Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Наша артиллерия работала полчаса.

Потом разом смолкла, и наступила такая тишина, что заложило уши сильнее, чем от грохота.

Мы сидели на дне траншеи и слушали её минуты три.

– Кончилось? – шёпотом спросил Гриша.

– Кончилось. А дальше не от нас с тобой зависит.

Прокудин отряхнул с колен землю, поглядел на восток, где небо уже начинало сереть, и обронил:

– Дальше, ребята, они пойдут.

– Дык мы ж их накрыли! – не поверил Фрол.

– Кого-нибудь накрыли, – согласился печник. – А ты прикинь: их там на трёх километрах цельная армия стоит. Ну, положим, тыщу мы убили. Ну две. А их сколько?

Фрол посчитал что-то на пальцах и посчитать не смог.

– Много, – заключил он.

– Вот и я про то.

***

В четыре тридцать началось то же самое, только наоборот.

Про это писать труднее всего, и я, пожалуй, не буду подробно.

Скажу так.

Когда работает твоя артиллерия – это гром. Ты сидишь и слушаешь, и тебе даже как-то приятно, будто это твоя сила пошла в дело. Когда работает чужая – это не гром.

Это когда тебя, лично тебя, берут двумя руками и трясут в железном ящике, а ты в этом ящике ничего не решаешь и ничем не можешь помочь ни себе, ни другим.

Траншея жила.

Она дышала. С бруствера сыпалось непрерывно, накат над ячейкой скрипел и ходил ходуном, дважды сверху обвалило так, что нас засыпало до пояса, и мы отгребались руками, потому что лопату было не поднять.

Тагир держал Гришу.

Он просто взял его в обхват, прижал к себе и держал, как держат ребёнка. Гриша сперва бился, потом обмяк и лежал у него на груди, а Тагир смотрел в стенку и молчал.

Прокудин молился.

Я разобрал только «Отче наш» и «помилуй нас», остальное он бормотал невнятно, и это очень мешало, потому что от этого и самому хотелось молиться.

Прохоров сидел с открытыми глазами и не мигал.

Ливенские лежали ничком, накрыв головы руками, все трое одинаково.

Я держался за одну мысль – у меня восемь человек и я командир.

Это, кстати, лучшее лекарство от страха, какое я знал. Не мужество, не долг, не Родина – а простое сознание, что за тебя никто не сделает и что ежели ты сейчас развалишься, то развалятся все.

Я по очереди подползал к каждому и трогал за плечо.

Ничего не говорил – говорить было бессмысленно, всё равно не слышно. Просто трогал за плечо, чтоб человек понял: он не один, его видят, о нём помнят.

К пятому я обнаружил, что мне стало почти не страшно.

***

В шесть двадцать немцы пошли.

Мы этого не видели – сапёров держали в отсечной, во второй линии, метрах в восьмистах от переднего края.

Мы услышали.

Артиллерия ушла вперёд, за наш передний край, и вместо неё пришёл другой звук: пулемёты. Много. Наши и не наши вперемешку, длинными и короткими, и в этот шум вплетались хлопки и отдельные пушечные выстрелы – резкие, звонкие, совсем не как гаубица.

– Танки, – обронил Панкратов.

Он поднялся, отряхнулся и стал стряхивать землю с ушанки, которую носил в июле и которую с него никто не мог снять третий год.

– Собирай людей, – велел он мне. – Сейчас нас позовут.

– Откуда знаете?

– А оттуда, что нас завсегда зовут, – он нахлобучил ушанку. – Как танки пошли – так и вспоминают, что у них сапёры есть.

А покамест звали, была ещё одна вещь, про которую надо рассказать.

В половине седьмого обстрел сместился вперёд, и стало можно говорить.

И первое, что сделал Прокудин – вылез из-под шинели, которой накрывался, оглядел всех по очереди и сказал:

– Ну, ребята. Все тут?

– Все, – отозвался Фрол сипло.

– Кузьма, Фрол – вы где там?

– Тут мы оба, Гаврилыч, за тобой сидим.

– Степан?

Степан отозвался не сразу – он сидел, зажав уши ладонями, и разжал их только со второго оклика.

– Тут я. Оглох малость.

– Юсупов?

Тагир поднял руку, не открывая глаз.

Печник пересчитал нас глазами ещё раз, будто не поверил, и только потом полез за кисетом.

– Гаврилыч, – окликнул Гриша. – А ты чего пересчитываешь? Мы ж тут все рядом.

– А того, – ответил Прокудин, скручивая самокрутку трясущимися пальцами. – Что я в сорок первом под Орлом так же сидел. И там нас в яме девять человек было. И как кончилось, я вылез и говорю: ну, ребята. А мне отвечают четверо.

Он лизнул край бумажки.

– С тех и считаю. Каждый раз.

Никто ничего не ответил.

А я в тот момент подумал, что за месяц не спросил ни у кого из них, где они были в сорок первом.

***

Позвали через двадцать минут.

Прибежал посыльный – весь белый, с ссадиной через полщеки, – и заорал в траншею:

– Первый взвод! К дороге! Бегом!

У дороги стояли две полуторки.

Возле них – Бабичев без пилотки, с забинтованной левой кистью, и незнакомый капитан из штаба батальона.

Бабичев кричал, потому что говорить было нельзя, не слышно:

– Слушать! Формируется подвижный отряд заграждения! Три отделения! Задача – по вызову выдвигаться в район прорыва и минировать перед танками! Мины в кузове! Старший – старшина Панкратов!

Кто-то из строя спросил, что значит «перед танками».

Бабичев поглядел на него.

– Это значит, – ответил он, – что ставить будем не ночью и не по шнуру.

Витюха оказался рядом со мной в строю и толкнул локтем.

– Ковалёв.

– Ну?

– Ты знаешь, чего такое «минировать перед танками»?

– Догадываюсь.

– Не догадываешься, – он сплюнул. – Я это в мае под Малоархангельском видал, издали. Оно так: танк идёт, а ты у него на пути ставишь. Он тебя видит, ты его видишь. И вся хитрость в том, чтоб ты успел поставить и отползти раньше, чем он до тебя доедет.

– А ежели не успеешь?

– А ежели не успеешь – тебя переедут, – обронил Витюха буднично. – Оно, знаешь, не больно. Оно быстро.

Он помолчал.

– Ты, ежели чего, Соловьёва-то не бери.

– Возьму.

– Дык он же мальчишка!

– Он лучший, кто у меня есть.

Хлыстов пожевал губами.

– Ну, тебе виднее, – заключил он. – Ты только это... ты его вперёд себя не пускай.

Мы грузились восемь минут.

Ящики в кузов, щупы, лопаты, две кошки, моток шнура. Прохоров залез последним, прижимая свою тетрадь к груди обеими руками, – и я вдруг рассвирепел.

– Прохоров! Тетрадь оставь!

– Товарищ командир отделения...

– Оставь, я сказал! Отдай Матвею Кузьмичу на кухню, пусть в котёл спрячет!

– Дык она ж...

– Миша, – я взял его за плечо. – Ежели тебя сегодня зацепит, она с тобой пропадёт. А ежели она останется – по ней ещё десять лет работать будут.

Он побледнел, кивнул и побежал.

Вернулся через три минуты, уже без тетради, и всю дорогу сидел, вцепившись в борт, и глядел в одну точку.

Панкратов рядом обронил:

– Правильно.

– Что правильно?

– Что отобрал. Ему нынче не до бумажки будет.

***

Первый вызов пришёл в восемь.

Полуторка шла по разбитой полевой дороге, и я стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел вперёд.

То, что я видел, не укладывалось в голове.

Слева, километрах в двух, горела деревня. Не дома – вся деревня, целиком, чёрным столбом до самого неба, и столб этот не рассеивался, а стоял.

Над нами, довольно низко, шли самолёты. Много. Шли на восток спокойно, строем, и я сперва подумал, что наши, а потом разглядел жёлтые концы плоскостей.

Впереди, за гребнем, било и било.

И по обочинам, навстречу нам, шли люди.

Немного – не толпа, не бегство. Шли по одному и по двое. Раненые, перевязанные чем попало. Один без гимнастёрки, в одной нижней рубахе, вёл под руку другого. Кто-то сидел у обочины и просто сидел, глядя себе под ноги.

Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго – не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.

– Слышь! – заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. – Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём – заберём!

Боец не обернулся.

– Дык он же не дотащит! – Фрол повернулся к нам. – Тут до санбата шесть вёрст!

– Дотащит, – обронил Прокудин, не глядя.

– Дык шесть вёрст!

– Дотащит, – повторил печник. – Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт – так всё одно донесёт, только уж не в санбат.

Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.

– Гриша.

– А? Чего?

– Ты на них не смотри, слышишь.

– А куда смотреть?

– На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.

Он кивнул.

Через минуту спросил:

– Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.

– Держат.

Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал – ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.

Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».

Остановились у балки, за низким гребнем.

Дальше дороги не было – дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.

Из балки вылез майор – не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.

– Сапёры?

– Сапёры, – отозвался Панкратов. – Отряд заграждения.

– Слава те господи, – выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. – Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.

Он потащил его на гребень.

Мы полезли за ними – я, Хлыстов, Гурьев.

С гребня было видно.

Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней – наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.

А в ложбине стояли танки.

Стояли – не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.

– Стоят? – переспросил Панкратов.

– На минах встали, – отозвался майор. – На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.

– Так и хорошо!

– Хорошо, – согласился майор. – Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.

Он показал.

Левее, где ложбина сужалась, шла тропа – старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.

Танк по ней шёл.

Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.

– Пройдёт, – обронил майор. – Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового – два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.

Панкратов смотрел на межу.

– Далеко, – обронил он.

– Четыреста метров, – отозвался майор. – По открытому.

– Простреливается?

– Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.

Старшина повернулся ко мне.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.

– Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.

– Хватит двадцати.

– Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.

– Кого возьмёшь?

Я оглянулся.

Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.

Я очень хорошо помню эту секунду.

Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.

В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.

– Юсупов, – выговорил я. – Соловьёв. Прокудин.

Они встали.

Все трое – одновременно, без единого слова.

– Гаврилыч – старший над переноской. Тагир – тащишь два ящика. Гриша – со мной.

– А я? – подал голос Прохоров.

– Ты остаёшься.

– Товарищ командир отделения!..

– Прохоров.

– Я не трус! – выпалил он, и очки у него съехали набок. – Вы меня из-за очков не берёте, да? Я и в очках всё вижу, я стреляю хорошо, у меня в школе значок!

Ливенские отвернулись, чтоб не смотреть.

– Миша, – обронил я. – Ты остаёшься и запоминаешь всё, что увидишь. Каждую цифру. Сколько мы шли, за сколько поставили, где встал танк.

– Зачем?

– Затем, что вечером ты это запишешь. И через месяц кто-нибудь по твоей записи сделает так же и не помрёт.

Он замолчал.

Поправил очки.

– Понял, – выговорил он тихо. – Я запомню.

Тогда я думал, что оставляю его, потому что он в очках и слабый.

Я до сих пор не знаю, правда ли это было так.

***

Перед выходом Панкратов отвёл меня в сторону.

– Петя.

– Слушаю, Ерофей Ильич.

– Ты вот чего запомни, покамест не пошёл, – он говорил быстро, вполголоса, и это было на него не похоже. – Танк – он не человек. Он тебя не видит.

– Как не видит?

– А так. Механик глядит в щель, у него обзор – вот такой, – старшина показал двумя ладонями. – Он дорогу видит, а тебя в траве не видит, покамест ты не встал. Ты, ежели лежишь, – ты для него кочка.

– А командир?

– Командир в башне и глядит вдаль, ему до тебя дела нет, – Панкратов оглянулся на гребень. – Так вот. Ты от него не бегай. Бегущего они видят и стреляют. Ты лежи и жди, покамест он мимо пройдёт.

– Мимо не пройдёт, я на его пути ставить буду.

– А ты ставь и отползай в сторону. Не назад, а в сторону, поперёк. Он вперёд едет, а не вбок.

Он вдруг взял меня за плечо.

– И ещё. Ежели он на твою мину сядет – не подымайся глядеть. Никогда. Из него люди полезут, а у них автоматы.

– Понял.

– Ни хрена ты не понял! Повтори!

Я повторил.

Он выслушал, кивнул и отпустил моё плечо.

– Иди, – обронил он. – И это... Соловьёва береги.

Второй раз за десять минут мне сказали одно и то же двое разных людей.

***

Ползли двадцать минут.

Ползли не прямо, а вдоль гребня, потом по промоине, потом снова открытым, и на открытом нас заметили.

Заметили не танкисты – пехота, сопровождающая. Она шла за танками и залегла в ложбине, и оттуда по нам ударили из пулемёта.

Первая очередь прошла высоко.

Вторая – по земле, метрах в десяти впереди, и я успел увидеть, как от сухой земли отскакивают маленькие серые фонтанчики.

– Ложись! Не двигаться!

Мы лежали.

Пулемёт погулял по гребню, потерял нас и ушёл вправо.

– Гаврилыч!

– Тут я, – донеслось сзади. – Живой.

– Ящики целые?

– Целые. Я на них лёг.

– Дальше по одному. Двадцать метров интервал. Гриша – за мной.

До межи мы добрались в девять двадцать.

Танк был в двухстах метрах правее и продолжал ползти. Медленно, вслепую, но ползти.

Я лёг на межу и посмотрел вдоль неё.

Узкая. Метра три с половиной. Слева промоина, справа старая борозда, заросшая полынью.

Место было идеальное. Просто идеальное. Немец шёл в бутылочное горло и не мог из него выйти.

– Тагир!

Он подполз, волоча оба ящика по земле – по одному в каждой руке, за верёвочные ручки, и полз при этом на локтях.

Я потом сообразил, что он тащил сорок килограммов четыреста метров под пулемётом и ни разу не остановился.

– Юсупов, руки целы?

Тагир поглядел на свои ладони.

Верёвочные ручки прорезали их до крови – обе, поперёк, ровными полосами.

– Целы, – обронил он.

– Открывай. Гриша – копаем. Не по одной, по три. Копаем и ставим сразу, без разметки.

– А формуляр? – выдохнул Гриша.

Я на секунду замер.

Потому что это спросил восемнадцатилетний деревенский парень, который два месяца назад не знал слова «формуляр» и который сейчас лежал под пулемётом в четырёхстах метрах от своих.

– Формуляр потом. Запоминай: межа, от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда поперёк.

– Запомнил.

– Повтори.

Он повторил.

Мы начали ставить.

Ставили быстро – так быстро, как я не ставил никогда, и я всё время слышал внутри голос Панкратова: спешащий сапёр – второй раненый.

Но выбора не было. Танк шёл.

Триста метров. Двести восемьдесят.

Двенадцать штук. Пятнадцать. Восемнадцать.

Прокудин подтащил третий ящик и лёг рядом, отдуваясь.

– Товарищ командир отделения.

– Что?

– Гляньте назад.

Я оглянулся.

И вот тут у меня по-настоящему пересохло в горле.

Сзади, метрах в шестистах, там, где ложбина выходила из-за гребня, стояли остальные немецкие танки.

И они больше не ждали.

Они шли – все сразу, развернувшись уступом, и шли не по меже.

Они шли по полю. Прямо по нашему майскому минному полю, широким фронтом, и впереди них, метров на сто впереди, ползло что-то маленькое, приземистое и очень странное.

Я схватил бинокль.

Это была танкетка. Небольшая, гусеничная, без башни, ниже человеческого роста.

В ней не было человека.

Она шла сама, вихляя, как слепая, и за ней, отставая, катился второй такой же.

– Что это? – не понял Прокудин.

– Не знаю, – ответил я честно.

И это была чистая правда, потому что в той жизни я про такие штуки читал ровно один раз, в популярной книжке, и запомнил только, что они были.

– Гаврилыч! – окликнул я. – Ты такое видал?

– Не-е, – Прокудин глядел во все глаза. – Это чего ж такое? Это ж без человека едет!

– Без человека.

– Дык кто ж им правит?

– Проводом, – ответил я, вспоминая наконец. – По проводу правят, издали. Оно ползёт, а сзади человек в танке сидит и крутит.

– Свят-свят, – выговорил печник. – И чего оно?

– А оно взрывается.

– Само?!

– Само. Когда доедет докуда надо.

Прокудин перекрестился – второй раз за день, и на этот раз медленно, обстоятельно.

– Это ж какая голова такое выдумала, – обронил он.

Первая танкетка наехала на мину.

Взрыв был огромный – гораздо больше, чем должен быть от нашей противотанковой. Землю подняло стеной метров на двадцать, и в этой стене исчезло всё: и танкетка, и десяток метров поля вокруг неё.

Когда осело, на месте взрыва была воронка.

Большая. Чистая. Проходимая.

За ней, в двадцати метрах, катилась вторая танкетка.

Я лежал на меже, с восемнадцатью поставленными минами за спиной и с танком в двухстах метрах справа, и медленно понимал, что вижу.

Они не разминировали.

Они пробивали в наших полях коридоры – по одному взрыву на каждые двадцать метров, и им было не важно, сколько мин уцелеет по краям.

За полем стоял лес.

Из леса выходили новые.

– Ерофей Ильич!! – заорал я в сторону гребня, хотя до гребня было четыреста метров и меня никто не мог услышать.

Гриша поднял голову.

Лицо у него было в глине, пилотка потерялась, и волосы стояли дыбом.

– Петь, – окликнул он совершенно спокойно. – А чего делать-то будем?

Я поглядел на межу.

Восемнадцать штук стояло. Двенадцать оставалось в ящиках.

Танк справа прошёл ещё двадцать метров и был теперь в ста восьмидесяти.

– Ставим, – велел я.

– Так они ж не по меже пойдут!

– Один по меже пойдёт. Ставим.

Мы поставили ещё девять.

Ставили в четыре руки – я и Гриша, – а Прокудин с Тагиром подавали, и никто из нас за эти минуты не поднял головы, чтоб поглядеть, где танк.

Не поднимали нарочно.

Есть такая штука: покамест ты не смотришь, оно как бы не приближается. Глупость, конечно, а работать помогает.

На двадцать седьмой я услышал.

Не увидел – услышал. Звук изменился: до этого он шёл ровный, а теперь стал прерывистый, с надрывом, – механик переключался, потому что впереди была промоина.

– Гриша. Хватит.

– Дык три штуки осталось!

– Хватит. Уходим.

– Куда?

– В сторону. Влево, в промоину. Не назад, слышишь? Поперёк.

Мы отползли метров на сорок и залегли в промоине, все четверо, вжавшись в глину.

И стали ждать.

Ждали минут пятнадцать.

Танк дошёл до нашего первого ряда и встал.

Не подорвался – встал.

Стоял минуты три, урча на месте, и я лежал в промоине и чувствовал, как у меня внутри всё опускается, потому что понял: механик увидел.

Свежая земля. Двадцать семь лунок, засыпанных на скорую руку, посреди сухой утоптанной межи. Это видно даже из щели.

– Ковалёв, – просипел Прокудин. – Он чего встал-то?

– Увидел.

– И чего теперь?

– Теперь сдаст назад и пойдёт в обход.

– Дык в обход ему некуда! Там же промоина и борозда!

Я замер.

Потому что Прокудин был прав.

Слева промоина – та самая, где мы лежим. Справа старая борозда, глубокая, заросшая. Танку в обход некуда, ему только назад.

А назад ему нельзя, потому что за ним по узкой меже идёт вся остальная колонна, и он их запрёт.

Танк постоял ещё минуту.

И пошёл вперёд.

Прямо по свежей земле, по нашим двадцати семи лункам, – потому что механик решил, что успеет проскочить, или потому что ему сзади дали команду не задерживать, или потому что он вообще ничего не увидел, а просто выбирал передачу.

Этого я никогда не узнаю.

Подорвался он на четвёртом метре.

Гусеница развернулась и легла на землю длинной лентой, и танк доехал по инерции полкорпуса и встал наискось, перегородив межу целиком.

Прокудин приподнялся.

– Лежи! – рявкнул я и вдавил его в глину.

Через минуту из танка полез экипаж.

Их было четверо. Они вылезли не сразу, а сперва долго не открывали люки, и открыли, только когда стало ясно, что не горит.

Один из них спрыгнул на землю и остался стоять, глядя на разутую гусеницу.

Стоял и глядел.

Потом присел на корточки и потрогал её рукой – точно так же, как трогал Панкратов настил на дороге.

– Гляди-ка, – прошептал Прокудин. – Он ведь тоже, поди, механик.

Мы пролежали в промоине до вечера.

Танк на меже так и остался стоять, и ту межу немцы за весь тот день не расчистили: подойти к ней они не могли, потому что за ней стояло ещё девять наших штук, а откуда им было знать, что там всего девять.

Вот вам и вся арифметика сапёрного дела.

Двадцать семь мин, четыре человека и два часа работы – против одного танка и всей ложбины.

***

Вернулись мы в темноте.

Ползли обратно те же четыреста метров, только теперь по темноте и медленнее, и последние сто метров Тагир тащил Прокудина, потому что у печника отнялась нога – не от раны, а от того, что он пролежал восемь часов в одном положении в мокрой глине.

На гребне нас встретил Панкратов.

Он не спросил ничего. Пересчитал нас глазами – раз, потом второй – и только потом обронил:

– Ну.

– Один встал на меже, – доложил я. – Межа закрыта.

– Все живы?

– Все.

Старшина закрыл глаза и постоял так секунды три.

– Ковалёв, ты сколько поставил?

– Двадцать семь. Из тридцати.

Панкратов поднял голову.

– А три где?

– Три остались в ящике. Он подходил, я решил, что хватит, и увёл людей.

Панкратов открыл глаза.

– Почему?

– Потому что он подходил. Двадцать семи должно было хватить.

Старшина долго на меня глядел.

– Вот за это, – обронил он наконец, – вот за это тебе, Ковалёв, отдельное спасибо. Не за танк.

– За что?

– За то, что три штуки не поставил.

Он повернулся и полез вниз, к полуторке.

– Их, знаешь, у нас каждый второй ставит, – бросил он через плечо. – Все тридцать. Потому что тридцать выдали – значит, тридцать надо. А потом мы этого второго собираем по кускам и удивляемся.

***

Прохоров ждал у машины.

Он стоял, вцепившись в борт, и, когда увидел нас, у него задрожал подбородок, и он тут же отвернулся, чтоб никто не заметил.

– Миша, ты запомнил, чего я велел?

Он повернулся.

И вдруг заговорил быстро, глотая слова:

– Вы уползли в восемь сорок. До межи добрались в девять двадцать, я по часам засекал, мне старшина свои дал. Значит, четыреста метров за сорок минут. Танк встал в одиннадцать пятнадцать. Вы вернулись сейчас, в двадцать один десять, значит, лежали десять часов без малого.

Он перевёл дух.

– И ещё я записал, что пулемёт бил дважды. Первый раз в восемь пятьдесят, второй в девять ноль пять. И оба раза высоко.

– Ты откуда знаешь, что высоко?

– Дык вы ж живые, – объяснил Прохоров.

Я поглядел на этого мальчишку в очках с примотанной дужкой.

– Миша.

– Я.

– Иди на кухню и забери свою тетрадь.

Про то, что было дальше, я расскажу коротко.

Шестое, седьмое, восьмое июля слиплись в моей памяти в одно, и я до сих пор не могу разложить, что было в какой день.

Помню отдельные куски.

Помню, как мы ставили ночью перед контратакой, и над нами всё время висели ракеты, и приходилось замирать по десять раз на каждой мине.

Помню, как полуторка не смогла выехать из балки, и мы носили ящики километр на руках, и Тагир нёс четыре, и я на него орал, а он молчал и нёс.

Помню, как в отделении появились двое новых вместо Степана, которого увезли с перебитыми ногами. Он был жив, его увезли в санбат, и больше я про него ничего не знал.

Помню, как под Понырями что-то горело трое суток подряд, и днём над горизонтом стоял чёрный столб, а ночью – красный.

Помню, как седьмого утром мимо нас провели пленных, человек тридцать, и никто на них не смотрел, потому что все спали стоя.

Помню Хлыстова, который на четвёртые сутки сел на землю и заплакал безо всякой причины, а потом встал и пошёл работать.

Помню Женю, которая приехала на подводе из медсанбата, увидела нас и сказала: «Вы на кого похожи, а?» – и голос у неё сорвался.

И помню, что за эти дни я спал в общей сложности часов девять.

Вот это надо запомнить.

Девять часов за четверо суток.

Всё, что случилось потом, началось отсюда.