Текст книги "Крот Курской дуги (СИ)"

Автор книги: Денис Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Отделение мне выдали через день после того, как уехал Северцев.

А накануне был Крутов.

Он вызвал меня вечером, и на этот раз в избе горела лампа и на столе лежал развёрнутый лист.

– Ковалёв. Ваша бумажка с надписью при вас?

Я достал.

Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.

Крутов развернул её, разгладил ладонью, придвинул лампу и склонился.

Читал минуты три.

Потом откинулся на табурете и посмотрел на меня по-новому.

– Вы это срисовали в темноте, при фонарике, буква в букву? Не зная ни языка, ни шрифта?

Я поглядел на обёртку у него под ладонью.

– Я их не читал, товарищ старший лейтенант. Я их рисовал. Оно как орнамент на наличнике: петелька, наклон, где толще, где тоньше. Читать не надо, надо только не спешить.

Крутов побарабанил пальцами по столешнице.

– Тут ни единой ошибки, – обронил он. – Это, вообще-то говоря, невозможно. Человек, когда срисовывает незнакомые буквы, всегда что-нибудь упрощает. Всегда, без исключений. У меня писарь три года дела ведёт, так он и то в чужой фамилии букву съедает.

– Я не упрощал.

– Я вижу, что не упрощали. – Крутов накрыл бумагу ладонью. – Я про то, что это странно, а не про то, что плохо.

Я молчал.

Он вздохнул, придвинул лампу и взял чистый лист.

– Ладно. Три строки. Пишу по-русски, как есть, вы меня не судите строго – я в институте два года немецкий учил и всё позабыл, а восстанавливал по трофейным бумагам.

Он обмакнул перо.

– Первая строка: «Дорога в порядке».

Перо скрипело.

– Вторая: «Не для первого».

Он остановился.

– Третья, – обронил он.

– Что там?

Крутов дописал и повернул лист ко мне.

Я прочёл.

«Для второго, который поверит первому».

В избе было очень тихо. За окном кто-то шёл по улице и негромко насвистывал, и свист удалялся.

– Дальше дата, – проговорил Крутов. – Девятое марта. И буква.

– «Аш».

– «Аш», заглавная. С росчерком.

Он забрал лист обратно, сложил вчетверо и убрал в папку с тесёмками.

– Ковалёв. Об этом – никому. Ни старшине, ни Соловьёву, ни лейтенанту. Капитану Северцеву я сам скажу, по своей линии.

– Есть.

– Вы поняли, почему?

Я подумал.

– Потому что ежели по батальону пойдёт разговор, что у немцев есть особенный какой-то минёр, – люди начнут бояться его. А бояться надо мин.

Крутов долго на меня смотрел.

– Идите, – обронил он наконец. – Спать идите, на вас глядеть страшно.

Я был у двери, когда он окликнул:

– Ковалёв.

– Я.

– «Для второго, который поверит первому». – Крутов положил перо и придвинул лампу. – Вам эта фраза ничего не напоминает?

– Про хутор напоминает.

– И мне про хутор, – он побарабанил по папке. – А только я, знаете, весь вечер сижу и думаю, что она шире. Что она вообще не про хутор.

– А про что?

– Не знаю, – признался Крутов. – Про нас, наверное. Про то, как у нас всё устроено. Идите.

***

Сперва был приказ по батальону.

Зачитывали на опушке, повзводно. Бабичев читал с листа, спотыкаясь на канцелярских оборотах и один раз перечитав строчку заново, потому что сбился.

Смысл сводился к трём вещам.

Дорога через хутор открыта, задача выполнена.

За проявленную инициативу личному составу группы старшины Панкратова объявлена благодарность.

Красноармеец Ковалёв П. Н. назначается командиром второго отделения первого взвода.

Я стоял в строю и ждал, что внутри что-нибудь ёкнет.

Не ёкнуло.

Зато ёкнуло у Гриши. Он стоял справа от меня и, когда прочли мою фамилию, дёрнулся всем телом и зашипел:

– Петь! Петь, это ж тебя!

– Тише ты.

– Дык тебя же!

– Соловьёв, – обронил Панкратов из-за строя, не поворачивая головы. – Ты в строю или на базаре?

Про медаль, представление на которую Бабичев подписал в тот же день, я узнал только через месяц, при обстоятельствах, когда мне было сильно не до неё.

После построения ко мне подошёл Хлыстов.

Подошёл боком, глядя в сторону, и с полминуты молчал.

– Ну, – выговорил он наконец. – Товарищ командир отделения.

– Издеваешься?

– Не-а, – он потоптался. – Я тебе вот чего сказать хотел. Я тебе не подчинён, я в первом отделении. Но ежели чего надо будет – ты говори, не стесняйся.

– Спасибо, Витя.

– Не за что, – он полез было за кисетом, передумал и сунул руку обратно. – Слышь, Ковалёв.

– Ну?

– А ты правда не помнишь ничего?

Я посмотрел на него.

– Правда.

– И меня не помнил, когда я тебя тогда...

– Не помнил.

– Ну и слава богу, – заключил Витюха с явным облегчением и ушёл.

***

Отделение построили за землянкой.

Шесть человек пополнения плюс Гриша, которого Панкратов перевёл ко мне безо всяких разговоров. Просто поставил в строй, и всё.

Я прошёл вдоль.

Первый – лет сорока пяти, коренастый, с обвисшими книзу усами и руками как лопаты. Он не стал ждать, пока спросят.

– Прокудин Иван Гаврилыч, – представился он сам. – До войны печник. Печи клал, товарищ командир отделения. Двадцать восемь лет клал, ежели с ученичества считать. И русские клал, и голландки, и одну шведку в тридцать девятом сложил, у агронома. Вот та мне до сих снится, до того ладная вышла.

– Хорошо, Иван Гаврилыч.

– Хорошо-то хорошо, – вздохнул он. – Да что ж хорошего.

Второй был Тагир Юсупов.

Огромный. На голову выше меня и раза в полтора шире, с шеей как у быка и с ладонями, в которых котелок терялся.

– Откуда родом?

Тагир подумал секунд пять.

– Далеко, – обронил он.

Больше я неделю от него ничего не слышал.

Третий – Мишка Прохоров, лет восемнадцати, из Курска, в очках с дужкой, примотанной проволокой, точно как у Северцева. Смотрел на всё сразу с ужасом и с жадным любопытством.

– Десять классов, – доложил он и покраснел, будто в чём признался.

Четвёртый, пятый и шестой – три мужика из-под Ливен: Степан, Фрол и Кузьма.

Все трое из одной деревни, все трое сорок второго года призыва, все трое до вчерашнего дня служившие в обозе.

– Кто из вас мину видел?

Молчание.

– Кто щуп в руках держал?

Молчание.

Прокудин кашлянул в кулак.

– Товарищ командир отделения, дозвольте сказать.

– Говори.

– Нам в обозе объявили так: сапёрам людей не хватает, отберите шестерых, которые покрепче. Ну и отобрали. А чего к чему – не объясняли. Старшина ихний сказал: там всё одно научат.

– Научат, – поддакнул Фрол, рыжий и востроносый. – Оно ж, поди, дело нехитрое. Копай да клади.

Я на него посмотрел.

Он даже отступил на полшага.

– Чего? – засуетился он. – Я ж по-хорошему. Я ж без всякого.

– Фрол.

– Ну?

– Ты в обозе сколько служил?

– Год без малого.

– За год у вас в обозе сколько народу убыло?

Он почесал за ухом.

– Дык... двое. Одного бомбой, ещё в сентябре. А второй заболел и помер.

– Двое за год, – повторил я. – А в этом батальоне за один июнь – сорок один.

Ливенские переглянулись.

– Сколь? – переспросил Кузьма, самый молчаливый из троих.

– Сорок один.

– Из скольких?

– Из двухсот восьмидесяти.

Стало тихо.

Прокудин пошевелил усами, посчитал что-то про себя, глядя в землю, и поднял голову.

– Товарищ командир отделения, а немец-то тут при чём?

– А немец, Иван Гаврилыч, взял из этих сорока одного одиннадцать.

– А остальных тридцать?

– Работа взяла.

Я обвёл их глазами.

Шесть человек. Средний возраст под тридцать пять. Ни единого дня подготовки. Через неделю каждый из них будет ночью, в темноте, на четвереньках, ставить в грунт вещь, которая убивает.

– Иван Гаврилыч.

– Я.

– Ты печь когда кладёшь – сколько раз проверяешь, прежде чем свод замкнуть?

Прокудин поднял брови.

– Дык это... три раза, не меньше. А то и четыре, ежели дым сложный. Печь, она обиды не прощает: раз напортачил – потом всю зиму дымить будет, и хозяин тебя всю зиму костерить.

– А ежели хозяин торопит?

– Хозяин завсегда торопит, – вздохнул печник. – Хозяин с первого дня торопит. Я на это одно отвечаю: торопить будешь – приду через год перекладывать, и уж тогда за свой счёт.

– Вот, – я кивнул. – Вот и запомните все. Тут так же. Только тут не дымит.

Фрол хотел что-то сказать и не сказал.

А Степан – тот, что стоял с краю и до сих не открывал рта, – вдруг подал голос:

– Товарищ командир отделения. А правда, что тут человек кричал на поле и до него дойти не могли?

– Правда.

– И долго кричал?

– Часа полтора. Потом перестал.

– Помер?

– Нет. Вынесли.

Степан переступил с ноги на ногу.

– Дык нам в обозе рассказывали, что не вынесли. Говорили, до утра лежал и помер, а сапёры стояли и глядели.

– Я его выносил, – обронил я. – Он живой. Его в Елец отправили. Без ноги, но живой.

Ливенские переглянулись во второй раз, уже иначе.

– Так это вы, что ль? – переспросил Кузьма.

– Я и санинструктор.

– Дык нам говорили, что там сапёр какой-то... – Фрол осёкся. – Ну, из старых. Опытный, годов сорока.

– Мне девятнадцать, – отозвался я. – И я в батальоне три недели. Я тут младше вас всех, ежели по службе считать.

Наступила пауза, которую я потом много раз вспоминал.

Потому что до этой минуты они смотрели на меня как на молодое начальство, которому не повезло и которое надо перетерпеть. А после стали смотреть иначе, и я даже объяснить не мог, в чём разница, но она была огромная.

– Ясно, – заключил Прокудин за всех. – Ну, стало быть, будем работать. Ты, Фрол, языком-то поменьше, а слушай побольше.

***

Панкратова я нашёл вечером у кухни.

Он сидел на ящике с котелком на коленях и обстоятельно ел, не спеша и вылавливая ложкой то, что погуще.

– Товарищ старшина. Мне сутки нужны.

– На что?

– Учить.

Он поставил котелок на землю.

– Нету суток.

– Ерофей Ильич.

– Нету, Петя. – Он поглядел на меня снизу вверх, без всякого выражения. – Комбат вчера в штабе армии был. Знаешь, чего ему там сказали?

– Чего?

– Что с двадцать пятого числа норма поднимается. На треть.

Я стоял и молчал.

– Ночью выходим, – прибавил старшина. – Все три взвода. Полтора километра по фронту.

– С этими?

– С этими. – Он взял котелок обратно и постучал ложкой о край. – Ты, командир отделения, давай думай. Ты у нас теперь умный, тебя приказом назначили.

Думал я до вечера.

Сидел за землянкой на перевёрнутом ящике, грыз соломину и перекладывал в голове то, что имел.

Восемь человек, из которых семеро в глаза не видели мины. Одну ночь. Метров четыреста на отделение. Норму, поднятую на треть. И полную невозможность кого бы то ни было хоть чему-нибудь обучить.

И ещё одну мысль, простую до неприличия, которую в первой жизни знал всякий, кто хоть раз командовал расчётом.

Ежели человека нельзя выучить всему – надо устроить так, чтоб ему не пришлось делать всё.

Я собрал их и посадил кружком на траву.

– Слушать сюда. Нынче ночью выходим ставить. Норма на отделение – четыреста штук.

Мишка Прохоров судорожно поправил очки.

– Четыреста...?

– Четыреста. Теперь про то, как мы это сделаем.

Я подобрал прутик и провёл на земле линию.

– Раньше как делалось? Растянулись по шнуру, и всяк сам себе: копает, ставит, засыпает, приминает, идёт дальше. Каждый делает всё.

– Ну, – подтвердил Фрол. – А как ещё-то?

– А мы так делать не будем.

Я разделил линию поперечными чёрточками.

– Работаем в четыре руки, как на кладке. Прокудин идёт первым и копает лунки. Только копает. Ничего больше руками не трогает – ни ящика, ни мины, ничего.

– Ага, – обронил Прокудин.

– За ним иду я. Ставлю. За мной идёт Соловьёв – засыпает и приминает.

– А мы? – не выдержал Прохоров.

– А ты, Миша, идёшь последним с бумагой и карандашом и считаешь.

Он захлопал глазами.

– Чего считаю?

– Всё. Сколько поставили, в каком ряду, сколько шагов от начала, где начало и где конец, какой шаг между рядами. Ты у нас грамотный, десять классов.

– А зачем?

– А затем, что через две недели по этому полю пойдут наши. И придём его снимать мы же. И вот тогда твоя бумажка будет стоить дороже, чем весь этот батальон вместе с лошадью.

Прохоров сглотнул и полез в карман за карандашом, будто прямо сейчас.

– Юсупов.

Тагир поднял голову.

– Ты таскаешь ящики. От повозки к линии и обратно. Больше ничего.

– Да, – обронил Тагир.

– Вы трое, – я повернулся к ливенским, – работаете с Прокудиным. Он копает, вы за ним подчищаете дно и держите вешки. И смотрите, как он копает. Через три ночи будете сами.

Наступила пауза.

– Товарищ командир отделения, – Прокудин потоптался и оглянулся на своих. – А выходит, что ставить будете вы один?

– Я и Соловьёв.

– Так это ж... – Он пошевелил усами. – Так это ж вы всю ночь один за всех под смертью ходить будете. Не по-людски как-то выходит.

– Наоборот, Иван Гаврилыч.

– Это как наоборот?

Я взял прутик и нарисовал на земле восемь палочек.

– Гляди. Ежели ставить будут восемь человек, из которых семеро не умеют, – сколько за ночь будет случаев, когда чьи-то неумелые руки лезут туда, куда не надо?

Прокудин посчитал глазами.

– Восемь, – определил он. – Да не по разу, а по многу разов. На каждую штуку по разу.

– На каждую штуку по разу, – подтвердил я. – Четыреста штук – это восемь человек, помноженных на... – Я махнул рукой. – Много, короче.

– А ежели один?

– А ежели ставит один, который умеет, – тогда возможность одна. Одна на всё отделение, и она у меня в руках.

Прокудин долго молчал, глядя на мои палочки.

Потом присел на корточки и провёл по земле пальцем – рядом с моими палочками, свою черту.

– Мы так на кладке делаем, – обронил он. – На большой кладке, ежели артелью. Один месит, один подаёт, один кладёт. Класть даём одному, самому рукастому.

– Почему?

– А потому, что ежели все класть будут, то шов пойдёт разный. У всякого рука своя, и это видать, – он поднял голову. – А тут, стало быть, у нас шов – это жизнь.

– Стало быть, так.

Печник посидел на корточках, глядя на палочки.

– Хитро, – заключил он наконец.

– Не хитро, Иван Гаврилыч. Просто.

– Просто, – согласился он. – Простое-то оно завсегда хитрее всего. Я, знаете, тридцать лет печи кладу, и самое трудное в них – не свод и не дымоход. Самое трудное – под. Он же ровный, чего в нём хитрого. А вот попробуй его ровно сделать.

Панкратов, всё это время стоявший за моей спиной у угла землянки, повернулся и ушёл, не сказав ни слова.

***

Вышли в половине одиннадцатого.

Первые полчаса были – хоть плачь.

Прокудин копал не там, где надо, потому что шнур ему было плохо видно. Ливенские путались под ногами и один раз наступили ему на руку. Тагир принёс ящик и поставил его так, что через него чуть не грохнулся Гриша. Прохоров дважды сбился со счёта и один раз уронил карандаш в темноте, и мы искали его вчетвером минуты четыре, потому что второго не было.

– Товарищ командир отделения, – шептал он в отчаянии, шаря по траве. – Товарищ командир отделения, я его найду, вы не думайте, я счас...

– Найдёшь.

– А ежели не найду?

– Тогда будешь зарубки на палке делать.

– Дык у меня палки нету!

– Миша, – не выдержал я. – Ты карандаш ищи, а не разговаривай.

Карандаш нашёл Тагир.

Он ничего не сказал, просто подошёл, наклонился и поднял его из-под ноги Прохорова, где тот лежал всё это время.

Хлыстов, проходивший мимо со своим отделением, остановился и с наслаждением поглядел на это безобразие.

– Ковалёв, – окликнул он громким шёпотом. – Ты чего это, артель открыл?

– Открыл.

– И как называется? «Красный лапоть»?

– Пока не придумал.

– Ты придумай, я в пай войду, – он присел рядом на корточки. – Слышь, а работать-то когда начнёшь? А то до утра-то недолго осталось.

– Работаю.

– Ага. Вижу, – он поднялся, отряхнул колени. – Ну, бог в помощь. Ты хоть норму дай, а то Гурьев на тебя такое напишет, что до Москвы дойдёт.

И ушёл, посмеиваясь.

***

К полуночи мы приладились.

К часу ночи это уже была работа.

Я до сих помню тот ритм. Прокудин впереди – шорох, три коротких удара лопатой, шорох, «готово». Я на коленях – руки, земля, полминуты, «дальше». Гриша сзади – шелест, шлепок ладонью, «есть». Прохоров бормочет цифру себе под нос.

И над всем этим – тёплая ночь, донник, комары, редкие ракеты слева и дежурный пулемёт, который бил куда-то в сторону раз в двадцать минут.

Мы вошли в темп.

Есть такая штука – темп. Это когда перестаёшь считать время. Ты делаешь одно и то же движение, оно уже не требует головы, и голова освобождается.

К часу ночи я перестал глядеть на руки.

Руки работали сами: ладонь в лунку, проверить дно на камень, поставить, придержать, отпустить. Прокудин копал ровно и с одинаковой глубиной – я через полсотни штук перестал проверять за ним дно, потому что он ни разу не сделал мельче или глубже.

Печник, ежели он настоящий печник, вообще человек полезный. У него в руках сидит мерка. Он тебе на глаз положит кирпич с точностью до миллиметра и не поймёт, чему ты удивляешься.

– Гаврилыч, – окликнул я на сотой. – Ты глубину чем меряешь?

– Дык рукой.

– А как?

– Обыкновенно, – он не переставал копать. – Я лопату до сих вот пор загоняю, до этого места на черенке. Она у меня об это место потёрлась, я по ней и гляжу.

– Ты её нарочно потёр?

– Не-е. Само.

Я посветил на его лопату – не фонарём, спичкой, прикрыв ладонью.

На черенке действительно был потёртый поясок. Ровный, аккуратный, вытертый большим пальцем за две недели.

– Гаврилыч.

– Ну?

– Ты завтра ливенским покажи это место. И вели им свои так же пометить.

– Дык у них само потрётся.

– За две недели потрётся. А им завтра копать.

Прокудин подумал.

– Верно, – согласился он. – Я им ножом надрежу.

За ту ночь я передумал больше, чем за все три недели до неё.

Про то, что вся эта война устроена как громадная стройка, на которой прораб орёт «давай-давай», а техника безопасности написана кровью и никем не читана.

Про Северцева и его «удобное для нас с вами кладут».

И про человека с буквой «Н», который в марте сидел в кирпичном погребе, писал углём на своде красивые готические буквы и совершенно точно знал, что их прочтёт кто-то вроде меня.

Около двух ко мне подполз Гриша.

Он к тому времени приладился так, что успевал за мной с запасом, и от избытка времени начал скучать.

– Петь.

– Ну?

– А чего мы всё одно и то же ставим?

– В смысле?

– Дык у нас в ящиках все одинаковые. Дощатые. А у немца, ты говорил, разные бывают.

Я приостановился.

– Ты откуда знаешь, что я говорил?

– Дык вы со старшиной в овражке говорили, а я рядом сидел, – отозвался он безмятежно. – Я всё слыхал. Про тарелку слыхал и про прыгающую.

– И чего ты понял?

– А то и понял. Ежели у них разные, а у нас одинаковые, – стало быть, они выбирают, а мы нет.

Я лёг на бок и посмотрел на него.

Восемнадцатилетний деревенский парень, четыре класса, всё богатство – пилотка набок и облупленный нос.

– Гриша, а на что оно им, выбирать-то? Мина она и есть мина.

– Ну как зачем, – он завозился, устраиваясь. – Ты вот когда рыбу ловишь, ты ж не на всякую одну наживку кладёшь. На карася одно, на щуку другое. А ежели у тебя одна наживка на всё – ты и наловишь чего попало.

– Складно.

– Дык это ж не я придумал, – смутился он. – Это дед мой говорил.

Я лежал в мокрой траве и думал, что за два дня меня второй раз поправил человек, у которого нет никакого образования, кроме деревенского.

И что это, вообще говоря, самое лучшее, что со мной тут случилось.

В три сорок Прохоров объявил:

– Четыреста.

Я поднял голову.

– Чего?

– Четыреста, товарищ командир отделения. Ровно.

Я сел на пятки.

Спина не разгибалась. Колени были чужие. Правая рука ниже локтя вообще не чувствовалась.

– Точно четыреста?

– Точно. У меня записано. – Он потряс бумажкой. – Четыре ряда по сто, шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы, я её нарисовал. Конец – сто шестьдесят два шага, у канавы.

– Ошибки есть?

– Одна, – доложил Прохоров. – В третьем ряду на сорок седьмой мы камень обходили, она стоит правее на два шага. Я отдельно пометил и крестик поставил.

Я взял у него бумагу.

Там был чертёж. Кривой, детский, с ветлой в виде рогатки и с канавой в виде зубчиков.

Но там было всё.

– Миша.

– А?

– Тебя по отчеству как?

Он растерялся.

– Сергеич.

– Михаил Сергеич, а ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

– Дык считал же.

– Ты формуляр минного поля составил. Один за всю роту.

Прохоров помолчал, переваривая.

– Так это ж просто, – выговорил он с недоумением.

– Оно всё просто, – донеслось из темноты. Прокудин подошёл, вытирая руки о штаны. – Ты, парень, погоди радоваться. Оно, покамест ты один такой умный, это не работа. Это фокус.

– Это почему? – обиделся Прохоров.

– А потому, что ежели тебя завтра убьёт, то твоя бумажка никому не нужна будет, – печник сел на землю и стал разминать поясницу. – Ты её сделай так, чтоб её всякий понял. Хоть я, хоть Фрол. А то ты нарисовал ветлу, а ветла у тебя как рогатка, и я бы, ежели б не видал, сроду не догадался.

Прохоров открыл рот. И закрыл.

– Ох ты, – выговорил он. – А ведь верно.

***

Возвращались в четыре.

Отделение шло молча, вымотанное вусмерть, и я слышал, как у ливенских стучат черенки лопат о котелки.

У повозки стоял Панкратов.

Он не спросил ни про норму, ни про время. Он стоял и пересчитывал нас глазами, пока мы подходили, – по одному, слева направо, и губы у него шевелились.

– Восемь, – выговорил он наконец. – Все восемь.

– Четыреста поставили, Ерофей Ильич.

– Про четыреста мне комбат скажет, – старшина отвернулся и стал зачем-то поправлять на повозке брезент, хотя брезент лежал ровно. – Ты мне лучше вот чего скажи: Прокудин твой руки не сорвал? Он у меня в мае лопату за ночь тупил, я его гнал, а он всё копал.

– Не сорвал.

Он кивнул. Помолчал.

– В третьем взводе один трёхсотый, – обронил он. – Кисть.

– Кто?

– Не знаю покамест. Молодой какой-то, из майского пополнения.

Мы постояли.

– Ерофей Ильич.

– Ну?

– Я в следующую ночь так же хочу.

– Да ставь ты как хочешь, – отмахнулся старшина. – Норму дал – и молчи в тряпочку. Начальство результат любит, а способ его не касается, покамест результат есть.

Он повернулся уходить и вдруг остановился.

– Петя.

– А?

– Ты понимаешь, чего ты сделал?

– Нормальную организацию работ.

– Не-е, – Панкратов покачал головой. – Ты сделал так, что дурак не может убиться.

Он пошёл к землянке и уже от двери прибавил:

– Ты за это, между прочим, когда-нибудь орден получишь. Или под трибунал пойдёшь. У нас за такое либо то, либо это, серёдки не бывает.

Утром я проспал.

Проспал впервые за три недели – так, что меня будили втроём и добудились только тем, что вылили полкотелка воды на голову.

– Ты чего это? – перепугался Гриша. – Ты живой? Петь, ты живой?!

– Живой я, живой. Отстань.

– Дык мы тебя пять минут трясли! Витюха уж за Барсуковой хотел бежать!

Я сел и с полминуты соображал, кто я и где нахожусь.

Тело девятнадцатилетнего Петьки Ковалёва отработало ночь на четвереньках, четыреста раз наклонилось и разогнулось, и теперь отказывалось иметь со мной дело. Спина не гнулась. Пальцы не сжимались. Правое колено при попытке согнуть отзывалось так, будто в него насыпали стекла.

– Гриш.

– А?

– А у тебя чего-нибудь болит?

Он удивился.

– Не-а. С чего бы?

– Ты ж всю ночь работал.

– Дык я ж молодой, – он сказал это без малейшей насмешки, отчего сделалось совсем обидно.

Я поглядел на него.

Ему было восемнадцать. Мне по бумагам – девятнадцать.

И вот в эту минуту я впервые за три недели по-настоящему понял, что попал не только в чужое тело, но ещё и в чужой возраст, и что этот возраст мне придётся как-то отыгрывать, потому что восемнадцатилетний Гриша Соловьёв после такой ночи вскочил и побежал за кашей, а я лежал и думал, где тут ближайшая поликлиника.

Поликлиники, разумеется, не было. И мази не было, и грелки, и того, чем я в прошлой жизни спину мазал и что стоило половину аптеки.

Была Женя.

Я к ней, конечно, не пошёл.

Точнее, пошёл, но не за тем.

Она сидела на ступеньках погреба и штопала чей-то вещмешок, держа его на коленях.

– Ковалёв. Ты чего припёрся?

– Бинтов.

– Тебе третьего дня пять дала, – она воткнула иглу в мешок и потянула нитку зубами. – Пять штук, Ковалёв, а взвод у нас не один. У меня на роту семнадцать осталось, а до подвоза неделя, и ежели завтра кого привезут, я его портянкой мотать буду.

– Четыре ушли на людей. В третьем взводе двоих перевязали, у них своих не было. Пятый я порезал на метки, как ты и велела.

Она помолчала.

– Ты чего хромаешь?

– Не хромаю.

– Ковалёв, ты на левую не наступаешь. Ты на неё полшага делаешь, а на правую целый. Я такое за версту вижу, у меня глаз намётанный.

– Колено зашиб. Об ящик, когда грузились.

Женя отложила мешок и подвинулась на ступеньке.

– Садись.

– Мне некогда, у меня взвод не кормлен.

– Взвод твой без тебя пожуёт, – она похлопала по доске рядом. – Садись, я говорю. Ты, ежели колено запустишь, через месяц ползать не сможешь. А ты у нас, я слыхала, теперь начальник и всю ночь на коленях стоишь.

Я сел.

Она задрала мне штанину, поглядела, помяла – я зашипел

Барсукова вынесла приговор:

– Синяк и вода. Ничего страшного. Обвяжи потуже и не стой на нём, покамест не пройдёт.

– Как это, не стой?

– Обыкновенно, – отрезала она. – Стой на другом.

Она сунула мне два бинта и снова взялась за мешок.

– Ковалёв.

– Ну?

– Ты в следующий раз не за бинтами приходи, – обронила она, не поднимая головы. – Ты приходи так.

Я встал, доковылял до кухни, взял свою пшёнку и съел её стоя, потому что садиться было страшнее, чем стоять.

А потом мы пошли на карьер, и я стал их учить.

Но про это в другой раз.

Одно только скажу наперёд: в тот день, когда мы туда пришли впервые, со мной было восемь человек.

А через две недели через этот карьер прошло сорок два.