Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Вещей у меня практически не было. Вещмешок, а в нём пара портянок, полотенце, огрызок мыла, ложка и восемнадцать листов бумаги от Северцева.

Всю дорогу до штаба я перебирал в голове, за что.

Перебрал всё.

Карьер – раз. Двадцать пустых коробок, списанных как отсыревшие, – два. Разговоры с Крутовым про надпись, о которой велено молчать, – три. Отказ работать так, как работает вся рота, – четыре.

Отдельной строкой шло то, что я третьего дня при всём взводе объяснил Гурьеву, почему шнур с узелками через метр – плохая штука, и Гурьев со мной согласился, а он в этом батальоне служит с сорок первого.

За карьер, решил я. Точно за карьер, больше не за что.

Хотя, ежели по совести, любого из четырёх пунктов хватило бы.

Штаб батальона стоял в бывшей школе. Точнее, в том, что от неё осталось: одна стена под накатом, а вход через погреб, по земляным ступенькам, которые за месяц раскисли и стали скользкими.

На верхней ступеньке я поскользнулся и чуть не сел.

Часовой поглядел на мой вещмешок, потом на меня, и в глазах у него было такое сочувствие, что мне стало окончательно не по себе.

– Проходи, – обронил он. – Ждут.

Внутри было трое.

Зотов сидел за столом боком к двери и вертел в пальцах карандаш. Крутов стоял у стены, сложив руки на груди. Третьим был писарь, который при моём появлении встал и вышел, ни у кого не спросясь.

Скверный признак. Очень скверный.

– Красноармеец Ковалёв по вашему приказанию.

– Не красноармеец, – обронил Зотов, не поворачиваясь. – Командир отделения. Отвыкай уже, третью неделю.

– Так точно.

– Садись, чего в дверях топчешься.

Я сел на табурет, вещмешок поставил в ноги.

Комбат положил карандаш и наконец повернулся ко мне всем корпусом. Лицо у него было усталое и какое-то озадаченное – так глядит человек, которому подсунули задачу не по его части.

– Тебя забирают.

Я не понял.

– Куда?

– В инженерный отдел армии. Требование вчера пришло, с нарочным, – он щёлкнул ногтем по листу. – Капитан Северцев. Просит откомандировать в его распоряжение сроком на месяц с последующим решением вопроса.

Я сидел.

И вот что странно: первое, что я почувствовал, было не облегчение и не радость.

Первое, что я почувствовал, – это раздражение.

Потому что у меня на завтра было расписано: с утра карьер, ливенские проходят полосу с закрытыми глазами; днём разбор с Прохоровым, у него в тетради одиннадцать полей и надо переделать оглавление; ночью выход, и надо посмотреть, как Гриша ставит без меня.

А теперь всё это доставалось кому-то другому.

– Товарищ майор.

– Ну?

– Разрешите отказаться.

В избе стало очень тихо.

Крутов у стены слегка изменил положение – не пошевелился даже, а как-то по-другому встал.

Зотов моргнул.

– Чего?

– Разрешите отказаться от перевода, товарищ майор.

Комбат откинулся на скрипучем стуле и посмотрел на меня, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-птичьи.

– Ты хоть соображаешь, куда тебя берут? – спросил он наконец.

– Соображаю.

– Ни черта ты не соображаешь. Инженерный отдел армии. Штаб. Крыша над головой, паёк по девятой норме, кровать с простынями и баня раз в неделю. Бумажки перебирать да чаёк пить. Туда люди из-под пуль на коленках просятся, а которые доползут, те себя счастливыми считают до конца дней.

– Так точно. Только я, товарищ майор, не поеду.

Зотов поднялся.

Он был большой, и когда он встал, в избе сразу сделалось тесно.

– Ковалёв. Ты мне честно скажи. Ты дурак?

– Не думаю, товарищ майор.

– А похоже, – он прошёлся до стены и обратно, задев плечом висевшую на гвозде шинель. – Ну говори. Раз отказываешься – говори почему. Только про долг перед Родиной не надо, этого мне и без тебя натаскают, у меня замполит есть.

Я подумал, с чего начать.

Начал не с того, с чего собирался.

– У меня в отделении восемь человек, товарищ майор. Шестеро из них обозники. Их месяц назад из обоза выдернули, они мину только на картинке видели, да и то не все.

– И?

– Через неделю пойдёт работа. Настоящая. Я их за месяц довёл до того, что они живут.

– И что?

– Ежели я сейчас уеду, их раскидают по другим отделениям, где порядок прежний.

– И что?

– И через две недели их не будет.

Зотов остановился.

– Всех? – переспросил он.

– Половины. Ну, четверых.

– Ты цифру откуда взял?

– Из вашей отчётности, товарищ майор. За июнь по батальону сорок один выбывший. Из них немец взял одиннадцать.

Комбат очень медленно повернулся к Крутову.

– Он это откуда знает?

– От меня, – отозвался Крутов спокойно. – Я показывал.

– Зачем?

– Потому что он спросил, – особист пожал плечами. – А я не нашёл причины не показать. Сведения не секретные, товарищ майор, это наша с вами собственная арифметика. Её всякий сложить может, у кого бумага есть.

Зотов постоял, глядя на него.

Потом сел обратно за стол и потёр лицо ладонями – двумя сразу, сверху вниз, как умываются без воды.

– Тридцать, – обронил он в ладони.

– Что, товарищ майор?

– Тридцать человек, – он отнял руки. – Своей работой. За один месяц.

Он взял карандаш и тут же положил обратно.

– Я эти бумаги сам подписываю, – прибавил он. – И пишу сам, писарю не даю. Знаешь почему?

– Не знаю.

– Потому что писарь напишет «пал смертью храбрых». У него формулировка есть, он её девять раз в день пишет. А я, когда своей рукой вывожу, хоть на секунду вспоминаю, кто это был.

Он помолчал.

– Ты думаешь, я не считал?

– Не знаю.

– Считал. Я, Ковалёв, каждую ночь считаю. Ложусь и считаю. Только я из этого счёта ничего сделать не могу, потому что мне сверху дают метраж, а не людей.

Он поискал среди бумаг, вытянул один лист и подтолкнул ко мне через стол.

– Хорошо. Не поедешь.

– Спасибо, товарищ майор.

– Не спеши благодарить, – Зотов сел обратно и придвинул к себе бумаги. – Ты вот чего учти, Ковалёв, покамест молодой. Когда тебе второй раз такое предложат, ты уже не откажешься.

– Почему?

– Потому что первый раз отказываются из упрямства, – обронил он. – А второй раз человек уже понимает, чего он теряет. И тогда либо соглашается, либо ломается.

Он поглядел на меня.

– И то и другое плохо. Ты уж постарайся, чтоб второго раза не было.

– А как?

– А никак, – комбат пожал плечами. – Оно от тебя не зависит.

– Не благодари, – он кивнул на лист. – Читай.

Я взял.

Вторая половина письма Северцева. Написано от руки, мелко, узкими строчками, тем же почерком, каким он подписывал ящики.

«Тов. майор, в случае если т. Ковалёв по каким-либо причинам не может быть откомандирован, прошу обязать его в срок до 10 июля изложить письменно порядок производства работ, применяемый им в отделении, с указанием распределения обязанностей, норм времени и способа ведения формуляра. Изложенное намерен доложить начальнику инженерных войск армии».

Я поднял голову.

– Он знал, что я откажусь. Он эту половину письма заранее написал, до ответа.

Зотов хмыкнул.

– Он умный, Северцев. Он ещё в апреле мне говорил, что мы не так работаем. Приехал, посидел два дня, поглядел и сказал.

– А вы?

– А я его послал, – обронил комбат просто. – Не грубо, вежливо. Сказал: товарищ капитан, дайте мне людей, сроки и бумагу – и я вам буду работать хоть по-научному, хоть с оркестром.

– А он?

– А он сказал, что бумагу даст, – Зотов невесело усмехнулся. – И дал, между прочим. Двадцать листов прислал в мае, я их писарю отдал.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Пиши, – велел он. – Только я тебе сразу скажу, чтоб ты потом не обижался и за спиной меня не костерил.

– Слушаю.

– Я это не подпишу.

Я молчал.

– Не потому, что не согласен, – продолжал Зотов. – А потому, что ежели я под это подпишусь, то первый вопрос ко мне будет не «как хорошо придумано», а «а раньше вы, товарищ майор, чем занимались?». И второй вопрос: «Отчего у вас в батальоне месяц работали неправильно и вы наверх не доложили?»

Он развёл руками – большими, красными, с толстыми пальцами.

– Понимаешь механику?

– Понимаю, – и я правда понимал.

– Вот и хорошо, – он встал. – Напишешь – принесёшь. Я прочитаю. Дальше поглядим.

– На что поглядим, товарищ майор?

Он посмотрел на меня сверху.

– На цифры.

Он обошёл стол и остановился напротив.

– Ты мне вот что принеси, Ковалёв. Не рассуждения. Рассуждений наверху своих девать некуда, там на каждое твоё рассуждение три готовых лежит. Ты мне принеси две недели по своему отделению и две недели по любому другому. Рядом. В столбик.

– Понял.

– Тогда, – обронил Зотов. – Тогда я, может, и подпишу. Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит, потому что для этого работать надо.

Крутов проводил меня до улицы.

Мы вышли из погреба на свет, и он остановился, щурясь и доставая папиросы.

– Ковалёв.

– Я.

– Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

– Отказался от перевода.

– Вы отказались от перевода в штаб армии за неделю до наступления, – он прикурил, прикрывая ладонью. – Я за два года службы такого не видел ни разу. Люди в тыл зубами рвутся. У меня, между нами говоря, половина работы из этого и состоит: разбирать, кто как рвётся и какими способами.

– Я не в тыл рвусь.

– Я заметил, – он выпустил дым в сторону. – И вот это для меня, честно сказать, страннее всего остального. Страннее ваших рук, ваших слов и вашего почерка.

Я промолчал.

– Ковалёв, – Крутов посмотрел на меня. – Я вам сейчас скажу одну вещь, а вы её не повторяйте.

– Слушаю.

– Я про вас думаю уже три недели, – он затянулся. – И у меня две версии. Первая: вы очень способный мальчик, которого крепко приложило и у которого от этого что-то в голове сдвинулось в хорошую сторону. Такое бывает, я в книжках читал.

– А вторая?

– А вторая мне не нравится, – произнес он. – И я её вам не скажу.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

– Идите. Пишите свою бумагу.

***

Писать я сел в тот же вечер и сразу упёрся.

Разложил северцевскую бумагу на перевёрнутом ящике, взял карандаш – и понял, что не могу.

Дело было не в пальцах. Пальцы к тому времени зажили, ногти отросли, распухший сустав сгибался.

Дело было в почерке.

Схему я нарисовать мог. Они все чертят по-разному, там это в глаза не бросается. Закорючку под протоколом накорябать мог. А три-четыре страницы связного текста – это уже документ, и документ пойдёт в инженерный отдел армии, а копия ляжет в батальоне.

И рядом, в моём деле, лежит заявление из елецкого военкомата от сентября сорок второго.

Крутов сравнит.

Он не удержится. Он не сможет не сравнить, у него профессия такая, и он мне только что честно сказал, что у него две версии.

Я просидел над чистым листом полтора часа.

Потом позвал Прохорова.

Мишка пришёл, поправляя очки, и остановился в двух шагах, как всегда.

– Товарищ командир отделения?

– Садись.

Он сел на землю, подобрав ноги.

– Миша, ты сколько классов кончил?

– Десять.

– Почерк хороший?

Он растерялся.

– Ну... учительница хвалила. Мария Антоновна. Она говорила: Прохоров, у тебя рука поставлена, тебе бы в чертёжники.

– Покажи.

Он взял карандаш и вывел на клочке: «Прохоров Михаил Сергеевич».

Красиво вывел. Ровно, с наклоном, с той школьной чистотой, которая была у людей, учившихся до войны по прописям.

– Отлично. Будешь писать.

– Чего писать?

– Всё. С сегодняшнего дня и, ежели повезёт, долго.

Я подвинул к нему листы.

– Я говорю, ты записываешь. Говорю я не всегда складно – складывай сам. Ежели не понял, переспрашивай сразу, не жди, покамест я договорю.

Прохоров посмотрел на бумагу – настоящую, белую – и осторожно потрогал её пальцем.

– А почему не сами?

Тут я решил не врать.

– Потому что рука у меня плохая. А бумага пойдёт в штаб армии. Там на кривой почерк глядят раньше, чем на смысл.

Он подумал.

– Понял, – Мишка снял очки, подышал на них и протёр подолом. – Диктуйте.

И не спросил больше ничего.

Он вообще, я потом заметил, был единственным человеком во всём батальоне, который никогда не спрашивал «а почему вы». Он спрашивал только «а как правильно».

Писали мы четыре вечера.

Оказалось, что это куда труднее, чем я думал. Одно дело делать, другое – объяснить словами, что именно ты делаешь и почему.

– «Работы производить методом раздельным», – диктовал я. – Записал?

– Записал.

– «Сущность метода: каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других». Точка.

– Погодите, – Прохоров грыз карандаш. – Товарищ командир отделения, а ежели проверяющий спросит – почему? Так же ведь дольше выходит, покамест все свои операции сделают.

– Кто спросит?

– Ну кто читать будет. Он же не дурак, он же первым делом спросит: а почему нельзя, чтоб каждый всё делал? Так же быстрее.

Я посмотрел на него.

– Правильно спросил. Пиши так. «Обоснование: при выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин. При раздельном методе количество опасных действий равно числу мин».

Прохоров записал и вдруг замер с карандашом в воздухе.

– Ох ты, – выговорил он.

– Что?

– Так это ж... – он поднял голову. – Так это ж арифметика простая. Это ж третий класс. Это ж на умножение задачка.

– Арифметика.

– А чего ж тогда никто...

Он не договорил.

Мы сидели вдвоём в темнеющей балке – восемнадцатилетний мальчишка из Курска с десятью классами и я, и оба молчали.

– Потому что никто не считал, Миша. Считают только то, что велено считать. А велено считать погонные метры.

– А кто велел?

– Не знаю. Кто-то наверху, давно.

– Дык он же, поди, не со зла, – рассудил Прохоров. – Он же, поди, просто про людей не подумал. Он про метры подумал, а про людей нет.

– Может, и так.

– А ежели ему сказать?

Я посмотрел на него.

Мальчишка сидел на земле, поджав ноги, в очках с примотанной дужкой, и глядел на меня с полной уверенностью, что наверху сидит человек, которому можно сказать и который поймёт.

Мне было тридцать четыре года, из них одиннадцать я прослужил и знал совершенно точно, чем такие разговоры кончаются.

– Вот мы ему и говорим, – ответил я. – Этой самой бумагой.

Он подумал.

– Товарищ командир отделения, а можно я тогда в конце свою таблицу вставлю?

– Какую таблицу?

– Дык у меня же в тетради всё есть, – он полез за пазуху. – Я ж с двадцать первого числа веду. По нашему отделению и по остальным трём, я у Гурьева спрашивал и у писаря. Сколько поставили и сколько выбыло.

Я взял тетрадь.

Одиннадцать листов. Даты, столбики, аккуратные чернильные цифры.

– Ты это зачем вёл?

– Дык вы велели считать.

– Я велел мины считать. Не людей.

Прохоров смутился.

– Дык оно же само, – объяснил он. – Раз считаешь – считай всё. А то получается неполно.

Готовую бумагу – семь страниц, потому что вошёл ещё и порядок ведения формуляра, и нормы времени, и разметка, – Прохоров переписал начисто в третий раз, потому что в двух первых нашёл у себя помарки.

А перед тем как нести, я дал её прочитать Прокудину.

Не потому, что он что-нибудь понимал в бумагах, – а как раз потому, что не понимал.

Он читал долго, водя пальцем по строчкам и шевеля губами, и на середине второй страницы остановился.

– Товарищ командир отделения.

– Ну?

– А вот тут написано «номер расчёта». Это кто?

– Это ты.

– Дык я Прокудин.

– Ты Прокудин. А в бумаге ты первый номер.

Печник помолчал.

– Не годится, – обронил он.

– Почему?

– А потому, что ежели я номер, то меня и заменить можно, – он отложил лист. – Номера они завсегда заменяют. У них там наверху так и написано: выбыл первый номер, поставить нового. А новый-то не я. Он лунку по-другому копать будет.

Я взял у него бумагу.

И вписал туда, между строк, одну фразу, которая потом ушла в армейские указания почти без правки:

«Замена номера расчёта производится только после практической проверки на учебном поле».

– Вот теперь годится, – заключил Прокудин, перечитав.

***

Крутов вызвал меня на другой день.

Вызвал вечером, и на столе у него на этот раз лежала не папка, а моя докладная – вернее, вторая копия, которую Прохоров переписал по моей просьбе.

Откуда она у него взялась, я спрашивать не стал.

– Ковалёв. Садитесь.

Я сел.

– Я прочёл, – он постучал пальцем по стопке. – Дважды. Первый раз быстро, второй медленно.

– И как, товарищ старший лейтенант?

– Плохо, – обронил он.

Я не ожидал.

– Что плохо?

– Всё хорошо, а одно плохо, – Крутов придвинул мне лист. – Вот, глядите. Страница шестая. «При выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин».

– Так точно.

– Ковалёв, вы понимаете, что вы тут написали?

– Обоснование метода.

– Вы тут написали, – проговорил Крутов очень отчётливо. – Что до вас в батальоне работали так, что число опасных действий было в восемь раз больше необходимого. Вы это написали чёрным по белому и подписали своей фамилией.

Он откинулся.

– А теперь скажите мне: кто у нас в батальоне за организацию работ отвечает?

Я помолчал.

– Командир батальона.

– Командир батальона, – подтвердил особист. – Майор Зотов. Который эту бумагу должен подписать и отправить наверх. То есть, по сути, доложить о себе самом.

– Он мне так и сказал.

– Он вам сказал вежливо, потому что он неплохой человек и потому что вы ему нравитесь, – Крутов сложил листы стопкой и выровнял. – А я вам скажу прямо: вы написали донос на своего комбата и сами этого не заметили.

Я сидел.

– Товарищ старший лейтенант, я не хотел...

– Я знаю, что вы не хотели, – он поднял руку. – В том-то и штука. Ежели бы хотели, вы бы написали хуже и осторожнее.

Он побарабанил по столу.

– И вот ещё что, покамест мы одни. Вы Прохорова своего берегите.

– В каком смысле?

– В прямом, – Крутов посмотрел на меня поверх бумаг. – Эта таблица на восьмой странице – она посерьёзнее всего остального. Её мальчишка составил по своей охоте, без приказа, и в ней написано то, чего у нас в отчётности нет и быть не может.

– И что?

– И то, что ежели наверху решат, что таблица неудобная, то спросят не с вас. С вас-то что взять, вы командир отделения. Спросят с того, кто считал.

Я похолодел.

– Товарищ старший лейтенант...

– Я вас не пугаю, – произнес он спокойно. – Я вам объясняю расстановку. Скорее всего, ничего не будет, потому что цифры хорошие и наверху их с удовольствием возьмут себе. Но вы про мальчишку помните.

Он побарабанил по столу.

– Я вам сейчас дам совет, а вы решайте сами. Уберите шестую страницу.

– Тогда непонятно будет, почему метод работает.

– Тогда будет понятно только то, что он работает, – отрезал Крутов. – А почему – пусть наверху сами додумают. Им это приятнее, чем читать готовое.

Я подумал.

– Не уберу, товарищ старший лейтенант.

Крутов посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что ежели убрать, они введут метод как порядок построения. Растянуться так-то, стать так-то. А через месяц кто-нибудь скажет: а давайте всё-таки делать как раньше, также быстрее. И вернутся обратно.

– А с шестой страницей?

– А с шестой страницей им придётся сперва оспорить арифметику.

Крутов долго молчал.

Потом придвинул к себе чистый лист и что-то на нём записал – коротко, две строчки и я не смог разглядеть, что именно он написал.

– Идите, – обронил он.

***

Второго июля я отнёс её Зотову.

Комбат читал двадцать минут.

Читал молча, шевеля губами, ведя по строчкам толстым пальцем, и один раз вернулся на страницу назад.

Потом положил и посмотрел на меня.

– Кто писал?

– Красноармеец Прохоров. Под мою диктовку.

– Почему не сам?

– Рука плохая.

Зотов хмыкнул, но настаивать не стал.

– Складно, – обронил он. – Даже слишком складно, я бы так сказал.

Он постучал по бумаге ногтем.

– Цифры где?

– На седьмой странице. И на восьмой.

Он перелистнул.

И замолчал минуты на две.

– Это откуда? – спросил наконец, не поднимая головы.

– Красноармеец Прохоров вёл. С двадцать первого июня.

– По чьему приказу?

– Ни по чьему.

Зотов долго глядел в таблицу.

– Ковалёв, – обронил он. – Ты понимаешь, что тут написано?

– Понимаю.

– Тут написано, что у тебя в отделении на одного выбывшего приходится две тысячи четыреста поставленных мин. А в остальных – сто девяносто.

– Так точно.

– В двенадцать раз, – проговорил комбат. – В двенадцать, Ковалёв.

Он закрыл папку и положил на неё обе ладони.

– Приходи четвёртого. Я подумаю.

Я поднялся и был уже у двери, когда он окликнул.

– Ковалёв.

– Я.

– Прохоров твой – он какого года?

– Двадцать пятого, товарищ майор.

– Восемнадцать, стало быть, – Зотов помолчал. – Ты его на поле не пускай.

– Он и не ходит. Он считает.

– Вот пущай и считает, – произнес комбат. – У меня в батальоне двести человек, и из них считать умеет один. Ты это учти.

***

Четвёртое пришло. Только было уже совсем не до цифр.

А в ночь на третье я вышел на нейтралку.

Не то чтоб по приказу – приказ был обычный, Бабичев отправил нас проверить и подновить свой передний край. Но пошёл я сам, хотя мог послать Гурьева и лечь спать.

Пошли трое: я, Гриша и Хлыстов.

Ночь стояла тихая. Слишком тихая для начала июля. Даже дежурный пулемёт молчал, и от этого молчания между лопаток шёл холодок.

Мы прошли своё поле, проверили, поправили в двух местах просевший грунт и уже собирались назад.

И тут Гриша поднял руку.

– Стой, – шепнул он.

Мы легли.

– Чего?

– Слушай.

Я слушал.

Сперва не слышал ничего, кроме собственного сердца и комара, зудевшего у самого уха.

Комара я прихлопнул – тихо, ладонью о шею, без размаха и Гриша тут же зашипел:

– Не бей! Ты чего? Хлопки далеко слыхать!

– Он мне в ухо лезет.

– Пущай лезет! Ты дыши через раз и терпи!

Я стал терпеть.

И вот тогда, перестав хлопать и начав слушать по-настоящему и услышал.

Оттуда, с немецкой стороны, шёл звук.

Очень тихий и очень характерный. Короткий шорох. Пауза. Три негромких скребка – будто ножом по земле, вкруговую. Пауза. Опять шорох.

Я знал этот звук.

Я его сам издавал каждую ночь последние две недели.

– Копают, – прошептал Хлыстов. – Окопы, что ль, роют.

– Не окопы.

– А чего? Ковалёв, ты не темни, ты говори.

– Витя, погоди. Мне послушать надо.

Я лежал и слушал минут пять.

Звук шёл не из одной точки. Он шёл полосой – растянуто, метров на двести или триста вдоль фронта, с интервалами. И в этих интервалах была система.

Больше того: интервалы были одинаковые.

Шорох, пауза, три скребка, пауза, шорох и следующий на том же расстоянии. Как будто вдоль всего переднего края расставили людей через равные промежутки и каждому дали одинаковую работу.

Так делают, когда работают по разметке.

А по разметке работают, когда работа спланирована заранее и когда её надо кончить к сроку.

– Петь, – выдохнул Гриша. – Они по линии идут. Ровненько, слева направо.

– Идут.

– Так они ж... – Он запнулся. – Они ж на своём поле. Оно ж ихнее.

– На своём.

– Дык зачем?

Хлыстов приподнялся на локте.

– Ставят, что ли? Подновляют?

– Нет, Витя. Ставят иначе.

– Как иначе?

– Когда ставят, сперва копают, потом кладут. Копают дольше, а кладут скоро, – я прислушался ещё раз, чтоб не ошибиться. – А тут наоборот. Тут сперва долго скребут вокруг, а потом коротко тянут.

– И чего это значит?

Я лежал в мокрой траве и смотрел в темноту, где в трёхстах метрах от меня чужие сапёры на четвереньках, вслепую, тихо и очень аккуратно вынимали из земли собственные мины.

И думал о том, что месяц назад я бы этого не различил.

Что месяц назад я бы услышал «шуршит» – и всё. И что различаю я это сейчас исключительно потому, что сам две недели подряд, каждую ночь, делал ровно то же самое и слушал, как это звучит.

Гриша меня научил слушать землю. А я, оказывается, выучился слушать чужую работу.

– Снимают, – обронил я.

– Дык зачем им своё-то снимать?

Я не ответил.

Потому что ответ был один-единственный, и произносить его вслух в мокрой траве, в шестидесяти метрах от чужого переднего края, мне почему-то не хотелось.

– Витя, – велел я. – Бегом к Бабичеву. Прямо сейчас, не оглядываясь.

– Дык ты хоть скажи, чего доложить!

– Доложи, что немец снимает свои мины перед своим передним краем. И что снимает не в одном месте, а полосой, и с ровными промежутками.

Хлыстов задом отполз на два метра и вдруг замер.

– Ковалёв.

– Ну?

– Свои мины перед своим передним краем снимают, когда через них идти собрались.

– Беги, Витя.

Он пополз.

А Гриша остался лежать рядом, и я слышал, как он часто-часто дышит.

– Петь, а много их там? Ты по звуку прикинь, ты ж считать умеешь.

– Восемь мест слышу отчётливо, в каждом по двое. А сколько дальше – не скажу, дальше не слыхать.

– Дык шестнадцать! – он завозился в траве. – Это ж целый взвод ихний вылез! А когда они пойдут-то?

– Не знаю, Гриша. Этого нам никто не скажет.

Он помолчал.

– Петь, а мы успеем чего-нибудь?

Я лежал и глядел в темноту, откуда шли шорох, пауза и три скребка.

– Не знаю, Гриша, – ответил я. – Мы успеем доложить. А дальше не от нас все зависит.