Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Бабичев не поверил.

Он сидел в землянке, тёр глаза кулаками и говорил ровно то, что сказал бы на его месте любой нормальный лейтенант.

– Ковалёв. Ты слышал шорох.

– Так точно.

– В темноте. За триста метров.

– За триста, товарищ лейтенант. И слышал не я один – Соловьёв слышал и Хлыстов слышал.

– Хлыстов мне уже доложил, – произнес Бабичев. – Он прибежал сюда в час ночи, весь в глине, и с порога заявил, что немец наступает. Я его чуть под арест не отправил, ей-богу.

– И что вы ему ответили?

– Я ему ответил, что от шороха до наступления далеко, – лейтенант откинулся на стенку землянки. – И сейчас тебе то же самое отвечу. Ты понимаешь, что будет, ежели я это доложу, а оно не подтвердится?

– Понимаю.

– Ни черта ты не понимаешь, потому что тебе девятнадцать. С меня погоны снимут – и правильно снимут, потому что я подниму на уши штаб армии из-за того, что три сапёра ночью что-то услышали в кустах.

Он помолчал.

– А ежели подтвердится, а я не доложу?

Он сам себе и ответил – по лицу было видно.

Посидел секунд десять, глядя в бревенчатую стену.

Потом встал, взял планшет и вышел, застёгиваясь на ходу и наступая себе на ремень.

***

Зотов приехал в четыре утра.

Приехал верхом, что для него было редкостью, и слез с лошади так, будто она ему за дорогу надоела.

Выслушал меня, не садясь, стоя в дверях землянки, и лицо у него было каменное.

– Соловьёв где?

Гришу привели.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и от близости комбата у него сел голос.

– Ты чего слышал?

– Дык... шуршало, товарищ майор.

– Громче.

– Шуршало! – выпалил Гриша и тут же испугался, что крикнул.

– Как шуршало?

– Дык обыкновенно. Шур-шур. А потом три раза – чирк, чирк, чирк. И опять шур-шур. И так всю дорогу, и в одну сторону, и в другую.

Зотов нахмурился.

– И что?

Гриша поглядел на меня, потом на комбата – и вдруг заговорил быстро, обеими руками показывая:

– Так это ж как мы ставим, товарищ майор! Только наоборот! Когда ставишь – сперва копаешь, потом кладёшь. Копаешь-то долго, а кладёшь скоро, оно раз – и всё. А когда вынимаешь – сперва вокруг обскребаешь, тихонечко, чтоб не задеть, а уж потом тянешь. И обскребаешь дольше, чем копаешь, потому что боязно.

Он замолчал и покраснел до самых ушей.

Зотов долго на него глядел.

– Соловьёв, ты сколько классов кончил?

– Четыре, товарищ майор. Ну, четыре с половиной, я в пятом до Рождества проучился.

– Ага, – обронил комбат.

Он повернулся ко мне.

– Он у тебя всегда такой?

– Он у меня лучший, товарищ майор.

– Ковалёв, у тебя в отделении восемь человек. Из них лучших сколько?

Я подумал.

– Трое, – ответил я честно.

– А остальные пятеро?

– А остальные пятеро будут лучшими к сентябрю.

Зотов хмыкнул – коротко, без веселья.

– Ковалёв, а ты почему сам не пошёл докладывать? Почему Хлыстова послал?

– Потому что кто-то должен был остаться и слушать дальше.

– И долго ты слушал?

– До четырёх. Покамест не перестали.

– И чего наслушал?

– Что они кончили примерно на двух третях, – ответил я. – Дальше по фронту звук не шёл. Стало быть, вправо ещё не сделано.

Зотов уставился на меня.

– Ты и это посчитал? Каким же образом, интересно?

– По звуку, товарищ майор. Оно шло слева направо и на определённом месте кончилось. Я это место запомнил по кусту – там куст горелый, приметный, я его днём с бруствера гляжу.

Комбат постоял, глядя на меня.

– Бабичев! – гаркнул он в дверь. – Карту сюда!

Ему принесли карту, и я показал куст.

Зотов отметил его карандашом, потом отмерил и обвёл кружком.

– Ежели он не врёт, – обронил он, ни к кому не обращаясь. – То удар пойдёт вот сюда. Аккурат по стыку.

– А ежели врёт? – осторожно спросил Бабичев.

– А ежели врёт, то я завтра иду под трибунал, – заключил комбат и свернул карту. – Так. Шороха мало, – заключил он. – Мне в штабе первым делом спросят: видел кто глазами?

– Не видел.

– Значит, надо, чтоб увидели.

Он глянул на часы.

– Нынче в ночь. С разведкой. Пойдёшь?

– Пойду.

– Ковалёв, – комбат шагнул ближе. – Я тебя не про храбрость спрашиваю. Храбрость мне тут не нужна, у меня её девать некуда. Я спрашиваю: ты уверен?

Я подумал.

– Товарищ майор, ежели я не прав – мы зря сходим на нейтралку и получим по шапке. Ежели прав – у нашей пехоты будут сутки. Может, двое.

– Двое суток, – повторил Зотов. – Ты понимаешь, что такое двое суток?

– Понимаю.

– Ни черта, – он надел фуражку. – Двое суток – это тридцать тысяч мин, которые мы успеем поставить. Вот что такое двое суток.

***

Дёмин пришёл в семь вечера.

Сел на землю у моего ящика, положил рядом автомат и обронил:

– Ну, здорово, сапёр.

– Здорово.

– Ты, говорят, немцу в тапки заглянул.

– Покамест в уши.

Он хмыкнул и полез за кисетом.

– Задача такая. Идём шестеро, ты седьмой. Твоё дело – довести до ихнего поля и сказать, что там делается. Наше дело – притащить кого-нибудь, кто расскажет словами.

– Понял.

– И одно условие, покамест мы на земле сидим.

Дёмин поглядел на меня в упор, не мигая.

– Ежели я скажу «уходим» – уходим. Без рассуждений, без гляделок и без «погоди минутку». Я тебе не Бабичев, я с тобой в поле спорить не стану, я тебя за шиворот возьму и потащу.

– Договорились.

– Вот и ладно.

Он свернул самокрутку, прикурил, помолчал.

– Слышь, Ковалёв. Ты часы-то носишь?

– Ношу.

– Заводишь?

– Заводит Соловьёв, – признался я. – Каждое утро, восемь раз. Он говорит, ежели я сам буду, то пружину сорву.

Дёмин заржал – тихо, но от души, откинувшись назад.

– Ох ты, – выговорил он, отсмеявшись. – Ох ты, Ковалёв. Ты, значит, у нас человек, который дорогу каблуком слышит, а часы завести не умеет.

– Не умею.

– И правильно, – заключил он. – Умные люди завсегда чего-нибудь не умеют. Это чтоб не заносило.

***

Вышли в половине двенадцатого.

Ночь была та же самая – душная, безветренная, с крупными звёздами и невыносимо тихая.

За два месяца я привык, что фронт всё время шумит. Где-то бьёт, где-то работает пулемёт, где-то тянет по железке эшелон, где-то в небе гудит одинокий самолёт. Этот шум становится как дыхание: ты его не слышишь, покамест он есть.

А в ту ночь не было ничего.

Немецкая сторона молчала. Не постреливала для порядка, не вешала ракеты каждые двадцать минут – вообще ничего. Один раз где-то далеко справа стукнуло, и всё.

Своё поле мы прошли за час, спокойно, по моим меткам.

Дёмин полз за мной и на середине не выдержал.

– Ковалёв.

– Ну?

– А чего у тебя тут тряпки белые понатыканы?

– Метки.

– Дык их же немец увидит.

– Не увидит. Они низкие, их только лёжа видать, а лёжа только мы ходим.

Он помолчал, продвигаясь.

– А ежели он тоже лёжа?

Я остановился.

Потому что вопрос был правильный, и я его себе задавал, и ответа у меня не было хорошего.

– Тогда увидит, – признал я.

– И чего тогда?

– Тогда он поймёт, что тут кто-то ходит по одной и той же дорожке. И поставит на этой дорожке.

Дёмин подтянулся ближе.

– Слышь, сапёр. А ты дорожку-то меняй.

– Как менять? Она ж проверенная.

– А ты вторую проверь, – обронил он. – И третью. И ходи через раз. Мы, разведка, так делаем. У нас правило: два раза одним лазом не ходить, а ежели пошёл – то на третий тебя там ждут.

Я лежал и думал.

И понимал, что этот чёрный скуластый мужик в ватнике только что сказал мне вещь, до которой я не додумался за месяц, просто потому, что у него профессия про ходить, а у меня про находить.

– Дёмин.

– Ну?

– Я тебе за это должен.

– Сочтёмся, – обронил он.

Дальше пошла нейтралка. Метров шестьдесят открытого места, изрытого старыми воронками и заросшего бурьяном по грудь.

Ползли по одному, с интервалом в четыре метра. Я первым, Дёмин вторым.

На середине я остановился и уткнулся лицом в землю.

– Чего? – выдохнул Дёмин.

– Слушаю.

Он замолчал.

Лежали минуты три.

И я услышал.

Теперь это было куда ближе и куда отчётливее. Шорох. Пауза. Скребки. И ещё то, чего с нашей стороны слышно не было: голоса.

Тихие, вполголоса, короткие фразы. Немецкие.

Дёмин очень медленно повернул ко мне голову.

– Сколько их? – прошептал он.

– Дёмин, я по звуку не сочту.

– А ты прикинь. Ты ж у нас слухач.

– Прикинуть могу, – я приподнялся на локтях. – Оно идёт не из одной точки, оно полосой. Метров на двести пятьдесят, а то и на триста. И в каждом месте, я так думаю, по двое.

– По двое на каждое место, – повторил он и завозился, устраиваясь. – А мест сколько?

– Не знаю. Восемь слышу отчётливо. Может, больше.

– Восемь по двое – это шестнадцать. Плюс те, кого ты не слышишь, – Дёмин помолчал. – Это, стало быть, не отделение вышло и не взвод. Это, стало быть, ихняя сапёрная рота на нейтралке сидит, в полный рост, вся как есть.

– Похоже.

– А мы с тобой в бурьяне лежим и носом землю пашем.

Он подтянулся ближе.

– Веди, – велел он. – И это... ты не спеши.

***

"Ихнее" поле началось через сорок метров.

Я нашёл его так, как нахожу до сих пор в дурных снах: щупом вправо, наискось, и вдруг под наконечником не земля, не камень, а ровный железный край.

Тарелка.

Я обвёл её пальцами, не касаясь верха, отметил куском бинта и повёл полосу дальше.

Через шесть метров стало легче.

Точнее, стало страшнее – а в работе легче.

Потому что впереди пошли ямки.

Пустые, свежие, аккуратно выкопанные ямки в грунте, круглые, с чистыми краями и с горкой земли, отложенной сбоку.

Я лежал над первой такой ямкой минуты две и не мог понять, что чувствую.

Потом понял.

Уважение.

Тот, кто вынимал отсюда мину, сделал это лучше, чем сделал бы я. Он не рвал, не спешил, не расшвыривал грунт. Снял землю по кругу, вынул и отложил вынутое вправо, чтоб не мешало следующему.

Ровно так, как я вторую неделю учил Прокудина в карьере.

– Дёмин. Гляди.

Он подполз.

– Чего это?

– Тут стояли мины. Их вынули. Нынче или вчера.

– Точно?

– Земля сухая, кромки не оплыли. Роса на бурьяне есть, а в ямке нету. Значит, копали после того, как роса легла. То есть после полуночи.

Он выругался – тихо, одним словом, но словом длинным и составным.

– Много?

Я приподнялся на локтях.

В темноте, при звёздах, ямки уходили от меня двумя ровными линиями. Как двойной пунктир на дороге.

– Дёмин, это не разминирование.

– А чего?

– Это проход. Они делают проходы в своих полях. Вот тебе один, метров восемь шириной. И вон там, кажется, ещё.

Он молчал долго.

– Под что проходы? – спросил наконец.

– Под то, что шириной восемь метров и весит много.

Я повёл полосу вдоль ямок – не по ним, а рядом, метрах в двух левее, потому что по чужому проходу ходить не собирался ни тогда, ни потом.

И считал.

Ямки шли парами, и между парами было ровно восемь шагов – не моих, а тех, которые я мерил щупом, откладывая полтора метра.

Ровно восемь. Ни семь, ни девять.

Я прошёл шестьдесят метров и насчитал восемь пар.

– Дёмин.

– Ну?

– Восемь пар. Через равное.

– И чего?

– И то, что они сняли не всё подряд. Они сняли по разметке.

– Как это?

– Кто-то днём поглядел на своё поле сверху, отметил на карте полосу и велел: вот отсюда досюда вынуть. И они вынули ровно столько, сколько велено.

Дёмин помолчал.

– Ковалёв, ты чего сказать хочешь?

– То, что проход не они придумали, – обронил я. – Проход придумал кто-то, кто на это поле сверху глядел. И придумал заранее.

А это плохо. ОЧень плохо...

***

Ждать немцев пришлось долго.

Мы вжались в бурьян, когла услышали приближающиеся голоса.

Их было четверо. Шли от своей траншеи – не крадучись, а спокойно, слегка согнувшись, как ходят люди, которые тут ходят каждую ночь и уже перестали бояться. Один нёс на плече что-то длинное, двое тащили ящик за ручки.

Прошли метрах в двадцати справа.

Один говорил, остальные слушали. Говорил негромко, короткими фразами, с паузами, и один раз остановился и показал рукой куда-то в сторону, что-то объясняя.

Потом они присели у самого края прохода и начали работать.

Мы лежали и слушали, как в двадцати метрах чужие сапёры делают ровно ту же работу, которую я делал накануне.

Один вдруг сказал что-то и коротко засмеялся. Другой ответил. Оба фыркнули и тут же зашикали друг на друга.

И я поймал себя на совершенно неуместной мысли.

Что они тоже устали. Что они тоже третью неделю не спят, что им тоже спустили норму и срок, и что над ними тоже кто-то стоит с часами и говорит «быстрее». И что тот, который сейчас пошутил, – он пошутил ровно про то же, про что пошутил бы Витюха.

Потом я вспомнил, для чего они делают эти проходы, и мысль прошла.

Дёмин тронул меня за локоть.

Показал два пальца – себе и мне, – потом ткнул в сторону немцев и провёл ладонью, будто отрезая.

Я мотнул головой. Показал вправо, откуда они пришли, и изобразил пальцами идущего человека.

Он понял сразу и кивнул.

Взяли одного минут через сорок, когда тот пошёл за чем-то своим. Один.

Как это делается, я описывать не берусь, потому что не понял. Всё заняло меньше трёх секунд и произвело шума меньше, чем производит кошка, спрыгнувшая с забора.

Через минуту он лежал рядом со мной в бурьяне – связанный, с кляпом, – и часто-часто дышал носом.

– Уходим, – велел Дёмин.

И тут я сделал то, за что он меня потом две недели поминал.

– Стой, Дёмин. Не туда.

Разведчики уже разворачивались к нашей стороне – по проходу. По чужому, широкому, гарантированно чистому проходу, который немцы сами для себя сделали.

По самому логичному пути на свете.

– Ковалёв, – Дёмин придвинулся вплотную. – Тут восемь метров чистого. Восемь, понимаешь? Мы по нему за минуту выйдем, а по-твоему будем час ползти.

– Дёмин.

– Ну что?

– Ты уверен, что чистого?

Он замер.

Я подполз к краю прохода и очень медленно повёл ладонью над грунтом – сантиметрах в двух, не касаясь.

На четвёртом метре пальцы нашли струну.

Тонкую, туго натянутую, идущую поперёк прохода на высоте ладони.

Я нашёл её потому, что искал.

А искал потому, что месяц назад на кирпичном своде в сгоревшем хуторе кто-то вывел углём аккуратные готические буквы про второго, который поверит первому.

Мы обошли.

Обошли по-моему: не по восьмиметровому проходу, а вплотную к его левой кромке, там, где мины стояли и остались стоять. Я вёл щупом каждый сантиметр, и мы потеряли лишний час.

Дёмин за этот час не сказал ни слова.

Уже за нашим бруствером, в траншее, когда пленного увели, он взял меня за грудки и притянул к себе.

– Ты как узнал?

– Догадался.

– Не врать, – он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось.

Я посмотрел ему в глаза.

– У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.

Он разжал руки.

– Ох ты, – выговорил он и тяжело вздохнул.

Потом сел на дно траншеи и минуты две молчал.

– Ковалёв.

– Ну?

– А ты, стало быть, у нас за умного?

– Выходит, так.

– Тогда ты, брат, гляди в оба, – обронил Дёмин. – Потому что дураков он не считает, а умных считает поимённо.

***

Пленного допрашивали в шесть утра.

Позвали и меня – по требованию Крутова, – и я сидел в углу избы на табурете и молчал, как было велено.

Немцу было лет сорок.

Обер-гефрайтер, сапёрный батальон шестой пехотной дивизии. Небольшой, лысоватый, с покрасневшими от бессонницы глазами и очень усталым бухгалтерским лицом. Руки у него были связаны в кистях, и он их держал на коленях, ровно, как школьник.

Он не геройствовал.

Сидел и отвечал – обстоятельно, будто сдавал отчёт, и один раз даже поправил Крутова, когда тот неверно записал номер роты.

Я потом спросил у особиста, отчего он так.

– А оттого, что он не солдат, – объяснил Крутов. – Он до войны в конторе служил, при почте. Его в сороковом призвали, и он три года честно копает, и ему всё это надоело до смерти. Такие, Ковалёв, отвечают охотнее всех. Не от предательства, а от порядка: спросили – отвечаю.

Переводил Крутов – медленно, переспрашивая по два раза, иногда останавливаясь и подбирая слово.

Немец сказал, что проходы делают четвёртые сутки. Что приказ – кончить к вечеру четвёртого. Что в проходы пойдут танки, и танков много, больше, чем он видел за всю войну, и что их подвозили ночами и ставили в лощинах под сетками, и что он сам их не видел, а слышал, как они идут.

Потом он сказал время.

Крутов записал, поднял голову и посмотрел на Зотова.

Зотов встал и вышел, не сказав ни слова. Через минуту с улицы донёсся его голос – он орал на посыльного, требуя лошадь и требуя немедленно.

В избе остались трое: я, Крутов и немец.

– Ковалёв, – обронил Крутов, не оборачиваясь. – Ваша бумажка при вас?

Я достал.

Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.

– Покажите ему.

Я встал, подошёл и положил обёртку на стол перед пленным.

Он поглядел равнодушно.

Потом наклонился ближе.

Потом взял её обеими руками – кисти были связаны, но пальцами он двигал – и поднёс к глазам.

И я увидел, как у сорокалетнего усталого бухгалтера меняется лицо.

Он положил бумагу обратно. Очень аккуратно, точно на середину стола, будто боялся уронить. Выпрямился. Посмотрел на Крутова.

И произнёс два слова.

Крутов подался вперёд.

– Ещё раз.

Немец повторил.

– Что он говорит? – не выдержал я.

Крутов не ответил. Задал вопрос – короткий. Немец мотнул головой. Крутов спросил снова, настойчивее, и подался ещё ближе.

Пленный поднял связанные руки и сделал странный жест – будто отодвинул от себя что-то невидимое.

И повторил те же два слова, прибавив третье.

Потом замолчал и больше в то утро не сказал ничего. Ни на один вопрос, даже на простой.

Крутов долго на него смотрел.

Потом задал ещё один вопрос – совсем короткий, в два слова.

Немец поднял глаза и ответил длинно, фразы на три, и в конце усмехнулся – невесело, одним углом рта.

– Что он говорит? – не выдержал я.

Крутов дописал строчку и только потом ответил.

– Он говорит, что у них про этого человека рассказывают анекдот, – обронил он. – Будто бы тот приезжает на участок, три дня ходит и глядит, ни с кем не разговаривает, а на четвёртый вызывает командира сапёрной роты и говорит ему, где ставить. И ежели рота ставит не туда, куда велено, он не ругается, а просто уезжает.

– И что тут смешного?

– А ничего, – согласился особист. – Он и сам сказал, что не смешно. Он сказал, что это не анекдот, а присказка.

Он побарабанил пером по краю чернильницы.

– И ещё сказал, что за два года службы видел его один раз. Издали, в марте. Тот стоял на дороге и смотрел на дорогу.

– Просто смотрел?

– Просто смотрел, – подтвердил Крутов. – Часа полтора, по его словам. Стоял и смотрел на пустую дорогу.

У меня пересохло во рту.

Потому что я знал, на какую дорогу.

Потом взял со стола обёртку, сложил вчетверо и протянул мне.

– Хальм, – обронил он.

– Что?

– Фамилия. Первое слово – фамилия, Хальм. Второе – звание, гауптман.

– А третье?

Особист помолчал.

– Третьего я не поручусь, что верно понял, – признался он. – Он сказал что-то вроде «не наш».

– Как это – не наш?

– Не из ихнего батальона. И не из дивизии, – Крутов потёр лоб. – Он сказал: приезжает и уезжает. Вот так, двумя словами: приезжает и уезжает.

– А откуда приезжает?

Особист снова обратился к пленному.

Тот пожал плечами и ответил коротко.

– Не знает, – перевёл Крутов. – Говорит, из штаба. Из какого – не знает и знать не положено. Говорит, что таких, как он, у них несколько на всю группу и что они не при дивизиях, а сами по себе.

– Несколько, – повторил я.

– Несколько, – Крутов посмотрел на меня. – Вас это утешает или наоборот?

– Наоборот, товарищ старший лейтенант.

Я стоял с обёрткой в руке.

– Товарищ старший лейтенант. А он его боится?

Крутов поглядел на немца.

Тот сидел, положив связанные руки на колени, и смотрел в стену.

– Нет, – обронил особист. – Хуже. Он его уважает.

***

Ночь на пятое июля я запомнил как самую тихую ночь в жизни.

Всё уже было известно. Всё уже доложено, передано и решено – наверху, о чём мы, разумеется, ничего не знали.

Нам сказали одно: с двадцати трёх часов полная готовность, из траншей не выходить.

Отделение сидело в отсечной траншее за первым рубежом, в двух ячейках, впритирку.

Прокудин спал.

Он умел спать всегда и везде – редчайший талант, которому я так и не выучился. Сел, привалился к стенке, сложил руки на животе и через минуту засопел.

Тагир не спал. Сидел, глядя в небо, и лицо у него было спокойное, как у человека, который что-то давно про себя решил и больше к этому не возвращается.

Прохоров держал под шинелью свою тетрадь. Он с ней вообще не расставался и, по-моему, спал на ней.

Ливенские шёпотом спорили, кто с кем меняется на посту, и спорили уже второй час, хотя поста никакого не было.

Витюха пришёл около полуночи.

Пришёл из своего первого отделения, без всякого дела, просто сел рядом на дно траншеи и стал молча вертеть в руках пилотку.

– Ты чего? – спросил я.

– А ничего. Посижу.

– У тебя своя ячейка есть.

– Есть. – Он помолчал. – Там Гурьев храпит.

Мы посидели.

– Ковалёв.

– Ну?

– Я, ежели чего... – он замялся и начал заново: – Я, ежели чего, гармонь-то у Сашкиной матери возьму. Как война кончится.

– Возьмёшь.

– Дык я играть не умею.

– Научишься.

– Мне тридцать один год, – обронил Витюха. – В тридцать один не учатся.

– Прокудину сорок пять, и он учится.

Хлыстов подумал.

– Дык он же по нашей части учится.

– А ты по своей будешь.

Он покрутил пилотку ещё немного и вдруг надел её.

– Ладно, – заключил он. – Пойду я. А то Гурьев проснётся и меня искать станет.

И ушёл.

А через минуту вернулся, сел обратно и просидел до самого утра, ни слова больше не сказав.

Гриша сидел рядом со мной и очень тихо, почти без голоса, пел.

Пел что-то деревенское и длинное, слов было не разобрать, а мотив тянулся без начала и без конца.

– Гриш, ты чего не спишь? Утром небось поднимут.

– А чего спать-то? – он поёрзал. – Утром небось не дадут.

Помолчал.

– Петь.

– Ну?

– А правда, что их много?

Я подумал, что ответить.

И решил ответить правду, потому что врать ему в ту ночь было бы совсем уж подло.

– Правда.

– Ага, – обронил Гриша.

И запел опять.

Через минуту перестал.

– Петь, а ты боишься?

– Боюсь.

– Ох, – он завозился и придвинулся ближе. – А я думал, один я такой. Я думал, у меня одного вот тут вот, под ложечкой, холодно.

– Все боятся, Гриша. И я боюсь, и старшина боится, и комбат боится, только он не покажет.

– Дык комбат-то чего?

– А того, что ему за всех отвечать. Это, брат, пострашнее, чем самому лезть.

– Дык Тагир вон не боится.

Я поглядел на Тагира.

Тот сидел неподвижно и глядел в небо.

– Юсупов, а ты?

Тагир подумал секунд пять.

– Очень, – обронил он.

И снова стал глядеть в небо.

Я поглядел на часы – те самые, дёминские, с помутневшим стеклом и светящимися точками, которые мне каждое утро заводил Гриша.

Два часа шестнадцать минут.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в трёхстах метрах, у немцев, лязгнуло что-то железное. Один раз, коротко.

Гриша перестал петь.

– Петь. А это чего?

Я не успел ответить.

Позади нас – сзади, из нашего тыла, отовсюду сразу, от горизонта до горизонта – небо встало на ноги.

Я потом много раз пробовал это описать и ни разу толком не сумел.

Не грохот. Грохот – это когда есть отдельные удары и между ними промежутки. А тут промежутков не было. Было сплошное, ровное, нарастающее, от которого земля пошла дрожать мелко и непрерывно, как вагонный пол.

Прокудин проснулся и сел.

– Ох ты, господи, – выговорил он и стал креститься – быстро, мелко, не глядя.

Гриша вцепился мне в рукав обеими руками.

– Петь! Петь, это чего?! Это они?!

– Наши!

– Чего?!

– На-ши! – заорал я ему в самое ухо.

Он не расслышал, но понял по лицу – и вдруг засмеялся.

Смеялся он взахлёб, запрокинув голову, и слёзы у него текли по щекам, и он их не вытирал.

Тагир поднялся во весь рост, посмотрел поверх бруствера на запад и стоял так, покамест я не дёрнул его за ремень вниз.

А над нами шло.

Небо было в полосах – багровых, идущих одна за другой, – и они уходили туда, где две недели подряд, каждую ночь, восемь пар рук вынимали из земли собственные мины.

Я поглядел на часы.

Два часа двадцать минут.

Мы успели.

Не я успел и не Гриша с Витюхой. Успела вся эта громоздкая машина, которая три дня переваривала три слова про шорох, – и всё-таки переварила и повернулась вовремя.

А потом я вспомнил про тех восьмерых пар рук.

Про то, что они там сейчас, на нейтралке, под этим самым небом. Что они кончили работу к сроку, как им велели, и что кому-то из них наверняка не дали уйти вовремя.

И вот тут мне стало не по себе – совсем не так, как бывает от страха.

– Петь! – заорал Гриша сквозь грохот. – Ты чего?!

– Ничего!

– Ты чего невесёлый?!

Я не стал отвечать.

Ему было восемнадцать, и он смеялся, и это было правильно, и портить ему эту минуту я не имел никакого права.