Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Ракета догорела.

Я успел заметить главное – куда уходят концы нитки и где стоит первый разведчик. И в этот момент свет умер, и мир схлопнулся в чёрное и плоское.

Считать было некогда.

Я пополз.

Не пошёл, не побежал – пополз, причем так, как не делал никогда в жизни: отталкиваясь коленями и локтями, скребя носками ботинок, по своей же полосе, по своим же меткам, которых не видел, но помнил наизусть.

Двадцать два метра. Изгиб на двадцать втором. До изгиба – прямо. Там чисто, там я два часа назад положил каждую ладонь и вымерил каждую пядь.

Я нарушал единственное правило, которому собирался учить всех вокруг и понимал это каждым метром, и всё равно полз.

– Стой! – выдохнул я в темноту. – Стой, стой, стой!

Впереди зашуршало и замерло.

– Ты чего? – прошипел кто-то незнакомым голосом. – Ты чего орёшь, оглашенный? Немца привлечёшь!

– Дёмин! – сбивая дыхание, назвал я фамилию разведчика.

– Тут я, – голос был низкий и совершенно спокойный, и это спокойствие мне сразу понравилось. – Чего у тебя?

– Не двигайся. Никто не двигается. Все стоят где стоят и не переступают.

Я дополз и ткнулся головой в чей-то сапог.

Сапог был мокрый и вонял болотом.

– Ну? – Дёмин присел рядом на корточки, и я услышал, как у него хрустнули колени.

– Нитка, – произнес я, тяжело дыша.

– Где?

– Перед тобой. Полтора шага. Ты уже ногу занёс, – ответил я и сделал глубокий вдох.

Он замолчал.

Потом очень медленно, не поднимаясь, отвёл ногу назад и поставил её точно туда, откуда снял.

– Не было её, – овтетил он.

– Не было, – подтвердил я слова разведчика.

– Мы тут два часа как шли. Вот прям тут, вот этими вот ногами, – ответил Дёмин удивленно.

– Знаю. Я вёл.

Позади зашевелились. Кто-то из разведчиков выругался сквозь зубы. Длинно и без единого повторения. Я даже позавидовал складности такой речи. Пленный вдруг задёргался и замычал в кляп. Его прижали к земле молча, очень умело и без единого лишнего движения.

Я лёг на живот и подполз к нитке.

Ощупью, ладонью на весу и не касаясь.

Она шла от кочки слева направо и чуть вниз. И натянули её не абы как: под неё был подложен стебель полыни, чтобы она не провисала от росы.

Мелочь, конечно, но её надо было придумать. И потратить на неё лишнюю минуту – в темноте, в шестидесяти метрах от чужой траншеи, зная, что за тобой могут смотреть в бинокль.

Я повёл ладонью вдоль, в сантиметре над травой.

И нашёл.

Она стояла в ямке, вкопанная почти вровень с грунтом. Цилиндр. Сверху – короткая головка.

Головку я щупать не стал, да и не было нужды: под пальцами хрустнула земля, и земля эта была сухая.

Сухая – при росе на всей траве вокруг, при мокрой полыни, при том, что у меня самого рукава хоть выжимай.

Её поставили меньше часа назад.

– Что там? – дохнул Дёмин над ухом.

– Прыгающая.

– Это которая? – послышался логичный вопрос.

– Которая сперва из земли выскакивает по пояс, а потом рвётся. Триста осколков по кругу, ровным веером.

– Ага, – отозвался Дёмин совершенно ровно. – Знаю такую. Я в апреле видал, чего от неё остаётся. Там четверых в одну плащ-палатку сложили и ещё место осталось. Снять сможешь?

– Нет.

– Почему? Ты ж вроде умеешь.

– Умею. Только мне на неё сорок минут надо, а до немца шестьдесят метров, и через двадцать минут будет ракета. Я её сниму, а нас за это время положат всех, и языка твоего заодно.

Он не стал спорить.

Хороший был мужик, Дёмин. Он вообще редко спорил, когда человек говорил по делу, – я это потом много раз замечал и всегда ценил.

– Что делать?

– Обходим слева. Метров пять в сторону, потом назад в мою полосу, – немного подумав, ответил я разведчику.

– Там же не чищено.

– Сейчас будет чищено, – произнес я и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить сердце, которое казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я взял щуп.

Эти пять метров заняли двадцать пять минут, и я потом их много раз вспоминал, в моменты, когда мне казалось, что я устал и больше не могу.

Первый метр дался легко – там был чистый суглинок, щуп шёл как по маслу.

На втором пошёл щебень. Мелкий, сухой, битый кирпич пополам с известью – видимо, когда-то тут стояло что-то каменное, и это что-то давно растащили, а крошку разнесло. Щуп в такой каше отдаёт на каждом тычке, и каждый отдаёт по-своему, и ты сидишь и разбираешь: кирпич, кирпич, известь, опять кирпич.

Я на этих двух метрах потерял двенадцать минут из двадцати пяти.

– Ковалёв, – выдохнул Дёмин у меня над локтем. – Ты живой там?

– Живой, – практически шёпотом, ответил.

– Ты чего замер-то? – спросил разведчик.

– Не замер. Работаю. Тут щебень.

– И что?

– А то, что щебень для щупа – как ежели тебе в темноте руку в мешок с гайками сунуть и велеть найти там гвоздь.

Он помолчал.

– Понял, – Произнес Дёмин. – Ну, ты не спеши тогда.

И вот за это «не спеши» я его тогда чуть не расцеловал.

Потому что за двадцать минут до того он мне шипел в затылок про рассвет, а теперь сказал «не спеши».

За спиной стояли шесть человек и пленный. Слева и справа лежала нейтралка. Небо на востоке начинало сереть по нижнему краю, и я знал совершенно точно: ежели рассветёт – положат всех.

И знал при этом, что торопиться нельзя ни в коем случае.

Вот эти две мысли, одновременно, в одной голове – они весят больше, чем ящик мин на плече. И держать их приходится обе, потому что стоит выпустить одну, и ты либо встанешь и пойдёшь, либо ляжешь и не двинешься до утра.

Третий метр опять был чистый. Четвёртый и пятый – трава, старая, слежавшаяся и с корневищем пырея, который пришлось перепиливать ножницами, потому что руками он не рвался.

Тычок. Сдвиг. Тычок.

Гриша полз за мной и вязал белые тряпочки. Я слышал, как он сопит и как у него постукивают зубы.

– Гриш.

– А?

– Ты чего не в воронке?

– Дык метить же надо, – прошептал он с обидой. – Кто ж метить будет? Я ж метчик.

Я не нашёлся что ему ответить.

Мы вышли в без пяти четыре, когда уже отчётливо различались лица и цвет гимнастерок.

В воронке ждал Панкратов.

– Ну?

– Прыгающая. На выходе, аккурат на изгибе. Поставлена нынче, после нас.

Старшина медленно снял пилотку и вытер ею лоб.

– Точно после? – уточнил он.

– Точно. Земля сухая, – ответил я Панкратову, после чего стер со лба пот, обильно проступивший на коже.

– Кому ты рассказываешь, – пробормотал он и надел пилотку обратно.

Разведчики потащили пленного дальше, в тыл, и через минуту их уже не было слышно.

А Дёмин остался.

Он подождал, пока свои уйдут, потом присел передо мной на корточки и уставился в упор.

– Ковалёв.

– Я.

– Ты как узнал?

– Догадался.

– Не врать. – Он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось. – Я на нейтралке четвёртый год. Четвёртый, слышишь? Я по ней хожу как ты по деревне своей. Я бы по этому проходу пошёл и всех повёл, и мы бы там все и остались, и я бы даже не понял, на чём.

Я посмотрел ему в глаза.

– У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.

Он долго молчал.

– Ох ты, – выговорил наконец. – Ох ты, мать честная.

Потом полез за пазуху, повозился там и вытащил часы.

Наручные. Немецкие, на потёртом кожаном ремешке, с помутневшим стеклом и светящимися точками на циферблате.

– Держи.

– Дёмин, ты чего.

– Держи, тебе говорю.

– Не возьму.

– Возьмёшь. – Он сунул их мне в ладонь и сжал мои пальцы своими, как крышку закрывают. – Ты, Ковалёв, вот чего не понимаешь. Я тебе их не в подарок даю. Я их тебе даю, потому что сапёру часы нужнее, чем разведке, а у тебя, я гляжу, ничего нету, ты по звёздам время смотришь.

– У меня и правда нету.

– Ну вот. – Он поднялся, отряхнул колени. – И вот ещё чего. Я тебе теперь должен. Ты запомни это как следует, потому что я запомню.

– Да брось.

– Не брошу. – Дёмин закинул автомат на плечо. – У меня, Ковалёв, знаешь как? Я долгов не забываю, ни своих, ни чужих. Ежели тебе чего надо будет – ты меня найди. Не через начальство, а сам найди и скажи. Я не спрошу зачем, – добавил он, а затем ушел.

***

Часы, между прочим, были на ходу. Они у меня потом ходили до сорок пятого года, и это отдельная история.

Правда, в то же утро я с ними опозорился.

Сел на бревно за кухней, стал разглядывать – и понял, что не знаю, как их заводить.

То есть головку я нашёл сразу, головка была на месте. А вот сколько её крутить и в какую сторону – тут я застрял. В той жизни у меня часов на руке не было лет двадцать: время показывал телефон, а телефон заводить не требовалось.

Я покрутил туда. Покрутил обратно. Послушал.

– Ты чего делаешь? – поинтересовался Гриша, подойдя сзади с котелком.

– Завожу.

– Дык ты их сломаешь.

– Не сломаю.

– Сломаешь, – уверенно объявил он и поставил котелок. – Дай сюда. У нас дед часы починял, я при нём сидел.

Он взял их, поднёс к уху, покрутил головку восемь раз – я считал,а затем послушал и вернул.

– Восемь раз, – объявил он. – Больше не надо, пружину сорвёшь. И заводи утром, всегда в одно время, а то они врать начнут.

– Спасибо.

– Не за что. – Гриша посмотрел на меня с явной жалостью. – Петь, а ты и часы забыл?

– Забыл.

– Ох ты, беда какая, – вздохнул он и полез за ложкой. – Ты не серчай, но я тебе прямо скажу: тебя, видать, крепко приложило. Ты бы к Барсуковой сходил, что ль. Она бы тебе голову-то посмотрела.

Днём я впервые вышел на работу щуповым.

Не на боевую – Панкратов повёл меня на своё же майское поле, снимать две штуки, которые в мае поставили не туда и которые с тех пор мешали ездовым.

Ползли мы туда с полной серьёзностью, и первую я снял минут за двадцать.

А потом за мной наблюдало полвзвода – с бруствера, лёжа на локтях, как на трибуне.

– Гля, как он его держит.

– Как?

– Наклонно.

– Дык он его боком тычет!

– Тише вы, оглашенные, – донёсся сверху голос Гурьева. – Тише, дайте человеку работать. Витюха, отойди, ты ему свет заслоняешь.

– Дык светло же.

– А ты всё равно отойди.

Вторую я снимал сорок минут, потому что она просела за месяц и сидела глубже, чем должна.

Когда вылез, на бруствере уже никого не было – разошлись по работам, – а сидел один Панкратов и жевал травинку.

– Долго вторую брал, – заметил он.

– Ага, – кивнул я, ибо это было бесполезно отрицать.

– А почему? – спросил Панкратов.

– Просела. Пришлось руками обходить.

– Правильно, – резюмировал старшина. – Я, между прочим, думал, ты её быстрее возьмёшь. Обрадуешься, что первую снял, и полезешь.

Он выплюнул травинку.

– Не полез. Это, Ковалёв, хорошо. Это лучше всего остального, что я про тебя знаю.

***

Бабичеву я докладывал в семь утра, стоя перед его земляночным столом, сколоченным из снарядных ящиков.

Лейтенант не спал вторые сутки. У него дёргалось левое веко, и он всё время придерживал его пальцем, и от этого казалось, что он мне подмигивает, а я всё время сбивался.

– Проход сделан?

– Так точно.

– Разведка прошла?

– Так точно. С языком.

– Потери?

– Нет.

– Хорошо. – Он потянулся за карандашом. – Свободен.

– Товарищ лейтенант.

– Ну что ещё?

– Надо записать. Про мину на выходе.

Бабичев поднял голову.

– Зачем?

– Затем, что она там стоит и её кто-нибудь найдёт ногой. И затем, что она встала после нас, – значит, немец работает на нейтралке ночью и работает не как обычно.

– Ковалёв. – Он потёр глаза кулаками, как мальчишка. – Вот смотри сюда. Видишь? Это сводка. Мне её к восьми сдать. Мне в неё вписать нечего, потому что мы за ночь дали шестьдесят процентов плана. Шестьдесят. У меня во втором отделении за неделю четверо выбыли. У меня один миноискатель на роту, и тот не работает, потому что его в апреле уронили в воду, а починить некому.

Он бросил карандаш на стол.

– Куда я твою мину впишу? В какую графу? «Немец поставил мину»? Так он их каждую ночь по тысяче ставит, у него, знаешь, работа такая же, как у тебя.

– Не по тысяче, товарищ лейтенант. Одну. В одном конкретном месте. С расчётом на конкретных людей.

– С расчётом, – повторил Бабичев и вдруг посмотрел на меня внимательно, будто впервые. – Ты откуда такие слова знаешь?

– Какие?

– «С расчётом на конкретных людей». – Он поморщился. – Это не сапёрное слово, Ковалёв. Это штабное слово. Так у нас в училище говорили, и то не все.

Я промолчал.

Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и веко у него в это время не дёргалось ни разу.

Потом взял карандаш обратно и на клочке бумаги, сбоку от сводки, что-то черкнул.

– Записал, – буркнул он. – Иди.

Он записал.

Я потом видел этот клочок – три слова и цифра, косо, в углу. Но он записал, и я тогда решил, что лейтенант Бабичев, в общем, неплохой человек, которому очень не повезло с должностью и со сроками.

***

Крутов вызвал в тот же день, после обеда.

На этот раз он не писал. Сидел вполоборота к столу и вертел в пальцах карандаш, и по тому, как вертел, было ясно, что он с утра о чём-то думает и никак не додумает.

– Расскажи ещё раз. Про сухую землю.

Я рассказал.

– Почему ты решил, что это важно?

– Потому что это не случайность.

– А что?

– Случайность – это когда мина стоит там, где стоит, потому что её туда поставили в мае вместе с тысячей других. А тут кто-то поглядел на нашу работу, подумал и принял решение.

Крутов положил карандаш.

– Какое?

– Пропустить нас туда и взять на обратном.

– Почему на обратном?

– Потому что на обратном человек другой.

Он поднял брови.

– Поясни. Только не спеша, я хочу понять правильно.

Я подумал, как это выговорить.

Вещь была очень простая. Я знал её всем телом, каждой мышцей, и никогда в жизни не пробовал произносить вслух.

– Когда идёшь туда, – начал я, – ты весь как струна. Ждёшь плохого каждую секунду. Каждый шаг делаешь отдельно, будто их у тебя считанное число и надо экономить.

– Так.

– А когда идёшь обратно, да ещё с добычей, – ты уже дома. Понимаете? Ты ещё на поле, ещё в шестидесяти метрах от немца, а внутри уже пришёл. Тебя ждут. Тебе осталось тридцать метров. Ты уже думаешь, как будешь докладывать и дадут ли чаю.

Я замолчал.

– Он это знает, – прибавил я. – Тот, кто ставил. Он не про мину думал. Он про людей думал.

Крутов встал, прошёлся от стены к стене – три шага туда, три обратно – и остановился у окна, заложив руки за спину.

– Ковалёв. Тебе девятнадцать лет.

– Так точно.

– Ты знаешь, сколько человек в этом батальоне способны такое выговорить?

– Не знаю.

– Двое. – Он обернулся. – Старшина Панкратов и я. И то я – потому что у меня работа такая, я людей по восемь часов в день слушаю и кое-что в них понимаю.

Он вернулся к столу и сел.

– И вот что мне интересно, – произнес он, придвигая к себе папку. – Панкратову пятьдесят два, мне тридцать один. А тебе девятнадцать.

– Товарищ старший лейтенант...

– Иди, – отмахнулся он. – Иди, работай. И держись старшины, он мужик правильный.

***

Комбата я увидел на следующее утро.

Майор Зотов приехал в расположение роты на подводе, и это была не проверка – он ехал мимо, в третью роту, и остановился.

Лет сорока пяти. Тяжёлый, с большим красным лицом и белыми, как соль, висками. Гимнастёрка на груди мокрая насквозь, хотя утро было прохладное.

Он слез с подводы, оглядел построение:

– Ну?

Бабичев начал докладывать про погонные метры.

Зотов слушал, глядя себе под ноги и покачиваясь с носка на пятку.

– Мало, – уронил он, когда лейтенант кончил.

– Товарищ майор, я...

– Мало, Бабичев. Мне вчера в штабе армии знаешь что сказали? «Ваш батальон отстаёт». Отстаёт, понимаешь? Ба-таль-он. Не рота, не взвод. Батальон.

– У меня людей нет, товарищ майор.

– У всех нет.

– У меня за неделю четверо, а пополнения третью неделю...

– У всех четверо! – рявкнул Зотов так, что в строю кто-то вздрогнул.

И вдруг замолчал.

Постоял, глядя поверх строя, куда-то на верхушки берёз. Достал платок – большой, клетчатый, домашний, явно из дому, – и вытер лицо и шею.

И заговорил тихо. И это было в сто раз хуже крика.

– Ты думаешь, я не понимаю? – начал он. – Ты думаешь, я тут для собственного удовольствия из тебя жилы тяну? Ты думаешь, мне сладко твои списки подписывать? Я их своей рукой пишу, я писарю не даю, потому что не писарское это дело.

Бабичев молчал, глядя в землю.

– Ты по эшелонам ещё ничего не понял? – продолжал комбат. – Ты не видишь, сколько всего на Поныри идёт? Ты не видишь, как они летают? Они ж не просто летают, они смотрят.

Он обвёл глазами строй. Медленно, слева направо, задерживаясь на лицах.

– Начнётся, – Бабичев тяжело вздохнул. – На днях начнётся. И всё, что мы с вами тут не поставим, – всё это пойдёт по нашей пехоте. Своими ногами пойдёт. Понятно вам?

Строй молчал.

– Вот и хорошо, – произнес Зотов уже обыкновенным голосом. – Бабичев, ко мне.

Они отошли к подводе и говорили минут пять. Потом комбат уехал, а лейтенант вернулся с таким лицом, что все всё поняли ещё до команды.

– Панкратов. Ко мне.

Старшина вышел из строя.

– Хутор.

Панкратов не ответил.

– Двое суток, – продолжал Бабичев. – Приказ комбата. Дорога через хутор нужна к первому числу под артиллерию, а мы её третью неделю открыть не можем.

– Товарищ лейтенант.

– Не начинай.

– Три группы, – произнес Панкратов еле слышно. – Семь человек. Сашка Черных, Мохов, Данилюк Фёдор – не наш Данилюк, а второго взвода, – Прошин, Гаврилов, двое из пополнения, я фамилий не упомню, они три дня были.

– Я знаю, сколько человек и как их звали.

– Восьмого я не отдам.

Бабичев побледнел так, что на скулах проступила щетина.

– Ты что мне сейчас сказал, старшина? Ты повтори, я не расслышал.

Панкратов молча смотрел на него.

Они стояли друг напротив друга – двадцатидвухлетний лейтенант с дёргающимся веком и пятидесятилетний старшина, – и вокруг было очень тихо, только где-то далеко ржала Марфа.

– Товарищ лейтенант, – подал голос я. – Разрешите обратиться.

Оба обернулись.

– Разрешите мне пойти. С товарищем старшиной.

– Ковалёв, молчать, – не оборачиваясь, бросил Панкратов.

– Разрешите пойти, – повторил я. – Только не двумя сутками, товарищ лейтенант. Дайте трое.

Бабичев моргнул.

– Чего-о?

– Двое суток – это когда бегом. Бегом там уже семеро сходило, и все семеро там и остались. А дайте трое – и я вам дорогу открою.

Тишина сделалась другого качества.

В строю кто-то отчётливо охнул.

– Ты, Ковалёв, – проговорил лейтенант. – Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты у комбата лишние сутки просишь. У комбата, которому самому в затылок дышат.

– Так точно.

– А ежели не откроешь?

– Тогда вам будет всё равно, товарищ лейтенант. Меня уже не спросят.

Он смотрел на меня очень долго. Веко у него дёрнулось два раза.

Потом повернулся и пошёл к землянке. У самого входа остановился, не оборачиваясь.

– Трое суток, – уронил он в бревенчатую стену. – Под мою ответственность. Панкратов, отбирай людей.

***

К хутору вышли в тот же вечер.

Идти было шесть километров по балке – так, чтобы не светиться на открытом пространстве и шли мы вчетвером: Панкратов, я, Гриша и, к моему полному изумлению, Хлыстов.

– А ты чего? – спросил я его на первом привале.

Витюха сплюнул под ноги.

– Старшина взял.

– Зачем?

– А затем, – выговорил он вдруг зло и хрипло. – Что в первой группе мой земляк был. Сашка Черных. С одной улицы росли, через два дома. Он у меня на свадьбе гулял, гармонь таскал, тульскую, у него отец с германской привёз.

Он отвернулся и стал перематывать обмотку, хотя она у него не съезжала.

Больше он за всю дорогу не сказал ни слова.

Шли молча.

Первый привал сделали через час, у самого дна балки, где было посуше.

Панкратов сел на кочку, разулся и стал перематывать портянки – обстоятельно, разглядывая каждую на свет, будто выбирал.

– Ерофей Ильич, – окликнул я. – А хутор этот как называется?

– А никак. – Он расправил портянку на колене. – Он на карте есть, а названия у него нету. То есть было, да его никто не помнит. Мы его так и зовём – хутор.

– А жили в нём кто?

– Люди жили, – произнес старшина. – Дворов шесть. Я в марте туда с Гавриловым ходил, ещё до того, как это всё началось. Мы тогда просто смотрели, куда немец ушёл.

Он натянул портянку и стал обуваться.

– Пусто было. Совсем пусто. Только в третьем дворе, в погребе, кошка сидела. Живая, слышь. Месяц, а то и больше в погребе просидела, мышей ловила.

– И где она?

– А забрали. – Панкратов притопнул ногой, проверяя. – Гаврилов забрал, за пазуху и понёс. Она у нас потом при кухне жила, Матвей Кузьмич её молоком отпаивал.

– А сейчас?

– А сейчас её нету, – старшина тяжело вздохнул. – И Гаврилова нету.

Он поднялся и надел пилотку.

– Пошли.

Мы прошли ещё километра два, и я всё думал про кошку, и почему-то именно от этой кошки мне было хуже всего за весь день.

Перед выходом, ещё в расположении, я на минуту забежал в санчасть – Панкратов велел взять бинтов, потому что своих у нас не было ни у кого.

Женя выдала мне четыре рулончика и мазь в жестянке.

– На хутор?

– На хутор.

– Ясно, – окивнула она и стала завязывать сумку. – Ну, счастливо.

– И всё?

– А чего тебе, напутствие? – она подняла глаза. – Я, Ковалёв, напутствий не говорю. Я в мае одному сказала «ты вернёшься», и он не вернулся, и я теперь не говорю.

– Разумно.

– Разумно, – она затянула тесёмку и вдруг придвинула ко мне ещё один рулончик, поверх четырёх. – Вот. Пятый.

– Мне четыре положено.

– Тебе четыре положено, а я даю пять, – отрезала она. – Ты бинт на тряпочки резать будешь? Будешь, я тебя знаю. Так вот, ежели соберёшься резать, режь пятый, а первые четыре не тронь. Первые четыре на людей.

***

Балка была сырая, по дну стояла осока в человеческий рост, и в ней звенели комары – тучами, столбами, так, что приходилось дышать через рукав и всё равно не помогало.

Гриша шлёпал себя по шее и тихо, отчаянно ругался.

– Не бей, – произнес Панкратов, не оборачиваясь.

– Дык жрут же! Они ж мне всю шею изгрызли, я ж как в оспе буду!

– Пущай жрут. Хлопки далеко слыхать, а комар не убивает.

– Ерофей Ильич, а ежели он малярийный?

– А ты его спроси.

– Дык он не скажет.

– Ну и ты не спрашивай, – заключил старшина. – Шея заживёт, Соловьёв. Всё заживает, кроме одного.

Через час мы вышли к гребню.

Хутор открылся в сумерках.

Мы залегли на опушке жиденького орешника – я, Панкратов и Гриша, а Хлыстов правее, в бурьяне и стали смотреть.

Смотреть было почти не на что.

Пять или шесть дворов вдоль дороги. Все сожжённые ещё, наверное, в прошлом году: чёрные печные трубы стоят каждая сама по себе, между ними обугленные венцы, всё заросло крапивой в пояс и лебедой.

Колодезный журавль торчал в небо, как виселица.

– Ерофей Ильич, – прошелестел из бурьяна Хлыстов. – А колодец-то целый.

– Целый.

– Стало быть, в нём вода есть.

– Есть, поди.

– Дык это ж... – Витюха завозился. – Это ж, ежели кто пить захочет, он к колодцу и пойдёт. Оно ж первое дело – к колодцу.

Панкратов повернул голову.

И посмотрел на него так, как смотрят на человека, который сам не понял, что сказал.

– Вот, – обронил старшина. – Вот, Витя. Ты это запомни, чего сказал, и мне вечером повтори.

***

Дорога шла через хутор насквозь – обыкновенная грунтовка, разбитая, с глубокими колеями, засохшими ещё с весны.

Ни одной воронки на ней не было.

Вот это меня и насторожило первым.

– Ерофей Ильич.

– М-м?

– Дорога целая.

– Вижу.

– Совсем целая. Ни воронки, ни перекопа, ни дерева не свалено.

– Вижу, говорю.

– Немец тут стоял?

– Стоял. До марта. Потом отошёл, и отошёл сам, без боя. Их правее оттеснили, вот они и снялись.

– Отошёл сам, – повторил я. – И дорогу за собой не разбил.

Панкратов достал бинокль – старый, трофейный, с треснувшим левым окуляром, замотанным изолентой и долго водил им вдоль улицы.

Потом молча передал мне.

Я начал смотреть.

Крапива вдоль дороги стояла густой стеной и по ней было видно всё, что нужно: там, где ходили, она примята и переломана, там, где не ходили, – стояла нетронутая.

Ходили немного. Тремя цепочками.

Все три начинались от края хутора – оттуда, где мы сейчас лежали. Все три уходили в улицу.

Первая доходила почти до колодца.

Вторая обрывалась заметно раньше.

Третья – совсем близко, метрах в тридцати от околицы.

И в конце каждой цепочки крапива была не просто примята. Она была выбита кругом – широким, серым, будто на неё сверху положили большую тарелку и придавили.

Я опустил бинокль.

– Три группы, – произнес я и тяжело вздохнул. – Три подрыва. И все три на дороге.

– Ну, – отозвался Панкратов.

– Ерофей Ильич. А почему они всё ближе?

Старшина не ответил.

Я снова поднял бинокль и стал смотреть на самое дальнее пятно – то, что у колодца.

Там, в крапиве, лежало что-то серое.

Я подкрутил окуляр.

Их было двое. Один на спине, второй ничком, метрах в четырёх друг от друга.

Их не забрали, потому что забирать было некому: пойти за ними означало послать четвёртую группу, а четвёртой группы у Бабичева не было.

Гриша подполз слева и тоже стал смотреть – не в бинокль, просто так, щурясь и вытягивая шею.

Потом тронул меня за локоть.

– Петь, дай бинокль, – прошептал он.

Сначала я не хотел этого делать, но потом все же отдал бинокль Грише.

Несколько секунд он просто смотрел, а затем спросил:

– А чего это они головами в одну сторону лежат?

Я взял у него бинокль обратно и понял, что мальчишка, который час назад спрашивал, малярийный ли комар, только что увидел то, чего не увидели ни я, ни старшина.