Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Писал я до темноты, а потом ещё при огарке, в лощинке, прикрывая свет пилоткой.

Обёртка от пшёнки к тому времени истрепалась и стала мягкой, как тряпка. Я исписал её с двух сторон, потом выпросил у Гриши обёртку от его концентрата и исписал ещё и её.

Вышло четырнадцать крестиков с номерами, восемьдесят шагов по колее, труба третьего двора с пометкой «подправлена», колодец, штокмина у крыльца с пометкой «на смотрящего» и шестьдесят четвёртый шаг – обведённый трижды, так что бумага под ним протёрлась.

– Петь, – окликнул Гриша, устраиваясь рядом. – А ты чего пишешь-то?

– Всё подряд пишу, чего за трое суток нашли.

– А зачем? Ты ж и так помнишь, – удивленно спросил он.

– Помню, – согласился я. – А завтра меня к этой дороге не подпустят, и помнить будет некому.

Он подумал.

– Петь.

– А?

– А ежели тебя того... – Он замялся. – Ну, ежели с тобой чего? Ты бумажку-то куда денешь?

Я перестал писать и посмотрел на него.

Мальчишка сидел, обхватив колени, и глядел на меня без всякого страха – с обыкновенным деловым интересом, будто спрашивал, кому передать ложку.

– Тебе отдам, – ответил я.

– Дык я ж не разберу, что тут накорябано.

– Разберёшь. Иди сюда, я тебе объясню.

И я ему объяснил.

Все четырнадцать номеров, привязку от трубы, восемьдесят шагов и шестьдесят четвёртый – обведённый трижды.

Он слушал, шевеля губами, и два раза переспросил.

***

Хутор мы оставили той же ночью.

Ушли за гребень, выставили на околице пост – Хлыстова, потому что он сам вызвался, а больше потому, что ему после Сашки Черных надо было чем-то занять руки и голову.

– Витя, ты не спи там.

– Не буду.

– Ты правда не спи. Ты, ежели заснёшь, к дороге во сне пойдёшь.

– Ковалёв, – обронил он устало. – Я нынче не засну и завтра не засну. Ты за меня не бойся, ты за себя бойся.

Бабичев приехал в четыре утра, верхом, без седла, на батальонной кобыле.

Он слез, обошёл нас кругом, будто пересчитывая, и только потом спросил:

– Все четверо?

– Все четверо, товарищ лейтенант.

Он выдохнул – коротко, сквозь зубы, – и сел на бревно.

Мы стояли и молчали. Он сидел и тоже молчал, глядя себе под ноги, минуты полторы.

– Докладывай, – велел он наконец.

Я доложил.

Он выслушал, ни разу не перебив. Посмотрел на мою обёртку, повертел, задал два вопроса – про глубину и про длину – и уехал обратно, не сказав ни слова ни в похвалу, ни в укор.

Уже с коня обернулся:

– Ковалёв. Бумажку эту никому не давай, покамест я не вернусь.

В десять приехал Зотов.

Он слез с подводы, дошёл до гребня, минут пять глядел на хутор в бинокль. Потом развернулся и молча пошёл прямо на меня.

Я успел подумать, что сейчас будет.

Комбат остановился в шаге и взял меня за плечи. Пальцы у него были толстые и очень сильные, как у человека, всю жизнь работавшего руками.

– Пятнадцать шагов?

– Так точно, товарищ майор.

– Ты померил чем?

– Каблуком. По звуку.

– По звуку, – повторил Зотов.

Он отпустил меня, отошёл на два шага и вдруг сел на траву. Грузно, тяжело, как садится человек, у которого разом отказали колени.

– Первого числа, – проговорил он куда-то в сторону. – Сто восемнадцатый гаубичный. Ночью, колонной, потому что днём тут авиация ходит. Я ихнему командиру в среду по телефону докладывал, что дорога вот-вот будет. Он мне говорит: «Точно будет?» А я ему: «Точно, товарищ подполковник, мои сапёры дорогу открывают».

Он снял фуражку и провёл ладонью по мокрым белым вискам.

– Я эту дорогу три недели требовал. Я Бабичеву за неё глотку рвал, я его в понедельник при всём батальоне выпорол. Я на семерых людей похоронные подписал – и всё требовал.

Никто ничего не сказал. Панкратов стоял, глядя себе под ноги, и мял в руках пилотку.

– Ковалёв, – позвал комбат, не поднимая головы. – Тебе сколько лет?

– Девятнадцать.

– Ага. Девятнадцать, – хмыкнул майор.

Он посидел ещё немного, потом упёрся ладонями в колени и встал. Надел фуражку – и снова стал прежним.

– Панкратов!

– Я!

– Пост усилить, поставить двоих и менять через четыре часа. К хутору никого – ни своих, ни чужих, ни за водой, ни по нужде. Бабичев – запрет по всей роте, письменно, под роспись каждому. Я в штаб армии.

Он полез в повозку и уже оттуда бросил:

– Ковалёв, никуда не отлучаться. За тобой приедут.

***

Артиллерийский майор нашёл меня сам, ближе к вечеру.

Тот самый, бледный, который всё протирал платком шею. Он отошёл от брезента, спустился к нам в орешник и остановился, разглядывая нас четверых, будто пересчитывал.

– Который тут Ковалёв?

Я поднялся.

– Сиди, сиди. – Он махнул рукой и сам сел на бревно, не разбирая, чистое оно или нет. – Я, брат, посижу с тобой, ежели не прогонишь. Мне там наверху дышать нечем.

Он снял фуражку и вытер лоб.

– Ты мне вот что скажи. Оно бы под всех сработало или под первого?

– Не знаю, товарищ майор. Оно под тяжёлое.

– Под тяжёлое, – повторил он. – А у меня в колонне первым идёт головной дозор, а за ним разведка на полуторке. Полуторка – она тяжёлая?

– Нет.

Майор помолчал.

– Стало быть, дозор прошёл бы. И разведка прошла бы. И они бы доложили: дорога чистая, идите.

– Стало быть, так.

Он посидел, глядя себе под ноги.

– Мне сорок два года, – обронил он ни с того ни с сего. – У меня дочь в Куйбышеве, ей шестнадцать. Я её с сорок первого не видал.

Я молчал.

– Ты мне ничего не отвечай, – прибавил он. – Я не за тем пришёл. Я пришёл поглядеть на человека, который каблуком по дороге стучал.

Он поднялся, надел фуражку.

– Живи, Ковалёв, – и пошёл обратно к брезенту, тяжело, вверх по склону.

Панкратов проводил его взглядом.

– Вот, – обронил он. – Вот тебе и вся благодарность за всю работу. Один майор пришёл и посидел.

– Мне хватит.

– Тебе-то хватит, – согласился старшина. – Ты, я гляжу, из таких, кому хватает. А это, Ковалёв, штука обоюдоострая.

Панкратов не соврал.

К двум часам на гребне стояло столько начальства, сколько я в этом батальоне не видел ни до, ни после.

Приехал командир дивизионного сапёрного батальона – не наш, соседний. Приехал какой-то полковник из инженерного отдела армии, с двумя капитанами и с планшетом на длинном ремне. Приехал незнакомый майор от артиллеристов – от тех самых, чей полк должен был идти первого числа, – и этот майор был бледный и всё время протирал платком шею.

Приехали связисты и потащили провод.

Приехала кухня – не наша, штабная.

К трём часам на гребне был натянут кусок брезента, под ним поставлен раскладной стол, на столе разложена карта, и вокруг стола стояли семь человек и все одновременно говорили.

А мы четверо сидели в тридцати метрах, в орешнике, и на нас никто не смотрел.

– Ерофей Ильич, – не выдержал Гриша через час. – А чего они делают-то?

– Совещаются.

– А чего совещаются?

– А то, что первого числа полк идёт, а дорога заминирована, и никто не знает, чего с этим делать, – обронил старшина, не открывая глаз: он приспособился дремать сидя, привалившись к стволу. – Вот они и обсуждают, кому за это отвечать.

– Дык оно ж ещё не рвануло!

– Не рвануло, – согласился Панкратов. – А отвечать всё равно кому-то надо. Оно, брат, так устроено: покамест не рвануло, отвечают за то, что могло рвануть.

Витюха фыркнул.

– Ерофей Ильич, а нас чего не спрашивают?

– А чего вас спрашивать? Вы ж рядовые.

– Дык мы ж там были!

– Были, – подтвердил старшина. – А спрашивать будут не тех, кто был, а тех, у кого погоны.

Он приоткрыл один глаз.

– Ты, Витя, не серчай. Оно так всегда. Ты, ежели хочешь, чтоб тебя спрашивали, дослужись сперва до старшины, а лучше не дослуживайся, потому что старшину спрашивают только когда виноватого ищут.

К четырём Гриша уснул. К пяти уснул Витюха. Панкратов дремал с самого начала.

Я не спал.

Я сидел и слушал, как в тридцати метрах семь человек три часа обсуждают то, что можно было решить за десять минут, и понимал, что этот механизм я узнаю. Я его в той жизни видел, и он выглядел точно так же, только вместо брезента был кондиционер, а вместо карты ноутбук.

***

Северцев приехал в шесть.

Приехал на «виллисе», забрызганном грязью по самые стёкла, – первом «виллисе», который я увидел в этой жизни.

Он вылез, не дожидаясь, пока машина встанет, и пошёл к брезенту, на ходу поправляя очки. Худой, сутуловатый, в выгоревшей добела гимнастёрке с капитанскими погонами. Очки в железной оправе, одна дужка примотана суровой ниткой.

Под брезентом ему что-то стали докладывать.

Он послушал минуты две, потом поднял руку.

– Простите. Кто нашёл?

Наступила пауза.

– Обнаружение произведено силами первого взвода, – начал кто-то. – В составе...

– Я не спрашиваю, чьими силами, – перебил Северцев. – Я спрашиваю: кто конкретно. Который человек. Фамилия.

Ещё пауза.

– Ковалёв! – крикнул от стола Бабичев. – Ковалёв, ко мне!

Я поднялся и пошёл.

И, пока шёл эти тридцать метров, чувствовал на себе семь взглядов, из которых ни один не был добрым, – потому что для семи человек под брезентом я был не сапёром, а неудобством.

– Красноармеец Ковалёв.

– Северцев. Инженерный отдел армии. – Он мельком пожал мне руку, и рукопожатие у него оказалось быстрое и сухое. – Схема есть?

– Есть.

– Давайте, давайте.

Я протянул обёртку.

Он развернул её, поднёс к очкам почти вплотную – и замер.

Смотрел долго, поворачивая бумажку то так, то этак. Потом снял очки, протёр их подолом гимнастёрки, надел обратно и посмотрел снова.

Под брезентом стояла тишина.

– Это вы рисовали?

– Я.

– Вот это что? – Он ткнул ногтем.

– Труба третьего двора. Ориентир.

– Почему труба, а не колодец?

– Колодец из-за плетня не отовсюду видать. А трубу видать всегда, с любой точки. И она подправлена сверху, кирпич подложен.

Северцев поднял глаза.

– Кем подправлена?

– Не знаю. Но не в прошлом веке. У остальных семи верх обколот, а у этой целый.

Он молчал секунды три.

– Дальше. Цифры сбоку что?

– Шаги от околицы. Свои. Я шаг на дороге мерил, у меня семьдесят пять сантиметров, ежели не спешить.

– А обведённое трижды?

– Шестьдесят четвёртый шаг. Там начинается пустота под настилом.

Северцев очень медленно опустил бумагу.

И повернулся к столу.

– Товарищи, – проговорил он. – Я вас три часа слушал по телефону, а тут стою десять минут. Так вот, чтоб не было недоразумений.

Он поднял обёртку двумя пальцами, как поднимают что-то хрупкое.

– Вот это – формуляр минного поля. С привязкой к двум постоянным ориентирам, с промером в шагах, с указанием обнаруженного по номерам и с отдельной отметкой на главном. Всё, что положено по наставлению, и ничего лишнего.

Он оглядел стол.

– Составлен красноармейцем. На обёртке от пшённого концентрата.

Полковник с планшетом кашлянул.

– Товарищ капитан, вы бы...

– Я бы, – согласился Северцев. – Я бы, товарищ полковник, очень бы хотел получить объяснение, почему в дивизионном сапёрном батальоне формуляры не ведутся, а на обёртке от концентрата – ведутся.

Он повернулся к Бабичеву.

– Лейтенант, у вас в роте так все делают?

Бабичев побагровел до ушей.

– Никак нет.

– А почему?

– Бумаги нет, товарищ капитан.

Северцев ничего на это не ответил.

Аккуратно сложил обёртку и убрал в планшет – к себе, насовсем.

Ту бумажку я потом видел ещё один раз в жизни, при обстоятельствах, о которых расскажу позже.

***

Работали двое суток.

Северцев с первого же слова запретил трогать настил.

– Сверху не пойдём, – объявил он на совещании, которое проходило уже без брезента и без полковника, в воронке на околице, при трёх слушателях. – Мы не знаем, на что оно поставлено. Может, на нажим. Может, на разгрузку. Может, на срок.

– На срок? – не понял Панкратов.

– На срок, старшина. Химический замедлитель. Ставят, уходят, а оно себе стоит и ждёт. Неделю, две, месяц.

– И сколько ждать может?

– По-разному. Я видел на два месяца. В трофейном сборнике писали про полгода, но сам не встречал и, честно скажу, не хотел бы.

Гриша тихо охнул.

– Значит, идём сбоку, – продолжал Северцев, будто и не слышал. – Погреб кирпичный, свод старый, дореволюционной работы, на извести. У всякого погреба есть вход. Найдите мне вход.

Вход нашли на второй час.

Со двора третьей избы, заваленный обгорелым срубом и присыпанный сверху землёй. Немцы не поленились сделать это так, чтобы выглядело естественно: венцы лежали ровно так, как падают венцы при пожаре.

Почти.

– Ерофей Ильич, – позвал я. – Гляньте на нижнее бревно.

Панкратов глянул.

– Пилено, – определил он.

– Пилено. А пожар пилой не работает.

Северцев подошёл, присел, потрогал спил ногтем и вдруг тихо, себе под нос, произнёс:

– Ах ты какой аккуратный. Ах ты умница.

– Товарищ капитан?

– Ничего, ничего. – Он поднялся. – Разбираем.

Завал разбирали сутки.

Разбирали руками, по одному бревну. Каждое обвязать верёвкой, отойти на тридцать метров, тянуть.

Северцев стоял в стороне и считал вслух.

Я сперва не понял зачем, а потом сообразил: он считал, чтобы люди не спешили. Ровный счёт со стороны задаёт темп надёжнее любого окрика, потому что на окрик человек огрызается, а под счёт подстраивается сам, не замечая.

– Ра-аз... два-а... три-и... Тянем.

Бревно ползло, кроша обугленную кору.

– Стоп. Осмотр.

Я подходил, смотрел, возвращался.

– Чисто.

– Следующее.

Дважды было не чисто.

Первый раз – проволочка под нижним венцом, привязанная к бревну так, что стронешь бревно – потянешь её.

Второй раз – то, чего я до этого не видел ни разу: тонкая пластинка под концом бревна, придавленная его весом.

Я лежал перед ней на животе, светил трофейным фонариком с синим стеклом и минуты две не мог сообразить, что вижу.

Северцев подполз, посмотрел и произнёс только:

– Ага.

– Что «ага», товарищ капитан?

– На разгрузку, Ковалёв. Покамест давит – молчит. Уберёшь груз – сработает.

Я вспомнил, как утром мы едва не потянули это самое бревно первым, потому что оно лежало удобнее всех и торчало концом наружу.

– Товарищ капитан.

– Ну?

– А вы почему его первым не велели тянуть?

Северцев поправил очки указательным пальцем.

– Я его не то чтобы не велел. Я вообще никогда не тяну то, что лежит удобно.

– Почему?

– Потому что удобное для нас с вами кладут. – Он пожал плечами. – Специально кладут, чтоб мы за него взялись. А неудобное – оно само так легло, ему до нас дела нет.

К вечеру вторых суток вход открыли.

Полукруглая кирпичная арка, забитая землёй по грудь. За ней темнота и холодный сквозняк, пахнущий погребом: сырой глиной, картофельной гнилью и ещё чем-то кислым и знакомым, чего я сперва не признал.

Потом признал.

Тол.

– Значит, так, – Северцев снял планшет и передал его Бабичеву. – Пойду я.

– Товарищ капитан, – подал голос я.

– Что такое?

– Со мной.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Ковалёв, вы сегодня восемнадцать часов на ногах.

– А вы двадцать два.

Северцев неожиданно улыбнулся.

Улыбка у него оказалась быстрая, смущённая, совсем не начальственная – будто его на чём-то поймали и ему стало неловко.

– Логично, – признал он. – Идёмте. Только уговор: вы там ничего не трогаете, вообще ничего, даже локтем. Вы там смотрите.

– А вы?

– А я тоже смотрю, – обронил он. – Я, Ковалёв, второй день ничего не трогаю. Я вообще предпочитаю сперва месяц смотреть, а потом минуту трогать, только мне месяца никогда не дают.

***

Спускались вдвоём.

Панкратов остался у входа с верёвкой, обвязанной вокруг моего пояса, и вид у него при этом был такой, что лучше бы он ругался вслух.

Погреб оказался большой.

Метров пятнадцать в длину, три с половиной в ширину, с кирпичным сводом – старая, хорошая работа. Свод держал, хотя изба над ним сгорела дотла.

И он был полон.

Ящики стояли рядами от пола до половины свода, по обе стороны от узкого прохода посередине. Штабель слева, штабель справа, между ними метр.

Северцев поднял «летучую мышь» повыше.

Свет пополз по доскам, по чёрным готическим буквам на боках, по выжженным клеймам с орлами.

– Господи боже, – проговорил капитан очень тихо.

Он редко поминал Бога. Раза три за всё время, что я его знал, и все три раза я запомнил.

Мы пошли по проходу – медленно, глядя под ноги и по сторонам. Я держал фонарик, он лампу.

– На пол смотрите, – обронил он и я кивнул.

Я смотрел на пол. Земляной, утоптанный, и по нему шла светлая полоса посередине – тропинка, натоптанная многими ногами за много ходок.

Носили долго. И носили спокойно, не торопясь.

На середине погреба Северцев остановился.

– Вот.

Я поднял голову.

Прямо над нами, в своде, между кирпичей были заведены доски – те самые плахи настила. Дорога проходила ровно тут. Я мысленно отсчитал шаги от околицы и понял, что стою под шестьдесят четвёртым.

– Товарищ капитан. А зачем они настил положили? Свод бы и так выдержал.

– Не выдержал бы, – качнул головой Северцев. – Свод рассчитан на телегу с сеном. А по дороге пойдут гаубицы, а гаубица – это две с половиной тонны на ось.

Он поднял лампу выше.

– Они его усилили. Понимаете? Они не просто дорогу заминировали. Они её починили и укрепили, чтобы она гарантированно выдержала полк – и провалилась ровно тогда, когда надо.

Я стоял под пятнадцатью шагами дороги, между двух штабелей, и чувствовал, как по спине идёт холодная полоса.

– Тут инженер работал, – выговорил я.

– Тут работал очень хороший инженер, – поправил Северцев.

Мы прошли погреб до конца и вернулись.

Ни проводов, ни ящика с механизмом, ничего, что бросалось бы в глаза.

– Ищем завтра, – решил капитан. – С людьми и при свете. Нынче только смотрим.

Он повернулся к выходу.

Я поднял фонарик – просто чтоб напоследок окинуть свод, – и луч скользнул по кирпичу над дальним штабелем.

– Стойте, товарищ капитан.

– Что такое?

– Свет сюда дайте. Вон туда, повыше и левее.

Северцев поднял лампу.

На кирпичах, на высоте человеческого роста, в дальнем углу, было написано.

Углём. Три строки. Буквы аккуратные, ровные, с наклоном, готические, выведенные не спеша – так пишет человек, которому некуда торопиться и который любит, чтоб получалось красиво.

Под тремя строками стояла дата и что-то вроде росчерка.

Мы стояли и смотрели.

– Вы по-немецки читаете? – спросил я.

– Плохо. А готический шрифт – совсем скверно. У меня в институте один семестр был, и тот я прогулял, о чём с тех жалею примерно каждый месяц.

– Что тут написано?

Он приблизил лампу почти вплотную, сощурился и стал водить пальцем по воздуху под строчками.

– Дата, – определил он. – Девятое марта сорок третьего.

– А выше?

Северцев молчал долго.

– Не разберу, – признался наконец. – Тут два слова, потом ещё что-то длинное. Второе слово, кажется... «цвайтен». Второй.

– Второй?

– Или «для второго». Не поручусь, Ковалёв. Я правда плохо читаю.

Я вытащил из кармана огрызок химического карандаша и третью обёртку – я к тому времени уже таскал бумагу всюду, как курильщик таскает спички.

И стал переписывать.

Буква за буквой, не понимая ни единой, просто срисовывая, как срисовывают орнамент с наличника: петельку за петелькой, наклон за наклоном, где толще, где тоньше.

Северцев держал лампу и не мешал.

Когда я дошёл до росчерка внизу, рука сама остановилась.

Росчерк был не подпись. Одна буква – большая, размашистая, с длинным хвостом, уходящим вниз и влево.

Латинская «H».

– Ковалёв, – обронил Северцев над моим плечом. – А зачем вы это переписываете? Мы всё равно не прочтём.

Я подул на бумагу, чтоб не смазался карандаш, и сложил её вчетверо.

– Затем, товарищ капитан, что человек, который такое строит, обязательно должен где-нибудь подписаться. Не может он не подписаться. Ему это нужнее, чем нам.

Северцев помолчал.

– Знаете, – проговорил он совсем другим голосом. – А ведь у меня в отделе лежит второй такой случай. Февральский, под Малоархангельском.

– И там тоже было написано?

– Не знаю, – обронил он. – Тогда никто не смотрел на свод.

***

Механизм нашли на третий день.

Не в погребе – в дороге. Северцев с самого начала твердил, что искать надо не там, где страшно, а там, где по уму.

Под настилом, между третьей и четвёртой плахой, лежали два устройства, соединённые с зарядом.

Вынимал их Северцев. Шесть часов.

Я стоял в двух шагах и подавал, что скажут, и это были самые длинные шесть часов в моей жизни, потому что помочь я ничем не мог.

Он всё время бормотал. Тихонько, себе под нос, вроде как разговаривая с тем, что у него под руками.

– Так... а вот так мы не будем... нет, не будем, и не проси... а вот здесь мы сперва поглядим... ага... ага, вот ты какой у нас... ну куда ж ты денешься...

В четыре пополудни он вылез из ямы, сел на край и свесил ноги.

– Всё.

Потом снял очки и очень долго тёр глаза кулаками, как ребёнок, которого разбудили среди ночи.

– Товарищ капитан. А на что оно было?

– На нажим, – отозвался он, не отнимая рук от лица. – На нажим, Ковалёв, и на большой нажим. Пехота бы прошла и не заметила. Обоз бы прошёл. Полуторка, я думаю, тоже прошла бы.

– А гаубица?

– А гаубица нет.

Он надел очки и посмотрел на меня.

– Вот вам и весь расчёт, – прибавил он. – Три недели тут ходили люди, и все живые. Потому что он ставил не на людей.

***

Разгружали погреб ещё двое суток.

Работала вся рота. Носили на руках, по одному ящику, цепочкой, с интервалом в двадцать шагов, и складывали в лощине за гребнем.

Носили молча.

Даже Хлыстов, который вообще не умел молчать больше пяти минут, за эти двое суток не произнёс, кажется, ни слова.

Северцев считал.

Он стоял с планшетом у самого выхода из погреба и ставил чёрточку за каждым ящиком. Ни разу не отлучился, ни разу никому не передал. Ел стоя, из котелка, который приносил ординарец, и жевал, не отрываясь от бумаги.

На вторые сутки к нему подошёл Гриша.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– А чего вы всё считаете-то?

Северцев поднял на него глаза.

– А как же не считать?

– Дык оно ж всё равно наше теперь. Чего его считать, ежели оно наше.

– Соловьёв, – Северцев поставил очередную чёрточку. – Вот вы сейчас сколько ящиков вынесли?

– Не знаю. Много.

– А ежели я вам скажу, что вы вынесли сорок один?

Гриша захлопал глазами.

– Дык вы ж не считали, сколько я!

– Считал. – Капитан перевернул лист и показал. – Вот, глядите: тут у меня по людям. Вы – сорок один. Юсупов – шестьдесят три, он по два берёт, я ему запрещал, а он всё равно. Хлыстов – тридцать восемь.

Гриша уставился в лист с полным изумлением.

– А зачем вам по людям-то?

– А затем, что через месяц кто-нибудь спросит, сколько людей и сколько времени нужно на такую работу. И я ему отвечу не «много», а «человек носит в среднем сорок ящиков за двое суток». И он мне поверит.

Он захлопнул планшет.

– Считать, Соловьёв, надо всегда. Особенно то, что считать никому не велено.

Когда закончили, Северцев подошёл к нам с Панкратовым, сел на землю и повернул к нам лист.

– Смотрите.

Я посмотрел на цифру внизу.

Потом посмотрел ещё раз.

Панкратов рядом крякнул.

– Товарищ капитан. Это ж...

– Да.

– Это ж не полк, товарищ капитан.

– Не полк, старшина. – Северцев говорил ровно, как зачитывают накладную. – Этого хватило бы на дивизию. Ежели бы колонна растянулась по дороге, а она бы растянулась, потому что дорога узкая и на ней не разъедешься.

Он аккуратно закрыл планшет и застегнул клапан.

– Я такого не видел, – прибавил он. – И, честно сказать, не слыхал, чтобы кто-нибудь видел.

***

Уезжал он на седьмой день.

Пожал руку Бабичеву, потом Панкратову, потом мне.

– Ковалёв.

– Я.

– Схему вашу забираю в отдел.

– Так точно.

– И вот ещё. – Он полез в планшет и достал тонкую пачку бумаги. Настоящей, белой, листов двадцать. – Держите.

– Товарищ капитан, да куда мне...

– Берите, берите, не ломайтесь. У меня в отделе есть, а у вас нету, вот и вся арифметика.

Он забрался в «виллис» и уже оттуда, придерживая очки, окликнул:

– Ковалёв. Вы понимаете, что он это делал не один раз?

– Про Малоархангельск помню.

– И про апрель запомните. Апрель, у соседей слева, на переправе. Там, правда, у него не вышло – паводок помешал, вода поднялась раньше, чем он рассчитывал.

Он постучал водителя по плечу.

– Ищите, Ковалёв. И записывайте. Всё записывайте, даже то, что вам покажется чепухой. Особенно то, что покажется чепухой.

«Виллис» тронулся, поднимая пыль.

Панкратов проводил его глазами и обронил:

– Ты понял, чего он тебе сказал?

– Понял.

– Ни хрена ты не понял. – Старшина полез за кисетом. – Он тебе, Ковалёв, работу дал. Не приказом дал, а так, через борт машины, чтоб никто не слыхал.

– Какую работу?

– А такую. – Он свернул самокрутку и лизнул край. – Теперь ты за этим человеком ходить будешь. Всю войну, покамест один из вас не кончится.