Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Орёл взяли пятого августа.

Мы вошли туда девятого, во второй половине дня, и я до сих пор помню, как это выглядело.

Города не было.

Я потом видел много разрушенных городов, и все они были разные, а этот запомнился тем, что в нём стояли лишь стены.

Улицы читались. Можно было идти по тротуару и понимать, что идёшь именно по нему, только за стенами ничего не было. Окна, за ними небо, а между ними пустота

И запах.

Про запах я писать не буду.

– Ерофей Ильич, – окликнул Фрол, оглядываясь. – А тут люди-то есть?

– Есть.

– Дык где?

– А ты гляди под ноги, – обронил Панкратов. – Гляди, где земля утоптана.

Фрол поглядел.

Между развалинами, вдоль бывших заборов, шли тропинки. Свежие, натоптанные, местами с брошенными на грязь досками.

И над одной из ям поднимался дымок.

– Живут, – заключил старшина. – В погребах живут. Они, брат, тут два года прожили и ещё поживут.

***

Работали мы в Орле девятнадцать суток.

Об этом надо рассказать отдельно, потому что это была совсем другая работа.

Тут не было полей и не было проходов. Тут были дома.

Мы ходили по кварталам, по одному зданию за раз, и в каждом здании надо было проверить всё: подвал, лестницы, печи, дымоходы, ниши под балками, кабельные вводы и то место за косяком, куда человек кладёт руку, входя в тёмную комнату.

За девятнадцать суток мой взвод, а с первого августа у меня был уже взвод и сержантская должность, проверил сорок одно здание.

Нашли в двадцати девяти.

Больше всего в школе, где немцы держали склад: девять штук, и все девять были поставлены со злобой, наспех, при отходе.

Но самое поганое было не в школе.

Самое поганое было в третьем квартале от вокзала, в жилом доме, куда уже вернулись люди.

Их было восемь семей.

Они вернулись двадцать четвёртого числа, до нас, потому что дом стоял целый и потому что это был их дом. Мы пришли двадцать девятого, и я велел всем выйти на улицу и сидеть там, покамест мы не кончим.

Они вышли.

Просидели на улице шесть часов, на узлах, под моросящим дождём. Старухи, бабы, детей человек пятнадцать.

Мы нашли две.

Одну в подвале, у самой лестницы. Вторую – в печной трубе на втором этаже, куда я полез потому, что труба была подправлена кирпичом, а я такое уже видел на хуторе.

Когда мы вышли, к нам подошла женщина лет сорока – старшая у них, судя по всему.

– Кончили, сынки?

– Кончили, мать. Заводите людей, только детей покамест на второй этаж не пускайте, там мусор.

Она постояла.

– А чего там было-то?

– Две штуки. Одну в подвале, одну в трубе.

Женщина поглядела на дом.

– В трубе, – повторила она. – А мы вчера её топить хотели. Дров не было, так и не затопили.

Она сказала это ровным голосом, без всякого выражения.

Потом повернулась и пошла к своим.

А через минуту вернулась и сунула мне в руку что-то тёплое, завёрнутое в тряпицу.

– Возьмите.

– Не надо, мать.

– Возьмите, – велела она. – Мне вам больше нечего.

Там была варёная картошка. Три штуки, ещё горячие.

Я их отдал Прохорову, а Прохоров разделил на всех, и каждому вышло по кусочку.

***

Взвод я принял первого августа.

Двадцать шесть человек – вдвое больше, чем отделение, и это оказалось совсем другое дело.

Отделением можно командовать голосом. Ты их всех видишь, ты со всеми в трёх шагах, и ежели кто делает не так – ты подходишь и правишь

А взвод не видно.

Взвод растянут на четыреста метров, и половину времени ты не знаешь, что там делается на правом фланге.

Первые три дня я мучился и пытался всюду успеть.

На четвёртый ко мне подошёл Панкратов.

– Ковалёв.

– Слушаю, Ерофей Ильич.

– Ты чего бегаешь?

– Проверяю.

– Ага, – обронил старшина. – И как, успеваешь?

– Не успеваю.

– И не успеешь, – он сел на ящик. – Ты, брат, взвод глазами не охватишь. Тут не глядеть надо, а другое.

– Что другое?

– А ты у себя в бумаге чего писал? – Панкратов поглядел на меня искоса. – Каждый номер делает своё и не делает чужого. Помнишь?

– Помню.

– Ну так и командиров у тебя три, – он загнул пальцы. – Гурьев, Прокудин и Митрохин из третьего. Вот ты им и дай по отделению и не лезь.

– А ежели они не так сделают?

– А ежели они не так сделают, – обронил старшина. – То это твоя вина, а не ихняя. Потому что ты их не выучил.

Он поднялся.

– Ты, Петя, теперь не работаешь. Ты теперь отвечаешь. Это, брат, разные ремёсла, и второму труднее выучиться.

Я поступил так, как он сказал и с пятого августа перестал бегать, а стал делать другое. Каждое утро я работал с командирами отделений. Примерно по полчаса. А ещё каждый вечер полчаса с ними же, где мы разбирали, что вышло, что не вышло, где встали.

Через неделю взвод пошёл ровнее, чем шло отделение.

А ещё через неделю я поймал себя на том, что впервые за всё лето не знаю, где именно в эту минуту находятся мои люди.

И что мне от этого не страшно.

***

Северцев приехал в Орёл двадцать восьмого августа.

Приехал сам, без вызова, и нашёл меня во дворе разбитой типографии, где мы в тот день работали.

– Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли.

Он был серый. Небритый – второй раз за всё время, что я его знал.

– Читайте.

Он протянул мне лист.

Машинопись, штабная бумага, аккуратный текст посередине.

«Двадцать шестого августа с. г. в г. Орёл по улице [название] произошёл взрыв в здании, занятом под общежитие рабочих железнодорожного узла. Здание разрушено полностью. Погибших – четырнадцать, раненых – двадцать три.

Здание было проверено сапёрным подразделением 14 августа с. г., признано безопасным, о чём составлен акт».

Я дочитал.

Потом прочёл ещё раз.

– Двенадцать суток, – обронил я.

– Двенадцать суток, – подтвердил Северцев.

– Кто проверял?

– Не ваши. Соседний батальон. Проверяли по всем правилам, я акт видел: подвал, чердак, лестницы, печи. Всё как положено.

– И ничего не нашли?

– И ничего не нашли. Потому что там нечего было находить четырнадцатого августа.

Он снял очки.

– Ковалёв, вы понимаете, что это?

– Понимаю.

– Скажите вслух.

Я поглядел на лист.

– Замедлитель, – обронил я. – Долгосрочный.

– Долгосрочный, – подтвердил капитан. – Я вчера всю ночь сидел с трофейным сборником. Есть такая конструкция, химическая, у нас про неё писали в мае. Предельный срок – до шести месяцев.

– Шести? – не поверил я словам собеседника.

– Шести, – холодно кивнул Северцев.

Мы помолчали.

– Товарищ капитан. А когда его поставили?

– Не знаю, – Северцев надел очки. – Может, в июле, при отходе. А может, и раньше.

– А ежели раньше?

– А ежели раньше, – ответил он. – То оно у нас теперь до зимы будет подрываться. Раз в две недели где-нибудь.

Он поглядел на разбитую типографию.

– Я вам, Ковалёв, в июле сказал: чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. Вот вам четвёртый.

– Четырнадцать человек.

– Четырнадцать человек и двадцать три раненых, – подтвердил Северцев. – И теперь меня послушают.

***

Совещание собрали тридцатого, в единственном уцелевшем здании на площади.

Народу было человек тридцать. Инженерные части трёх армий, комендатура, железнодорожники, представитель штаба фронта.

Докладывал подполковник из инженерного управления.

Я сидел в третьем ряду, у стены, потому что Северцев меня привёл и посадил, и на меня никто не обращал внимания – сержант и сержант.

Подполковник говорил двадцать минут.

Смысл был такой: город проверен, объекты приняты по актам, произошедшее двадцать шестого числа – тяжёлый случай, требующий выяснения обстоятельств и установления виновных в некачественной проверке.

Северцев поднялся.

– Разрешите.

– Говорите, капитан.

– Виновных в некачественной проверке нет, – обронил он. – Проверка была качественная. Я акт читал.

По залу прошло движение.

– А что тогда?

– А то, товарищ подполковник, что мы не то проверяем.

Северцев вышел вперёд.

– Мы проверяем здания. А надо проверять сроки.

И он говорил минут десять – про долгосрочные замедлители, про шесть месяцев, про то, что акт, подписанный четырнадцатого августа, ничего не говорит о том, что будет пятнадцатого сентября.

Его слушали.

И, надо отдать им должное, слушали внимательно.

– Что вы предлагаете? – спросил подполковник, когда он кончил.

– Три вещи, – Северцев поднял руку с тремя пальцами. – Первое: повторная проверка всех занятых зданий, с интервалом в месяц, до весны.

– Это невозможно. У меня людей нет.

– Знаю. Второе: составить перечень зданий по степени опасности и проверять по нему, а не подряд.

– По какому признаку?

– Вот тут я передам слово, – обронил Северцев. – Товарищ подполковник, разрешите доложить сержанту Ковалёву. Он у нас составил такой перечень.

Тридцать человек обернулись.

Я поднялся.

И вот тут – я это помню совершенно отчётливо, у меня в первый раз за всё лето по-настоящему пересохло во рту.

Не на минном поле. Не под пулемётом. А тут, в комнате, перед тридцатью старшими офицерами.

– Разрешите доложить.

– Докладывайте.

Я вышел вперёд.

– Признаков четыре, – начал я. – Первый: уцелевшая крыша.

– Поясните.

– В квартале, где крыш нет, целая крыша означает, что по этому зданию не работала артиллерия. А не работала потому, что его никто не занимал. А не занимал потому, что немцы ушли из него раньше и без боя.

Подполковник переглянулся с кем-то в первом ряду.

– Дальше.

– Второй: удобство. Он ставит не в дом, а в помещение, которое будет использовано. Не в любую комнату, а в ту, куда войдёт связь, штаб, госпиталь или люди.

– Как это определить заранее?

– Пройти по зданию и спросить себя: куда бы я тут поставил коммутатор? Вот туда он и положил.

По залу прошёл смешок – не злой.

– Третий: он всегда даёт найти. Ежели в здании найдено одно, и найдено легко, – считать здание непроверенным.

– А четвёртый?

Я помолчал.

– Четвёртый – считать, – произнес я. – Он работает тройками. Ежели в здании нашли количество, которое не делится на три, – там есть ещё.

Наступила тишина.

– Это откуда? – спросил подполковник.

– Из наблюдения, товарищ подполковник. Я проверил на сорока одном здании. Совпало в тридцати восьми.

Он поглядел на Северцева.

Тот кивнул.

– Сержант, – произнес подполковник. – Вы это записали?

– Так точно, товарищ подполковник. У меня в тетради, с датами и по каждому зданию отдельно.

– Давайте сюда.

Я отдал.

Он полистал её при всех минуты три, а потом закрыл и положил перед собой.

– Товарищ капитан, – окликнул он Северцева. – Оформите это как приложение к моей записке. И вот что: перепечатайте на машинке. С фамилией автора.

– Есть, – отозвался Северцев.

После совещания ко мне подошёл человек, которого я не знал.

Немолодой, в шинели без знаков различия, с портфелем – из тех, кого в армии зовут «представитель» и про кого никто толком не понимает, откуда он.

– Сержант Ковалёв?

– Так точно.

– Ваша тетрадь у подполковника осталась.

– Так точно.

– Я её прочёл, – произнес он. – Вы там пишете, что он работает тройками.

– Так точно.

– А почему? – задал собеседник логичный вопрос.

Я растерялся.

– Не знаю, товарищ...

– Неважно, – отмахнулся он. – Я вас спрашиваю: вы думали, почему тройками?

– Думал. Не додумался.

– И правильно, что не додумались, – кивнул он. – Потому что это не его выдумка. Это у них в наставлении так.

Он открыл портфель и достал книжечку – серую, потрёпанную, с готическим шрифтом на обложке.

– Немецкое наставление по устройству заграждений, тридцать девятый год. Трофейное, переводили в прошлом году. Там сказано: заграждение устраивается группами по три, поскольку одиночный заряд может быть обнаружен случайно, два заряда указывают на систему, а три обеспечивают поражение при любом порядке движения.

Я стоял и слушал.

– То есть, – выговорил я. – Он просто работает по своему уставу?

– Просто работает по своему уставу, – подтвердил представитель и закрыл портфель. – Вот вам, сержант, и весь ваш гений. Вы за ним три месяца ходили и вычислили по следам то, что у них напечатано на двадцать восьмой странице.

Он поглядел на меня без всякой насмешки.

– Не расстраивайтесь. Вы всё равно молодец: вы это вывели сами, из земли, а не из книжки. Только я вам советую книжку тоже прочесть.

– А где её взять?

– Я вам оставлю свою, – произнес он. – У меня в отделе есть вторая.

Он вытащил её и протянул.

– И вот что, сержант, на будущее. Ежели вы хотите понимать противника, учите не его самого. Учите то, чему его учили.

Я взял книжечку.

И весь тот вечер её листал, хотя не понимал ни слова, – просто глядел на схемы.

А потом, уже в сентябре, отдал Прохорову, чтоб он выпросил в отделе перевод.

***

Приказ пришёл третьего сентября.

Зотов зачитал его сам, у себя, без построения.

«...откомандировать в распоряжение командира формируемой штурмовой инженерно-сапёрной бригады...»

Он сложил бумагу и поглядел на меня.

– Ну вот, – произнес он. – Дослужился.

– Товарищ майор.

– Молчи. Я тебе сейчас скажу, а ты слушай.

Он встал.

– Ты пришёл ко мне в мае. В мае у меня было двести восемьдесят человек. За июнь я похоронил тридцать. За июль – двадцать три, из них девятнадцать за пять дней боёв, это война, это я не считаю.

Он прошёлся по избе.

– За август – четверых.

Он остановился.

– Четверых, Ковалёв. При том, что мы шли вперёд, снимали чужое и работали больше, чем в июне.

Он протянул руку.

– Спасибо, – произнес он и мы обменялись крепким рукопожатием.

***

Взвод я сдал Гурьеву.

Сдавали мы его вечером второго сентября, и это заняло часа четыре, потому что кроме людей я сдавал ему бумаги.

Сорок один формуляр за август. Тетрадь Прохорова, переписанную набело. Список учебных полей с описанием, как что заложено. И отдельно – список зданий в Орле, которые мы проверили, с указанием даты проверки.

– Иваныч, вот это самое главное.

– Список зданий?

– Даты.

Гурьев поглядел на лист.

– Ковалёв, ты чего от меня хочешь?

– Через месяц пройти их заново.

– Дык мы ж их проверили!

– Иваныч, – я сел напротив. – Двадцать шестого августа взорвался дом, который проверили четырнадцатого. Двенадцать суток.

Он помолчал.

– И чего, теперь всё лето ходить по одним и тем же?

– Всю зиму.

– А ежели ничего не найдём?

– Значит, ничего не найдём, – произнес я. – И это будет самая лучшая работа, какую ты в жизни сделаешь. Просто её никто не заметит.

Гурьев поскрёб щетину.

– Складно, – заключил он. – Ты, Ковалёв, поганую привычку завёл: всё у тебя выходит так, что не поспоришь.

Он взял список и убрал за пазуху.

– Ладно. Буду ходить, – произнес он и тяжело вздохнул.

***

Прощался я два дня.

С Прокудиным вышло коротко.

Он обнял меня, ткнулся усами в щёку и выговорил:

– Ну, товарищ старший сержант.

А потом полез за пазуху и достал ту самую коробку – учебную, пустую, которую он в июне выкопал из кострища и с тех пор таскал в вещмешке.

– Возьмите.

– Иван Гаврилыч, ты чего? Ты ж её домой хотел.

– Домой я другую возьму, – ответил он. – Я себе ещё выкопаю, у меня их теперь двадцать штук в карьере лежит, я их наизусть знаю.

Он сунул её мне в руки.

– А эту вы возьмите. Вы её на новом месте положите куда-нибудь в песок и людей поучите. Только под кострище кладите, слышите? Обязательно под кострище.

– Почему под кострище?

– А потому, – заключил печник. – Что туда никто не полезет. И покамест человек туда не полезет – он не сапёр, а так, с щупом ходит.

И заплакал. А затем просто ушёл, не оглядываясь.

Тагир Юсупов пожал мне руку и обронил:

– Хорошо, будет сделано.

Больше ничего.

А через час вернулся и сунул мне в вещмешок кусок сала, завёрнутый в чистую тряпицу – где он его взял, я так и не выяснил.

Прохоров уезжал раньше меня.

Его затребовал Северцев – к себе в отдел, на должность чертёжника с перспективой направления на курсы.

Он пришёл прощаться с тетрадью под мышкой.

– Товарищ старший сержант.

– Миша, брось.

– Не могу, – он переложил тетрадь под другую руку. – Я так привык.

Он потоптался.

– Я вам вот чего хотел. Я тут посчитал.

– Опять?

– Опять, – он поправил очки. – С двадцать первого июня по первое сентября. По батальону.

Он открыл тетрадь и показал. Внизу страницы стояла одна строчка, подчёркнутая двумя линиями.

Я прочёл её и вернул тетрадь.

За июнь по батальону – сорок один выбывший.

За июль – двадцать три.

За август – четыре.

– Миша, – я посмотрел собеседнику в глаза.

– А?

– Ты понимаешь, что тут написано? – прямо спросил я Прохорова.

Он поправил очки.

– Понимаю, – ответил собеседник. – Тут написано, что живых стало больше.

– Правильно.

– Только я, товарищ старший сержант, вот чего боюсь.

– Чего?

– Что через полгода эти цифры кто-нибудь поглядит и решит, что так и было, – он закрыл тетрадь. – Что оно само собой сделалось.

– Пусть решит, – честно ответил я.

– Дык обидно же! – возразил мне Прохоров.

– Миша, – я поглядел на него. – Ежели через полгода кто-то поглядит на четыре человека за месяц и решит, что это норма, то это и будет норма. И тогда мы всё сделали правильно.

Он подумал.

– Всё равно обидно, – заключил он.

– Всё равно обидно, – согласился я. – Не бросай считать, – добавил я и хлопнул парня по плечу.

***

С Хлыстовым мы простились у полуторки.

Он пришёл, постоял, поскрёб ногтями щетину.

– Ковалёв, ты его найдёшь?

– Не знаю, Витя. Может, а может он меня раньше.

– А ежели найдёшь, ты мне отпиши, – велел он. – Я к тебе приеду. Мне, знаешь, всё равно куда.

– Витя, ты в другой части будешь.

– А я найду, – произнес Хлыстов. – Ты, главное, отпиши.

***

Крутов нашёл меня утром четвёртого.

– Ковалёв.

– Товарищ старший лейтенант.

Он оглядел меня – вещмешок, скатку, старшинские лычки, медаль.

– Обжились.

– Обжился, – кивнул я,

– Ваш перевод, – он полез в планшет и достал лист. – Две строки, из подвала на Кладбищенской. Делали в разведотделе, вчера.

Я взял.

– Ещё одна?

– Ещё одна, – подтвердил он. – Нашли двадцать девятого, при повторной проверке. Заряд сняли, никто не пострадал.

Я развернул.

Машинопись, две строки посередине листа.

«Кроту.

Здесь вы успели».

Я перечитал трижды.

– Товарищ старший лейтенант. Что такое «крот»?

– Мaulwurf, – обронил Крутов. – Крот. Так они вас называют.

– Меня?

– Не вас лично, – он поправил ремень. – Того, кто у нас появился. Они не знают, кто вы, и, судя по всему, считают, что вас несколько.

Я стоял и глядел на лист.

– А почему крот?

– А вот это, Ковалёв, я вам объяснить не берусь, – покачал головой особист. – Я по-немецки читаю, а по-немецки думать не умею.

Он помолчал.

– Хотя, ежели хотите моё мнение...

– Хочу.

– Крот работает под землёй и вслепую, – проговорил Крутов. – Медленно. И не ошибается. И, между прочим, единственный, кто слышит, что делается под дорогой.

Я сложил лист вчетверо.

– Товарищ старший лейтенант.

– Что?

– А папка? – прямо спросил я.

Крутов поглядел на меня.

– Папка на месте, – спокойно ответил он. – Я вам обещал: после войны. Я слова не меняю.

– А ежели вас переведут?

– Тогда она поедет со мной, – ответил он и усмехнулся – коротко, одной стороной рта, как всегда.

– Ковалёв, вы, ежели вам станет одиноко, вспомните, что где-то есть человек, который на вас завёл папку и не может её закрыть.

– Товарищ старший лейтенант.

– Что ещё?

– А вы сами-то куда? – спросил я, смотря на собеседника, которого возможно, я видел в последний раз.

Крутов удивился.

– Я? Я тут остаюсь.

– А ежели батальон переведут?

– Батальон переведут, и я с ним, – оОн поправил ремень. – Ковалёв, вы у меня первый человек за два года, кто спросил, куда я денусь.

– Извините.

– Не извиняйтесь, это не упрёк, – он помолчал. – Просто у меня должность такая, что про меня не спрашивают. Про меня думают.

Он поглядел куда-то вдоль улицы.

– Я вам, между прочим, соврал в июле.

– В чём?

– Я вам сказал, что у меня две версии насчёт вас, – Крутов усмехнулся. – А у меня их было четыре. И три я к августу отбросил.

– А четвёртая?

– А четвёртая мне не нравится, и я вам её не скажу.

– Вы это тоже уже говорили.

– И скажу ещё раз, – кивнул особист. – Идите, Ковалёв. И вот вам совет напоследок, от человека, который вас два месяца изучал.

– Слушаю.

– Не старайтесь быть понятным, – велел он. – У вас всё равно не выйдет. А вот быть полезным у вас выходит очень хорошо, и на этом вы дальше и держитесь.

Он подал руку.

– Идите. Вас ждут.

***

Панкратов стоял у дороги.

Он не пошёл к машине – остался стоять метрах в тридцати, у обочины, в своей нелепой ушанке, которую так и не сменил на пилотку.

Я подошёл.

Мы постояли.

– Ну, – обронил он.

– Ну.

– Ты там это... ты не выпендривайся сразу-то.

– Не буду.

– Будешь, – заключил Панкратов. – Ты всегда будешь.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

– Петя.

– А?

– Я тебя тогда, в июне, спросил: откуда ты знаешь.

– Помню.

– Я тебя больше не спрошу.

Он повернулся ко мне.

– Я тебе другое скажу. Мне пятьдесят второй год. Я на Днепрострое скалу рвал, я на финской воевал, я под Черниговом мосты валил.

Он снял ушанку и потёр лысину.

– И я за всю жизнь не видал, чтоб кто-нибудь придумал, как сделать так, чтоб дурак не убился. Все придумывают, как самому не убиться. А ты – как другим.

Он надел ушанку.

– Иди.

Я пошёл.

На пятом шаге он окликнул.

– Ковалёв!

Я обернулся.

– Гришку помни, – велел старшина. – Только не так, как ты его помнишь. По-другому.

– Как по-другому?

Панкратов не ответил.

Он повернулся и пошёл к деревне.

Я поглядел ему вслед – приземистому, кряжистому, в ушанке посреди сентября и хотел было окликнуть.

И не окликнул.

Больше в этой жизни я его не видел.

***

Письмо от Нюры я прочёл уже в кузове, на выезде из города.

Оно шло три недели и было третьим.

«Здравствуй дорогой брат Петя.

Получили твои два письма. Мама плакала но по хорошему.

Петя ты пиши как есть если что не так. Мы не маленькие.

Мама у окна больше не сидит. Она теперь ложится и спит. Я проверяла три ночи подряд, спит.

Петя береги себя пожалуйста. Ты у нас один.

Твоя сестра Анна Ковалёва».

Я сложил письмо и сунул в карман гимнастёрки, к фотографии.

И вот тут, в кузове полуторки, на выезде из разбитого города, со мной случилась одна вещь, которую я тогда не понял, а понял намного позже.

Я достал фотографию.

Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами, смотрит в объектив с натужной серьёзностью.

Я глядел на неё, наверное, минуту.

И поймал себя на том, что думаю о ней не как о сестре Петьки Ковалёва.

А просто как о сестре.

Про то, что ей пятнадцать и она работает на прополке. Что у неё трудодни. Что она три ночи проверяла, спит ли мать. Что она пишет «мы не маленькие» и что это неправда, потому что она как раз маленькая.

Я убрал фотографию обратно и застегнул карман.

Обманывал я их или нет вопрос, на который я за всю оставшуюся жизнь ответа не нашёл.

Но с того дня я писал им каждый месяц. И ни разу не пропустил.

***

Полуторка выехала на северную окраину и встала у переезда.

Через переезд шёл эшелон – длинный, на запад, с платформами, и на платформах под брезентом стояло что-то большое.

Я сидел на ящике в кузове, свесив ноги, и от нечего делать достал свою тетрадь.

Она была тонкая, в клеёнчатой обложке, и с одного конца в ней было записано, чего делать нельзя, – двадцать три пункта, и почти под каждым фамилия.

А с другого конца было про него.

Двенадцать записей.

«Не ставит на дороге. Ставит по обочинам.

Никогда не даёт найти меньше, чем нужно для успокоения.

Работает тройками.

Уважает медленную работу. Значит, будет ставить против медленной.

Ставит не там, где будет бой, а там, где после боя пойдут тылы.

Считает не на дни. Считает на сезон.

Чего он не делает никогда: не врёт».

Я перевернул на чистый лист и достал сложенный вчетверо перевод.

Развернул.

«Кроту.

Здесь вы успели».

Взял карандаш и стал переписывать в тетрадь – аккуратно, печатными буквами, с датой и с указанием места.

И, дописав, приписал ниже сам:

«3 сентября. Он написал „здесь“.

Стало быть, есть места, где я не успел».

Я закрыл тетрадь.

Дорога шла на север, к Брянску, и по ней навстречу нам тянулись подводы с эвакуируемыми, и шли пешие, и один раз обогнала санитарная колонна.

Мне было девятнадцать лет по документам и тридцать четыре по совести. Я был старшим сержантом, командиром взвода, имел медаль и одну зарубку, о которой не знал никто, кроме матери в Курской области.

Я ехал в часть, о которой знал ровно две вещи.

Первая: она называется штурмовой инженерно-сапёрной бригадой резерва Главного командования.

Вторая: там выдают стальные нагрудники.

Про то, что в этой части всё, чему я научился за лето, придётся выбросить и придумывать заново, мне никто не сказал.

Да я бы и не поверил.

И только когда полуторка тронулась и переезд остался позади, я вдруг сообразил, что Орёл – не последний.

Что северо-западнее Орла есть Брянск. А за Брянском – Гомель, Бобруйск, Минск.

И что человек, который считает на сезон, ездит по этой дороге впереди меня.

Я достал тетрадь обратно и приписал тринадцатую запись.

«Он идёт на запад. Я иду за ним».

Полуторка набрала ход, и Орёл окончательно скрылся за поворотом.