалевший взгляд офицера, хрипло выкрикнул:

– Ваше благородие, потом благодарить будете! Справа лезут!

Капитан даже не успел ответить. Он поднял обломок шпаги и первым повернулся туда, куда указывал солдат.

В этот момент подошла соседняя колонна. Она не стала останавливаться и вести долгую перестрелку, а, получив приказ, ускорила шаг, последние десятки метров прошла почти бегом и ударила янычарам во фланг.

И вот тогда над полем впервые по-настоящему раскатилось русское «ура». Не отдельный выкрик и не попытка офицера подбодрить своих – голос целого батальона, подхваченный следующим. Вторая колонна ударила, за ней в образовавшийся промежуток уже входила третья.

Косой порядок русского наступления начал работать именно так, как рассчитывал штаб: турки ещё дрались с первой частью, когда на них наваливалась следующая, затем ещё одна. Причём каждая новая колонна приходила не прямо в уже забитую людьми мясорубку, а немного сбоку, расширяя прорыв и заставляя османов снова и снова менять фронт. Русские не пытались охватить всю турецкую массу одинаково сильным огнём – они последовательно проламывали один участок.

Янычары оказались достаточно стойкими, чтобы не побежать после первого удара, затем выдержали второй, но третий уже заставил их пятиться. Русские батальоны, почувствовав это, усилили нажим. Командиры теряли людей, сами падали, их место занимали следующие; барабанщики били наступление почти среди рукопашной, штурмовые команды обходили завязший бой и рвались дальше к крепости.

Над головами свистели русские и турецкие ядра, сзади продолжала работать дальняя артиллерия, но здесь, внизу, всё решали уже несколько десятков шагов земли и способность людей сделать ещё один шаг вперёд, когда тело кричало остановиться.

Матюшкин видел, как турецкий порядок начинает ломаться, и почти одновременно заметил другое: справа группа сипахов, сумевшая обойти казачьи сотни, вырвалась к русским телегам. Там находилась одна из мобильных батарей, не успевшая уйти после нескольких выстрелов.

Каронада была уже заряжена, но при поспешном развороте колесо попало в яму, ось хрустнула, телегу перекосило, а лошади шарахнулись. Командир группы махал людям, приказывая бросить орудие и отходить, но молодой бомбардир вцепился в лафет и заорал, что пушку туркам не отдаст. Ему сначала ответили отборной руганью, потом второй номер молча схватился за колесо, третий подставил плечо, и расчёт вместо бегства начал разворачивать искалеченную каронаду вручную.

Сипахи были уже совсем близко. Отдельные всадники вырвались вперёд, один русский штуцерник с колена снял первого, второй выстрелил и промахнулся, после чего схватился за повод лошади, готовясь вытаскивать товарищей.

– Заряжена⁈ – проорал командир батареи.

– Заряжена! – надрываясь, ответили ему.

– Тогда какого чёрта вы её толкаете⁈ – взревел командир, указывая саблей на приближающихся сипахов. – Наводи прямо так!

Каронада лежала почти боком, но ствол удалось довернуть. Артиллерист прижал запал, выстрел перевернул лафет окончательно, зато картечь ударила по сипахам почти в упор. Передняя группа исчезла в дыму и пыли, а через мгновение сбоку на потрясённых турок налетели калмыки.

Калмыцкий всадник промчался настолько близко от русского расчёта, что один из артиллеристов успел увидеть его оскаленное лицо. На полном скаку тот наклонился, подхватил с земли выпавшую саблю, выпрямился и крикнул по-русски, не замедляя коня:

– Живы⁈

Артиллеристы, ещё оглушённые собственным выстрелом, ответили нестройно, что вроде живы.

– Тогда чего лежите⁈ – расхохотался калмык, уже проносясь мимо. – Война ещё! Потом лежать… дома, с женой.

Он умчался за остальными, а несколько секунд спустя молодой бомбардир, всё ещё державшийся за перевёрнутую каронаду, неожиданно захохотал. Сначала один, потом второй. Таким показался калмык наивным, ещё и смешно, со страшным акцентом говорил на русском языке.

Командир батареи посмотрел на своих людей, на изломанную ось, на уходящих калмыков и тоже усмехнулся.

– Слышали человека, – сказал он, вытирая закопчённое лицо рукавом. – Чего разлеглись? Ствол снимайте. Телегу потом найдём, если турки её раньше на дрова не разберут.

У Журжи тем временем штурм уже дошёл до стен. Турецкие пушки отвечали, но после ракетной и артиллерийской подготовки их осталось слишком мало, а русские батареи методично выбивали одну амбразуру за другой. Штурмовые колонны двигались к нескольким заранее выбранным участкам, таща лестницы, мешки, фашины и заряды.

Здесь уже не было красивой картины наступления. Люди падали, колонны смешивались у препятствий, офицеры орали, направляя солдат к проходам, сапёры работали под огнём, а за первыми штурмующими непрерывно подходили новые подразделения. Именно глубина наступающего порядка теперь давала результат – турки могли отбросить первые десятки русских, но за ними уже появлялись следующие.

На одном участке лестницу трижды сбрасывали со стены, и трижды её поднимали снова. Первый солдат, добравшийся до гребня, получил удар и рухнул вниз, сбив двоих своих. Второй почти перелез, но исчез за стеной; третий вскарабкался следом, четвёртый уже прикрывал его снизу.

Через минуту на стене дрались несколько русских, ещё через две – десятки. Над камнями появился небольшой русский флаг, его тут же сорвали, но вскоре другой взвился в нескольких десятках шагов и уже не исчез.

На флангах сражение тем временем окончательно превращалось в огромную охоту, однако Матюшкин жёстко пресекал попытки превратить её в резню. Он видел с высоты, как казаки увлеклись преследованием и начали уходить слишком далеко, как часть калмыков потянулась к обозу, где уже маячили богатые трофеи, и один за другим отправлял приказы.

– Донцам – повернуть к лагерю и не позволить туркам снова собраться вокруг повозок. Башкирам – перекрыть лесные дороги. Калмыкам – держать южное направление. Штуцерникам – продолжать выбивать тех, кто пытается организовать сопротивление, – кричал Матюшкин.

Его тоже поглотил адреналин боя. Всё было масштабным, кровавым. Турки, которые должны были повально побежать, когда их опрокинули по центру, продолжали сопротивляться. Неожиданно. Оттого фельдмаршал нервничал.

– Правильно! – вновь он прокричал, когда ему сообщили, что Савойский и Лесли развернули драгун в линии, позволили русским стрелкам самим выбирать позиции и начали теснить врага с его тыла.

Когда офицер связи уже собирался уходить, фельдмаршал схватил его за рукав и заставил повторить ещё одно распоряжение:

– Бросивших оружие не рубить. Передайте всем. Оружие бросил – брать живым. Государю люди нужны, а Сибирь и Америка – большие. Найдут, куда турок послать во имя русского императора.

Матюшкину не нужна была бойня, ему требовалась уничтоженная как организованная сила армия, а мёртвый турок в этом смысле был ничуть не полезнее турка, сидящего под охраной без оружия. Приказ пришлось передавать несколько раз, потому что после нескольких часов боя люди уже плохо слышали, плохо соображали и слишком легко поддавались горячке преследования.

Ближе к полудню турки предприняли последнюю серьёзную попытку прорваться. Несколько тысяч человек – остатки янычар, сипахов, пехоты и множество тех, кто просто прибился к более организованным частям, – собрались южнее лагеря и двинулись плотной массой туда, где кольцо казалось слабее.

Их вёл какой-то паша, имя которого русские тогда ещё не знали. Он ехал впереди на белом коне, вокруг держались знаменосцы, и само присутствие командира заставило уже почти разбитых людей снова почувствовать себя войском.

Штуцерники несколько раз пытались достать пашу, но дистанция была слишком велика, а турки быстро двигались. Тогда русские манёвренные группы не стали тратить время. Тачанки пошли параллельным курсом, подпрыгивая на неровностях, расчёты придерживали орудия руками, штуцерники скакали рядом, а впереди уже разворачивались казаки.

Они не полезли навстречу плотной массе, а начали отступать, одновременно стягивая турок чуть восточнее, туда, где местность позволяла развернуть каронады. Паша, вероятно, решил, что нашёл слабое место. Его люди ускорились, закричали, передние ряды почти побежали – и в этот момент с другой стороны показались башкиры.

Турецкая колонна дёрнулась, часть людей попыталась повернуть, но сзади давили свои.

Тогда заговорили русские каронады.

Несколько залпов картечью не уничтожили многотысячную массу, но остановили её движение, а на войне иногда этого достаточно. Передние падали, задние напирали, люди сбивались, командиры пытались восстановить порядок, и именно в этот момент штуцерники наконец получили неподвижные цели.

Один за другим начали падать знаменосцы, затем офицеры. Белый конь паши взвился на дыбы, человек в богатой одежде удержался в седле, повернулся к своим, что-то закричал и поднял саблю.

Стрелок, лежавший животом прямо на сырой земле, долго не нажимал спуск, хотя товарищ рядом уже торопил его. Он ждал, пока конь повернётся боком, пока между целью и стволом исчезнут свои же бегущие всадники.

Выстрел почти потерялся в общем грохоте.

Паша сначала остался сидеть, потом медленно завалился на бок и упал под ноги собственного коня. Люди вокруг него остановились, кто-то бросился поднимать командира, кто-то схватил повод, знаменосец развернулся назад – и через несколько мгновений слух о гибели паши уже побежал по колонне быстрее любого приказа.

Вот тогда ударили казаки. Не всей массой и не в лоб: несколько сотен врезались сбоку, дали пистолетный залп почти в упор, прошли саблями по краю турецкого построения и сразу ушли, не позволяя себя втянуть. Следом с другой стороны появились калмыки. Башкиры уже закрывали путь к лесу.

Турецкая масса заметалась, и тут впереди, там, где ещё несколько минут назад казалось свободно, развернулись передовые части Лесли. Русская пехота шла колоннами прямо навстречу прорывающимся. Головной батальон остановился, передние роты развернулись для огня, лёгкие пушки выкатились в промежутки, а следующие колонны продолжали подходить, формируя глубину.