Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

На следующий день ко мне подошел Зотов.

Подошёл сам, в расположение роты, чего за ним не водилось.

Отозвал в сторону, к плетню, и минуты две молчал, разглядывая свои сапоги.

– Ковалёв.

– Я, товарищ майор.

– Я нынче из штаба армии.

– Так точно.

– Мне там дали почитать одну бумагу, – произнес он. – Серенькую такую, тонкую. Указания по производству работ.

Я стоял.

– Ты её видал?

– Никак нет.

– Увидишь, – Зотов достал платок и вытер шею. – Я её прочитал в машине, по дороге. Всю, от корки до корки, – добавил он и сделал паузу. – Там нету твоей фамилии.

– Знаю.

– Знаешь? – Комбат поглядел на меня. – А знаешь, чего там ещё нету?

– Чего?

– Номера моего батальона.

Он сунул платок в карман.

– Я, когда это увидел, – проговорил он. – Я, Ковалёв, в машине минут пять просидел и ничего не мог сообразить. А потом сообразил.

– И что вы сообразили?

– Что меня прикрыли, – обронил Зотов. – Прикрыл человек, которому я две недели назад отказал.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

– Я тебе, Ковалёв, вот чего скажу. Я перед тобой не извиняюсь, потому что я тогда был прав и сейчас прав, и ежели б я подписал, то ничего бы из этого не вышло.

– Я знаю, товарищ майор.

– А только я тебе теперь должен, – закончил он. – И это, между нами, скверно, потому что комбат не должен быть должен командиру отделения.

Он повернулся уходить.

– Товарищ майор.

– Ну?

– А чего с этим делать?

Зотов усмехнулся – впервые за всё лето, что я его знал, по-настоящему.

– А ты меня попроси о чём-нибудь, – велел он. – Не сейчас. Потом, когда понадобится. Я тебе один раз не откажу.

***

Северцев приехал через два дня.

Приехал на том же «виллисе», с той же примотанной ниткой дужкой очков, только сам стал ещё худее и загорел до черноты.

Батальон в те дни стоял во втором эшелоне – редкий случай, двое суток отдыха, и половина людей эти двое суток спала, а вторая половина мылась.

Он вылез из машины, оглядел расположение и первым делом спросил не про меня.

Это, кстати, было очень на него похоже, и я потом много раз замечал: Северцев никогда не начинал с главного.

Он начинал с того, что имело меньшую значимость, а затем шел по нарастанию.

– Где старшина Панкратов?

Панкратова привели.

Он пришёл в чистой гимнастёрке – единственный раз за всё лето, когда я видел его в такой, – и держался так, будто его вызвали к начальству за провинность.

Северцев пожал ему руку и минут пять расспрашивал про карьер – сколько человек прошло, сколько часов на человека, что получается лучше, что хуже. Записывал в блокнот, и старшина, глядя на это, постепенно оттаивал и к концу разговора уже сам предлагал, что бы он поменял на полосе.

И только потом повернулся ко мне.

– Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли к берёзам.

По дороге он спросил:

– Как отделение?

– Восемь человек. Один погиб девятого, один в санбате.

– Соловьёв?

Я остановился.

– Откуда вы знаете?

– Из донесения, – ответил Северцев. – Я их читаю, Ковалёв. Все, что приходят по инженерным частям армии. Это, между нами, самое тяжёлое, что есть в моей работе, и я это никому не передоверяю.

Он поглядел на меня.

– Соловьёв Григорий Матвеевич, тысяча девятьсот двадцать пятого года. Погиб при проделывании прохода в собственном минном поле.

– Так точно.

– В донесении написано: «при выполнении боевой задачи».

– Так точно.

– А в вашей докладной, на седьмой странице, написано иначе.

Я молчал.

Северцев остановился, снял очки и стал их протирать – верный признак, что сейчас скажет неприятное.

– Ковалёв, я эту страницу читал четыре раза, – произнес он. – И я вам скажу, что я про неё думаю, а вы можете не соглашаться.

– Слушаю.

– Вы написали её не для дела. Вы её написали, чтоб себя наказать.

– Мне это уже говорили.

– И правильно говорили, – он надел очки. – А теперь слушайте, что я скажу дальше. Наказали вы себя или нет – мне неинтересно. А страницу я оставил.

– Почему?

– Потому что она единственная в вашей бумаге, где написано, как это бывает на самом деле, – сказал Северцев. – Всё остальное – про то, как надо. А эта – про то, как выходит.

Он пошёл дальше.

– Из-за неё, между прочим, всё и напечатали, – прибавил он через плечо. – Начальник инженерных войск прочёл шестую и седьмую и сказал: вот это писал не штабной.

Он расстегнул планшет и достал брошюрку.

Тонкую, серую, отпечатанную типографским способом, страниц на двадцать, скреплённую двумя скобками.

Я взял.

На обложке было напечатано:

«УКАЗАНИЯ

по организации и производству минно-взрывных работ

в инженерных частях армии»

И ниже, мелко: «Издание инженерного отдела. Июль 1943 г.»

Я открыл.

Первый раздел назывался «Общие положения». Второй – «Раздельный метод производства работ».

Я стал читать.

«Сущность раздельного метода состоит в том, что каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других».

Перевернул страницу.

«Обоснование. При выполнении всех операций каждым бойцом число опасных действий равно произведению числа бойцов на число мин. При раздельном методе число опасных действий равно числу мин».

Я стоял в березняке и читал собственные слова, переписанные казённым языком и напечатанные типографским шрифтом.

Шестая страница была на месте.

Та самая, которую Крутов советовал убрать. Её не тронули.

Дальше шёл раздел про формуляр. С привязкой к двум постоянным ориентирам, с промером в шагах, с обязательной сдачей копии в штаб части – не взводному.

Потом – про обучение. С учебным полем, с указанием, что оно оборудуется силами части, и с нормой: не менее тридцати часов на одного бойца.

Тридцать шесть я диктовал. Округлили в меньшую сторону.

А в конце было приложение.

Таблица.

Две колонки. Слева – «подразделение, работающее раздельным методом». Справа – «подразделения, работающие обычным порядком». Внизу подчёркнутая строка: количество установленных мин на одного выбывшего из строя.

Две тысячи четыреста и сто девяносто.

Мишкины цифры. Мишкина черта. Мишкина строчка.

Я перечитал приложение три раза.

И на третий заметил то, чего не заметил сразу: под таблицей стояла сноска, набранная мелким шрифтом.

«Данные приводятся по учёту, который велся в подразделении с 21 июня по 11 июля 1943 г.»

Не «по данным отдела». Не «по донесениям».

«По учёту, который велся в подразделении».

Северцев всё-таки протащил Мишку в текст – не фамилией, а восемью словами, из которых любой понимающий человек вычитает, что таблицу составили не в штабе.

Я закрыл брошюру.

И только тогда посмотрел на обложку внимательно.

Фамилий там не было.

Никаких. Ни моей, ни Крутова, ни Северцева, ни Прохорова.

– Ковалёв, – обронил Северцев.

– Я.

– Я вам сейчас объясню, и вы, пожалуйста, дослушайте до конца, не перебивая.

– Слушаю.

Он снял очки и стал их протирать подолом.

– Указания не могут быть подписаны красноармейцем. И командиром отделения не могут. И сержантом. Это документ инженерного отдела армии, он выходит от отдела, и точка. Так устроено, и не мной устроено.

– Понимаю.

– Не понимаете, – он надел очки. – Я предлагал. Я предлагал вписать вас хотя бы в преамбулу – «по опыту работы такого-то подразделения», без фамилии, только номер части.

– И чем кончилось?

– Отказали, и отказали быстро.

– Почему?

– Потому что тогда возникает вопрос: а почему опыт отдельного подразделения обобщает армия, а не его собственный батальон? – Северцев сунул руки в карманы. – А следом второй вопрос: а чем занимался батальон? А следом третий: а куда глядел командир батальона?

– И вся эта история кончается разбирательством с майором Зотовым.

– Ровно так, – подтвердил капитан. – А не указаниями.

Я поглядел на серую обложку.

– Ровно то, чего он боялся.

– Ровно то, – Северцев помолчал. – Он не трус, ваш комбат. Он просто знает механику лучше вас обоих.

Мы постояли.

– Вы обижены? – спросил он.

Я подумал.

Честно подумал – не для ответа, а по-настоящему, потому что вопрос был хороший.

– Товарищ капитан. Сколько экземпляров?

Северцев поднял брови.

– Что?

– Тираж какой? И куда разослали?

Он поглядел на меня, и что-то в его лице изменилось.

– Шестьсот, – ответил он. – По всем инженерным частям армии, до отдельного батальона включительно. По одному экземпляру на роту.

– По одному на роту, – повторил я. – А в соседние армии пойдёт?

– Уже пошло. Начальник инженерных войск фронта затребовал двадцать штук в понедельник.

Я кивнул.

– Тогда всё в порядке.

Северцев молчал секунд десять.

– Ковалёв, – выговорил он наконец. – Вы странный человек.

– Мне говорили.

– Я, знаете, ожидал другого разговора. Я к нему всю дорогу готовился и даже слова подбирал.

– Товарищ капитан, – честно произнес я. – Ежели бы на обложке стояла моя фамилия, брошюрку прочитали бы двое: вы и Крутов. А так её прочтут шестьсот ротных.

Он вдруг рассмеялся – коротко, с явным облегчением.

– Точно, – согласился он. – Держите вторую.

Он достал из планшета ещё один экземпляр.

– Эта лично вам. И, между нами, я в отделе взял себе третью, надписал и спрятал.

– Что надписали?

– Не скажу, – отрезал Северцев. – Может, после войны покажу, ежели встретимся.

– А ежели не встретимся?

– Тогда её найдут у меня в вещах и не поймут, к чему это.

***

Брошюру я в тот же день показал отделению.

Собрал всех за землянкой, положил её на ящик и велел читать вслух – по очереди, по разделу на человека.

Читал Прохоров, потому что читал он лучше всех.

Ливенские слушали, разинув рты. Прокудин слушал, шевеля губами. Тагир слушал неподвижно.

На третьем разделе Фрол не выдержал.

– Товарищ командир отделения, дык это ж... Товарищ командир отделения, дык это ж наше!

– Наше и есть.

– Дык вот же, слово в слово! «Номер первый производит отрывку лунок и других операций не выполняет»! Это ж вы про Гаврилыча писали!

– Про Гаврилыча.

Фрол уставился на брошюру.

– И это в армию разослали?

– В армию.

– И в других батальонах теперь так будут?

– Будут.

Он помолчал, соображая, и вдруг спросил:

– А они знают, чьё это?

Наступила тишина.

– Не знают, – честно ответил я.

– Как это не знают? – не понял Кузьма. – Тут же написано должно быть!

– Тут не написано.

Прокудин отложил брошюру и поглядел на меня.

– Товарищ командир отделения. А вам за это чего?

– Ничего, Иван Гаврилыч. Ни строчки, ни фамилии, ни номера части.

Печник помолчал.

– Не по-божески, – заключил он.

– Иван Гаврилыч.

– Дык не по-божески же! – он развёл руками. – Вы четыре ночи диктовали, Мишка четыре ночи писал, три раза переписывал. А тут ни строчки.

Я взял брошюру и открыл на приложении.

– Гаврилыч, гляди сюда.

– Ну?

– Тут написано: две тысячи четыреста и сто девяносто.

– Ну?

– А теперь считай, – велел я. – Шестьсот экземпляров. По одному на роту. В роте, положим, сто человек. Сколько выходит?

Прокудин зашевелил губами.

– Шестьдесят тыщ, – выговорил он наконец.

– А теперь дели шестьдесят тысяч на сто девяносто.

Он опять зашевелил губами, сбился, начал сначала.

– Не сочту.

– И я не сочту, – обронил я. – А Мишка сочтёт.

Прохоров уже писал на клочке.

– Триста пятнадцать, – доложил он через полминуты. – С копейками. Только это неправильно считать, товарищ командир отделения.

– Почему?

– Дык не все ж по книжке работать станут. Половина её вообще не откроет.

– Ну положим, половина.

Прохоров опять зашевелил карандашом.

– Тогда сто пятьдесят семь, – обронил он. – И то много.

Я закрыл брошюру.

– Вот, Иван Гаврилыч. Ежели по этой книжечке будут работать – то за одно лето триста человек не убьётся. И им всем будет всё равно, чья там фамилия.

Прокудин долго молчал.

Потом взял брошюру в руки, повертел её и вдруг положил обратно очень бережно, как кладут на место чужое.

– Дозвольте? – попросил он.

– Что?

– Дозвольте я её себе на ночь возьму. Я её ещё раз почитаю, медленно.

Он читал её три ночи.

Читал при огарке, шевеля губами, и на четвёртую пришёл ко мне с брошюрой и с исписанным клочком бумаги.

– Товарищ командир отделения. Я тут вопросов набрал.

– Каких?

– Разных, – он развернул клочок. – Вот первый. Тут написано: номер третий засыпает и уплотняет грунт. А как уплотнять?

– Ладонью.

– Дык тут не написано, что ладонью! Тут написано «уплотняет». А ежели человек ногой станет?

Я взял брошюру.

Он был прав. Про ладонь там не было ни слова – я это диктовал как само собой разумеющееся, а Мишка записал как я сказал.

– Дальше, – велел я.

– Вот второй. Тут про учебное поле: «оборудуется силами части». А чем оборудуется? У нас-то коробки были, а ежели у них нету?

– Пущай из дерева выстругают.

– Дык тут не написано!

Он поднял голову.

– Товарищ командир отделения, я вот чего боюсь. Они это прочитают, поймут по-своему и сделают не так. И решат, что книжка врёт.

Я поглядел на его клочок.

Там было девять вопросов, и все девять – по делу.

– Миша.

– Я.

– Перепиши это набело и отдай мне.

– Зачем?

– Затем, что через месяц Северцев приедет, и я ему это отдам.

Прохоров помолчал.

– А он не обидится?

– Он обрадуется, – обронил я. – Он, Миша, за этим и ездит.

***

Про Крутова он сказал отдельно, уже когда мы шли обратно к машине.

– Ему объявили выговор.

Я остановился.

– За что?

– За то, что документ по инженерной части ушёл наверх по линии особого отдела, минуя командование батальона. – Капитан поправил очки. – Формально всё правильно, придраться не к чему. Формально он нарушил порядок прохождения служебной переписки.

– И что теперь?

– Ничего. Выговор в личное дело, – Северцев пожал плечами. – Он знал, на что шёл. Он мне так и сказал: один выговор дешевле, чем двадцать восемь донесений.

– А для него это много – выговор?

– Для него? – Капитан подумал. – Для него это, Ковалёв, гораздо больше, чем для вас или для меня. У нас с вами послужной список – это где были и что делали. А у него – это чем он чист.

– И теперь не чист.

– И теперь не чист, – Северцев поправил планшет. – Причём заметьте: не за трусость, не за ошибку и не за пьянство. За то, что понёс бумагу не по той линии.

Он помолчал.

– Через десять лет кто-нибудь откроет его дело, увидит выговор и не станет разбираться, за что.

– Он на меня не сердится?

– На вас? – Капитан удивился. – Ковалёв, он на вас не сердится, он вас, по-моему, коллекционирует.

– Это как?

– А вот так, как коллекционируют редкости, – обронил Северцев. – Не обижайтесь, я не в дурном смысле. У него работа такая: глядеть на людей и раскладывать по полочкам. А вы у него ни на какую полочку не ложитесь, и он это ценит больше, чем сам себе признаётся.

– Товарищ капитан, а Прохоров?

Северцев остановился.

– Что Прохоров?

– Таблицу считал он. Всю, от первой цифры до последней. И подписал внизу, своей рукой: «считал красноармеец Прохоров».

Капитан помолчал.

– Эту подпись сняли, – обронил он. – При наборе. Она в машинописи была, а в типографию ушло без неё.

– Почему?

– Потому что в печатном документе не бывает подписи красноармейца, – он поглядел в сторону. – Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное. Я эту подпись видел и не стал за неё воевать.

– Почему?

– Потому что я в тот день воевал за шестую страницу, – произнес Северцев. – За ту, с арифметикой. Её хотели убрать, я упёрся и отстоял. А на две драки в один день меня не хватило.

Он поглядел на меня.

– Так что выбор был: подпись мальчишки или ваше обоснование. Я выбрал обоснование.

Я молчал.

– Осуждаете?

– Нет, товарищ капитан. Я бы так же выбрал.

– Вот и я так думал, – кивнул он. – А всё равно неприятно.

Он полез в машину.

– Да, и вот ещё. Вас с первого августа – заместителем командира взвода. Приказ уже в батальоне. И сержанта дадут.

– Понял.

– Не «понял», Ковалёв. Радуйтесь, вам девятнадцать лет и вы через полтора месяца станете сержантом. У меня в отделе люди по три года ждут.

– Радуюсь, товарищ капитан.

Он поглядел на меня.

– Вижу, – обронил он сухо. – Ковалёв, вы хоть раз в жизни чему-нибудь радовались вслух?

– Радовался.

– Когда?

Я подумал.

И не вспомнил ни одного случая за два с половиной месяца.

Он уже сел, и водитель уже завёл, когда Северцев вдруг хлопнул себя по планшету.

– Стойте. Чуть не забыл.

Он вылез обратно.

– У меня к вам дело. Из-за него, собственно, и ехал, а брошюра – попутно.

Он вытащил лист.

– Двадцатого числа в полосе соседней армии, левее нас, взяли посёлок. Там в подвале водокачки нашли заряд. Схема – как под вашим хутором: приманка снаружи, основное внутри, вход завален. Правда, меньше раза в четыре.

– Сняли?

– Сняли. Двое погибли.

Он помолчал.

– А на своде подвала нашли надпись. Углём. Готическим шрифтом.

У меня похолодели руки.

– Три строки?

– Три строки, – подтвердил Северцев.

Он протянул мне лист.

– Тут перевод. Делал переводчик из разведотдела, профессиональный, не я.

Я взял.

Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.

«Работа стала аккуратной.

Значит, у вас появился человек.

Передайте ему привет».

Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата – 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».

Я стоял и держал этот лист.

Восемнадцатое июля.

Три дня назад.

Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.

Не страх. Не злость. Даже не любопытство.

Я почувствовал облегчение.

Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами – и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.

А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.

Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.

И вот на этом я себя и поймал.

Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, – это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.

– Ковалёв, – окликнул Северцев. – Вы чего побледнели?

– Ничего, товарищ капитан.

– Врёте.

– Вру, – согласился я.

– Ковалёв, – окликнул Северцев. – Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю.

– Скажите вслух, я хочу услышать.

Я поглядел на лист.

– Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.

– Дальше.

– Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.

– И?

– И он написал это на своде, зная, что мы найдём, – обронил я. – Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.

Северцев кивнул.

– Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.

– Слушаю.

– Не отвечайте.

Я поднял голову.

– Как это – не отвечать?

– А очень просто, – капитан поглядел на меня поверх очков. – Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.

Я промолчал.

Потому что он был прав, и я об этом подумал ровно в ту секунду, когда дочитал.

– Вижу, что уже хотите, – произнес Северцев. – Так вот, не надо.

– Почему?

– По двум причинам. Первая простая: он этого и добивается. Человек, который вам отвечает, – это человек, которого можно изучать. Вы ему напишете три слова, и он из этих трёх слов узнает про вас больше, чем из всей вашей работы.

– А вторая?

Капитан снял очки.

– А вторая, Ковалёв, некрасивая, – он потёр переносицу. – Ежели вы ему ответите, то у вас с ним получится игра. Личная. И вы в неё втянетесь, и работать станете не за проходы, а за то, чтоб ему утереть нос.

Он надел очки.

– Я такое видел один раз. У нас в отделе был капитан, очень способный, который два месяца воевал с одним немецким минёром. И довоевался до того, что стал искать не мины, а его почерк. И полез туда, где почерка не было, зато была обыкновенная итальянская дрянь на растяжке.

– И что?

– Ничего. Похоронили в апреле.

Мы постояли.

– Я не отвечу, товарищ капитан.

– Вот и хорошо.

– Только я его найду.

Северцев поглядел на меня очень внимательно.

– Ковалёв.

– Я.

– Вы мне только что сказали ровно то, от чего я вас отговаривал. Другими словами, но то же самое.

– Нет, товарищ капитан.

– А в чём разница?

Я подумал.

– В том, что я его буду искать не для того, чтоб ему утереть нос.

– А для чего?

– Чтоб понять, как он думает, – ответил я. – Потому что покамест я его не понимаю, я хожу по его полям вторым, а не первым.

Северцев долго молчал.

Потом достал блокнот, отвинтил колпачок карандаша и записал – слово в слово, я видел.

– Вот это, – заключил он, захлопывая блокнот. – Вот это я, пожалуй, оставлю себе.

– Товарищ капитан.

– Что?

– А как посёлок назывался? Тот, с водокачкой.

Он поглядел на меня и усмехнулся.

– Ковалёв, вы начинаете.

– Никак нет.

– Начинаете, – повторил он. – И я вам его не скажу. Я вам скажу другое.

Он полез в машину и уже оттуда протянул мне ещё один лист – от руки, набросок.

– Вот. Тут отмечены все три случая, которые у меня в отделе. Февраль под Малоархангельском, апрель на переправе, июль – водокачка.

Я взял.

Три крестика на грубо начерченной карте.

Я поглядел на них и минуты полторы ничего не говорил.

– Товарищ капитан, они на одной линии.

Северцев замер.

– Что?

– Они на одной линии, – повторил я и провёл пальцем. – Февраль, апрель, июль. Малоархангельск, переправа, водокачка. И линия идёт с юго-востока на северо-запад.

– И что это значит?

– Это значит, что он не по фронту ездит.

Я поднял голову.

– Он идёт вдоль дороги, товарищ капитан. Вдоль одной и той же дороги, только с той стороны.

Северцев взял у меня лист, поглядел, повернул, поглядел ещё раз.

И тихо, себе под нос, произнёс:

– Ах ты господи.

– Ковалёв, а вы почему решили, что это дорога? – Северцев не отрывался от наброска. – Тут может быть что угодно. Река, железка, граница участка.

– Может.

– Так почему дорога?

– Потому что он ездит, – обронил я. – Пленный сказал: приезжает и уезжает. А ежели человек ездит и его при этом не ждут в одном месте – он ездит по чему-то.

– И?

– И ежели поглядеть, где он был, то видно, что он двигается не туда, куда фронт, а вдоль.

Северцев поглядел на меня.

– Вдоль чего?

– Вдоль своего тыла, товарищ капитан. Он не по передовой ездит. Он ездит по дорогам, которыми они снабжаются.

Капитан медленно опустил лист.

– Продолжайте.

– И это значит, что он смотрит не на то, где мы будем наступать.

– А на что?

– На то, как мы будем идти, – я показал на три крестика. – Малоархангельск – узел. Переправа – узел. Водокачка – узел. Он ставит не там, где будет бой. Он ставит там, где после боя пойдут тылы.

Северцев долго молчал.

– Ковалёв.

– Я.

– Вы понимаете, что вы сейчас описали?

– Понимаю.

– Скажите вслух.

Я поглядел на набросок.

– Он не с армией воюет, – обронил я. – Он воюет с тем, что за армией идёт.

Он посидел в машине минуты две, разглядывая набросок.

Потом высунулся.

– Ковалёв.

– Я.

– Ежели вы правы, – произнес он. – То следующий будет северо-западнее водокачки. И, судя по расстояниям, километрах в тридцати.

– А что там?

Северцев поглядел на карту.

Потом на меня.

– Орёл, – обронил он.

Мы помолчали.

– Товарищ капитан, – выговорил я. – А Орёл когда возьмут?

– Не знаю. Со дня на день, – Северцев свернул лист. – Может, через неделю, может, раньше.

– И туда пойдут тылы.

– Туда пойдёт всё, – произнес капитан. – Туда пойдут штабы, госпитали, склады, комендатура, железная дорога. Туда, Ковалёв, вернутся люди.

Он поглядел на меня.

– Я вас понял. Я нынче же доложу.

– А вам поверят?

Северцев усмехнулся – невесело.

– По одной линии на карте? – он покачал головой. – Нет, Ковалёв, по одной линии мне не поверят. Мне скажут: капитан, у вас три случая за полгода, а совпадений в природе сколько угодно.

– И что делать?

– Ждать четвёртого, – ответил он и захлопнул дверцу.

– Вот в чём вся мерзость нашей с вами работы. Чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. А четвёртый случай – это опять двое погибших, – произнес капитан уже из машины.

«Виллис» тронулся.

Отъехав шагов на двадцать, притормозил.

Северцев высунулся.

– Ковалёв!

– Я!

– Тетрадь на него завели?

– Завёл.

– Что там?

Я подошёл к машине.

– Одиннадцать записей, товарищ капитан.

– Читайте последнюю.

Я достал тетрадь и открыл с того конца, где было про Хальма.

– «Он не про мины думает, а про то, как мы работаем. Стало быть, ежели работать не так, как он думает, – он промахнётся».

Северцев кивнул.

– Дописывайте, – велел он. – Двенадцатую.

– Какую?

– «Он думает не про то, как война кончится. Он думает про то, как после неё жить будут».

Он поглядел на меня поверх очков.

– Пишите, Ковалёв. И, дай бог, чтоб мы с вами оба ошиблись.