Текст книги "Причина бессонных ночей (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Но Исхакову было фиолетово на мои причитания!
– Этот язык после тебя нигде не был, Золотова, – срывающимся с цепи голосом, выдал парень и прихватил меня за шею и волосы, пытаясь столкнуть нас ртами, а меня внутри коротнуло.
Сердце со всего размаху врезалось в ребра, кажется, выламывая их и пытаясь сбежать к дьяволу, который его укротил и привязал к себе. А мне невыносимо стало от этого. И самой себя, потому что, несмотря ни на что, хотелось снова окунуться в эту отраву с головой. Наглотаться ею! В последний раз...
– Не смей, – со стоном шептала я, когда его зубы прихватили мою нижнюю губу, прикусывая и всасывая в себя.
– Давай, попробуй меня остановить...
А потом все!
Как ураган. Как чертов торнадо, он набросился, впечатывая нас в друг друга. И заполняя меня собой до отказа. Запахом. Жаром. Языком.
Чувствами...
Такими сладкими. Такими горькими. Такими запретными.
Где хочется визжать от отчаяния и наслаждения. Где нет опоры. Где лава-кровь слишком быстро начинает курсировать по венам, сжигая все «нельзя» и оставляя после себя только одно сплошное «можно».
И вот уже кончики пальцев опаляет его раскаленная кожа. Я схожу с ума от кайфа, чувствуя, как мои ладони колет от коротких волосков на его затылке. А еще я ловлю электрические всполохи по всему телу и таю оттого, как запредельно правильно его язык толкается в меня. Накачивает чем-то страшным.
Чем-то прекрасным.
Боже...
Всхлипываю и ловлю пламенный толчок между ног, который рассыпается ворохом шипящих пузырьков удовольствия. Обещая большее.
Обещая все!
Если я только позволю себе дать слабину. Признаюсь, что давно зависима. Что подсела, как наркоманка, на этого парня, его поцелуи, прикосновения и эмоции, что способен подарить только он один. И так хочется прямо сейчас наделать самые большие ошибки в своей жизни.
Так хочется всего с ним!
Господи, мне любви его хочется!
Чтобы только я. Чтобы только он. Чтобы ночи без сна, но теперь уже зная, что он так же болен мной, как и я им. Чтобы умирать, когда он смотрит мне в глаза, а там целый океан чувств, точно таких же, что и меня топят.
Чтобы за руку и до самого конца...
Чтобы честно.
Чтобы люблю.
Чтобы я тебя тоже...
– Яна, – зашептал он, а мне так плакать захотелось, потому что я сама себе навыдумывала в звуке его голоса то, чего не было и в помине. Будто бы он устал сопротивляться себе. Точно так же, как и я.
И я бы поверила в это все дерьмо. Поверила! Если бы этот карточный домик разом не рухнул, оставляя меня лишь трепыхаться в его руках и понимать, что я дура. Махровая идиотка!
Влюбленная в своего врага...
– Тим, это ты? – послышался от двери звук слишком знакомого мне голоса, и я вздрогнула.
– Уйди! – не своим, каким-то звериным и надломленным рыком прохрипел Исхаков, оторвавшись от меня, пока меня глушили внезапность момента и шок.
– Но, Тим...
– Я сказал, свалила!
А я уж было набрала в легкие воздуха, чтобы заорать. Чтобы объяснить разбитой вдребезги Машке, что это ошибка. Досадное недоразумение. Но не смогла, потому что Тимофей за шею прижал меня к своей груди так, что, не то чтобы говорить, я вздохнуть не могла.
Лишь была обречена беспомощно принимать то, что разыгрывала жестокая реальность.
– Это Яна с тобой, да? – раненой птицей прошептала она.
– Да...
Одно слово. Две буквы.
Приговор!
Ей. Мне. Нам.
Я никогда его за это не прощу!
Хлебникова крутанулась на месте и со всхлипом метнулась от нас, пока я трепыхалась, пытаясь вырваться, а когда наконец-то сделала это, то замолотила по груди моего персонального дьявола ладошками. А затем и кулаками. Скатилась с подоконника и окончательно рассыпалась на части.
– Как же ты мог? Как...
– Яна...
– Ты чудовище! – закричала я. – Ты ведь специально все это сделал! Специально...
И побежала прочь, понимая, что Тимофей Исхаков сделал меня.
Поставил мне шах.
И мат.
Глава 28 – Ну что, красивая, поехали кататься?
Яна
– Пошла на хер отсюда! – полетела мне в лицо моя сумка, стоило мне только перешагнуть порог комнаты, в которой ночевали я, Ритка и Машка.
Пока я бежала сюда со всех ног, не слыша ничего вокруг от шумящей, пульсирующей по венам крови и ухающего сердца, то суматошно обдумывала, что скажу подруге и чем смогу оправдаться за свой ужасающий проступок. Ничем, по сути – я в край ошалела. Но черт возьми!
Не я одна была в этой ситуации отрицательный персонаж.
Давайте называть все своими именами. Если бы не Исхаков, то между нами никогда ничего не случилось бы. Тут уж и к гадалке не ходи. От и до – все его вина. Не сама же я, в конце-то концов, на него с поцелуями набрасывалась и руку его в свои трусы совала.
Он каждый раз делал это сам!
Провоцировал меня.
Загонял в угол.
Принуждал!
И теперь стало понятно почему. Зачем этому козлу понадобилось заводить сомнительные и явно ему ненужные отношения с Хлебниковой, а после лезть на меня при каждом удобном случае.
Чтобы лишить меня подруг!
Чтобы сделать меня аутом!
Чтобы всем показать, какая я дрянь!
У него с самого начала созрел кошмарный по своей сути план, целью которого было раздавить меня, как надоедливую муху. Перекидываться колкостями и смотреть друг на друга с презрением – это, конечно, весело. Но какой в том смысл, если я не понесу ответа за те свои слова, что сказала в нашу первую встречу про его гадкую персону.
И оказалась права! Абсолютно!
Как я тогда его назвала?
Отбитый на всю голову маргинал?
Отброс?
Настоящая отрыжка этого мира?
Дегенерат, которого с позором отчислили с прежнего места учебы за непростительное поведение?
Я каждый раз била в яблочко, сама того не зная, а теперь сама отведала все оттенки боли и презренной агрессии со стороны Тимофея Исхакова. Он мелочно мне мстил, попутно забавляясь за мой счет.
Тогда как я успела влюбиться в этого подонка. Господи...
За что? За какие такие волшебные качества? Что я такого рассмотрела в его грешных глазах, что повелась и увязла в его гиблом болоте? Варианта тут два: либо я конченая идиотка, ничуть не лучше, чем Машка, либо просто слепошарая мазохистка, которой банально по кайфу такие крылатые качели.
Боже, я пробила дно!
Но, как бы то ни было, проблему нужно было как-то решать.
– Маш, послушай, – отмахнулась я от своих джинсов, вслед за сумкой, летящих в мою сторону.
– Ты глухая! Я сказала, катись отсюда, тварь!
– Маш...
– Ноги перед ним раздвинула, да? Раздвинула, я тебя спрашиваю? Шлюха! – явно пребывая не в себе, орала Хлебникова, разбудив при этом половину девчонок с нашего этажа, которые принялись непонимающе выглядывать из своих комнат в поисках источника небывалого переполоха.
Они глазели на то, как в меня летели один за одним снаряды: моя футболка, худи и банка с кремом для лица, телефон и расческа. А я только и могла, что ловить это все на лету, с запредельной виной глядя на то, как рыдает моя подруга.
Я разбила ей сердце.
Предала ее.
Черт!
– Сука ты, Золотова! Конченая, мерзкая, двуличная мразь! – заходилась она все больше, пока Плаксина ошарашенно сидела на своей койке и переводила взгляд с меня на Машку и обратно.
– Успокойся! Я тебе все объясню, – попробовала было я пойти на мировую, но тут же получила жесткий ответ.
– В жопу себе засунь свои объяснения, гребаная ты крыса!
А затем, когда под рукой более не осталось метательных снарядов, она ломанулась ко мне и уж было занесла руку, чтобы со всей дури прописать мне по лицу, но не успела.
Ее руку перехватил в воздухе Исхаков, который материализовался рядом с нами будто бы из ниоткуда. А после ощутимо оттолкнул от меня Машку. Повернулся ко мне и коротко, но повелительно кивнул в сторону коридора, который забили разбуженные студенты.
– Иди на террасу и жди. Я сейчас приду.
И это было все, что он сказал, прежде чем захлопнуть перед моим носом дверь.
А меня затрясло!
Я форменно стала напоминать трансформаторную будку, которая гудит от перенапряжения, мечтая хоть кого-нибудь поджарить своей бушующей яростью. И беспомощностью от сложившейся патовой ситуации.
Но вместо этого мне и оставалось только, что стоять и слушать вопли смертельно раненной Машки, которая на все лады распекала Тимофея, желая ему заиметь импотенцию, а еще лучше прямо сейчас сдохнуть.
Однообразный репертуар оскорблённой подруги очень быстро меня утомил. И я решила, что хватит с меня этого балагана и нескончаемого потока лютой брани. Я отряхнулась от бесчисленного множества вопросительных взглядов. А затем быстро запихала в сумку все свои вещи и, как была в пижаме, потопала прочь из этой богадельни, на ходу пытаясь вызвать такси.
Уже в основном зале среди множества курток отыскала и свой пуховик, поспешно натягивая его на себя. Сунула ноги в ботинки и наконец-то вывалилась на морозный воздух. Вдохнула его полными легкими и уверенно припустила за пределы базы отдыха, намереваясь, если потребуется, дойти до дома пешком.
Ибо такси критически не находилось. Надо ли удивляться – начало седьмого утра. Воскресенье. Нормальные люди, в такое время еще задницей звезды фотографируют. Не то что я...
Правда, без носков и шапки, которая так и осталась утерянной где-то в основном корпусе, я быстро растеряла весь запас тепла, но на адреналине не замечала того, что стремительно замерзаю.
Я глотала наворачивающиеся на глаза слезы.
Я растирала грудь, которая бесконечно ныла.
Я кусала губы и перманентно терла их тыльной стороной ладони, пытаясь уничтожить следы пребывания на них чужих губ. Жадных, но таких жестоких!
И планомерно отходила от шокового состояния, неотступно скатываясь в паническую яму.
Боже, что же я наделала...
Очередной отказ от агрегатора такси заставил меня занервничать и крепко выругаться. А затем все-таки набрать номер отца, который ответил только со второго звонка и злым, предельно раздражённым голосом.
– Да?
– Пап, привет!
– У тебя что-то срочное, дочь?
– Нет, но...
– Яна, у меня тут три трупа за смену и поножовщина между женой и любовницей. Мне архи некогда вести праздные беседы.
– Ничего, пап, я просто позвонила узнать, как у тебя дела, вот и все, – решила я не волновать лишний раз отца из-за пустяков. Ничего, доберусь как-нибудь домой сама, чай уже не маленькая.
Пусть и раздавленная до состояния кровавой лепешки.
– Хреново у меня дела, Яна. Половина района решила сегодня ужраться в дугу и знатно накуролесить.
– Это мне знакомо..., – пробубнила я уже коротким гудкам в трубке, так как папа отбил вызов.
А мне осталось лишь потерянно вздохнуть и поднять полные слез глаза в бесконечное, еще совсем черное небо. Оно смотрело на меня бессчетным количеством тусклых звезд и, кажется, потешалось над моими печалями.
Глупая Яна.
Глупая...
– Вышла подышать свежим воздухом или замерзнуть насмерть?
Я даже на месте подпрыгнула, когда услышала этот насмешливый, чуть тягучий голос с едва заметным восточным акцентом. Повернулась резко, прижимая руку к груди и хмуря брови.
Каха Царенов стоял у своей черной хищной тачки, подпирая капот задницей, и с улыбкой смотрел на меня, жадно затягиваясь сигаретой.
– Что ты тут делаешь? – спросила я.
– Тебя жду, – подмигнул он мне, а затем блеснул в темноте белозубой улыбкой.
– Ну точно..., – фыркнула я.
– Сбегаешь?
– Типа того, – передернула я плечами, понимая только сейчас, насколько сильно замерзла.
– Подкинуть до дома?
– Ты пил...
– Никогда! Я спортсмен, комсомолец и...
– И врун.
– Ну, если только местами, – рассмеялся парень, смотря на меня исподлобья так пристально, что мне стало не по себе.
– Блин, такси не едет, – срывающимся в слезы голосом выдавила я из себя, а затем беспомощно огляделась по сторонам, совершенно не понимая, что же мне делать дальше и как быть.
Еще и телефон принялся неожиданно настойчиво разрываться от входящих звонков с незнакомого номера с семерками на конце. Ну да, ну да, кто у нас тут жавер модный?
Боже, только этого мне не хватало для полного счастья...
– Садись уже, горемычная, – приглашающе распахнул для меня дверцу пассажирского сиденья Царенов, а я, в последний раз покусав губу, все же решительно сделала шаг навстречу своей свободе.
И таки села в пахнущий кожей и табаком салон, предупреждающе выдав напоследок:
– И чтобы без глупостей. Ясно? Мой папа – мент, а я не из робкого десятка.
– Я в курсе, детка, – подмигнул мне Царенов, – на сегодня я всего лишь твой ковер-самолет и не более.
Я кивнула, чуть успокаиваясь. Пристегнулась. Вытерла с щеки внезапно набежавшую ненавистную влагу и отвернулась, в нетерпении ожидая того, когда же уже автомобиль тронется с места.
А спустя всего несколько секунд стремительно удалялась от кованых ворот, из которых в последний момент кто-то вышел...
И именно здесь Каха поднял свой смартфон и быстро щелкнул селфи, дурашливо улыбаясь на камеру.
– Что ты делаешь? – спросила я хриплым, убитым в хлам от всех потрясений вечера, голосом.
– Хвастаюсь уловом, – рассмеялся Царенов и сильнее вдавил педаль газа в пол...
* * *
Когда парковый массив остался позади, а впереди показались бесконечные огни города, извечно страдающего от бессонницы, Каха, до этого хранящий молчание, неожиданно подал голос.
– Причина марлезонского балета? – смахнул он очередной входящий на своем телефоне и шкодливо мне улыбнулся, прищуриваясь на один глаз.
А я усмехнулась, покачала головой, но все же выдавила из себя малопривлекательную правду:
– Бабы – дуры.
– Как самокритично, – пожал он плечами и рассмеялся.
А что тут еще было добавить? Критикуй нас с Хлебниковой или нет, но мы обе, как конченые идиотки, полезли в петлю, которую нам услужливо завязал Исхаков. Я еще чего-то рыпалась и пыталась протестовать, да только без толку. Машка же и вовсе не оценила всю прелесть сложившейся ситуации и поверила своему палачу.
Да еще и сердце ему подарила.
Она была слепа в своих чувствах и все мои поступки интерпретировала на свой извращенный больной любовью лад. Теперь во всем, даже в том, что Тимофей мудак и скотина, буду виновата лишь я. Видите ли, это Яна Золотова влезла в их «идеальный розовый мир» и облила его своим дерьмом.
Не близкий человек – вредитель.
– А, это была твоя лучшая подруга, да?
– Которая? – насупилась я, делая удивленный вид от нежелания беседовать на эту тему, но Царенову были до лампочки мои хотелки.
– Которая орала, как резаное порося, – закатил он глаза и дурашливо скривился.
– У нее была на то причина, – сложила я руки на груди.
– Ни единой, – фыркнул Каха, а я прикусила губу.
– Это еще почему?
– Ну, я даже не знаю..., – потянул он и рассмеялся, специально растравливая мой интерес. И я призывала себя к благоразумию. Упрашивала, не задавать дополнительных вопросов, но сама же себе проиграла.
– Решил побалаболить?
– Вау, твои способности вести переговоры впечатляют, Яна.
– Ну, как знаешь, – отвернулась я к окну, злясь на проявленную слабость.
Но спустя всего несколько секунд Царенов все же продолжил свою мысль: вот только, казалось бы, не со мной говорил, а сам с собой.
– Почему девочки не слышат мальчиков, когда мы просто решаем сделать им приятно на ровном месте без каких бы то ни было дальнейших обязательств? Наверное, потому, что они заняты в это время выбором имен для наших общих детей? У меня других вариантов нет.
– Это жестоко, – осадила я его тут же, понимая, куда он клонит.
– Это не делает никому чести, но! От бесплатного куска мяса ни один волк никогда добровольно не откажется, Яна.
– От охоты тоже, – огрызнулась я.
– От охоты тем более!
– Пф-ф-ф...
– Оу, дай угадаю, – снова захохотал он весело, – ты еще питаешь иллюзии, что от тебя что-то да зависит, верно?
– Куда ты клонишь? – окончательно вспухнув мозгом, спросила я.
– К тому, что за тебя уже все решили, детка. Тебе просто нужно расслабиться и получать удовольствие, а не вот это вот все...
– Удовольствие? – охнула я.
– Угу.
– Я похожа на ту, кто может кайфовать в подобной ситуации? – меня форменно перекосило всю от шока.
– Это потому, что ты не зришь в корень проблемы, Яна.
– Избавь меня от своей болтовни, ладно? – психанула я окончательно. – Ибо я категорическим образом не понимаю, о чем ты толкуешь. И при чем тут, вообще, моя подруга? – растерянно оглядела я парня, не улавливая вообще никакой сути. Он говорил ребусами, а я в своем взвинченном и разбитом состоянии была не в состоянии сложить их в одну четкую картинку.
– Ладно, давай так. Что ты сделаешь, если мы прямо сейчас свернем вот в ту милую подворотню и немного потремся друг о друга губами, м-м?
– Я убью тебя на хрен! – зарычала я, приготовившись к военным действиям, но Царенов неожиданно примирительно отмахнулся от меня.
– Я почему-то так и думал. Да и я молчу о том, что уже к завтрашнему утру, скорее всего, буду из-за этого поступка ходить кастратом, но...
– Но?
– Но! Вот твоя подружка в свое время такой прыткой не была и высокими моральными качествами не блистала. А виноват в этом теперь один бедненький и несчастненький Тимошка почему-то, да?
– Ты тоже обкуренный, я не пойму? – нахмурилась я.
– Нет, детка, я не любитель пичкать свое прекрасное тело гадостями. Но ты, кажется, слишком возбуждена, чтобы читать между строк мои тонкие намеки на жирные обстоятельства.
– Я с ума с вами всеми сойду, – устало потерла я виски и тяжело вздохнула.
– Не, это лишнее. Лучше лови от дяди Кахи дельный совет, детка. Не думай о своей подруге. Не думай, что о тебе скажут люди. Думай о себе. Только о себе! Ладно? И плюй на тех, кто напялит белое пальто и скажет, что ты эгоистка. Они не друзья тебе. Они друзья только себе. Вот и все, что нужно знать об этом гребаном мире.
– Ну ты прям реинкарнация Канта, не иначе, – рассмеялась я нервно и похлопала в ладоши, а Царенов неожиданно вместе со мной зашелся смехом и скинул на экране телефона очередной входящий вызов.
– Я круче, – и подмигнул мне, неожиданно резко сворачивая на ближайшем светофоре.
А еще минут через десять притормозил возле моего подъезда.
Подался чуть ближе, улыбнулся шаловливо-ехидно и с поволокой в глазах спросил.
– Может, пригласишь меня на утренний кофе, красавица?
– Может, тебе пойти на фиг? – в тон ответила я, благодарная парню за то, что он просто поговорил со мной, пусть и неведомыми загадками. Но не осудил же. Не ткнул мордой в мои же грехи.
А потом вдруг взял и скинул со скалы, пнув меня ногой в спину. Неожиданно и подло.
– И сдался тебе этот Исхаков?
– Что? – охнула я.
– Да, брось. Думаешь, я не видел, как ты на него смотришь? У мальчика поди уже кожа скрипит оттого, что ты его бесконечно вылизываешь глазами.
Меня тут же окатило ледяной водой. А затем и в жар кинуло. И паника напрочь вышибла все мозги. Ни одного дельного слова отрицания не приходило на ум. Я затряслась, как жалкая Каштанка, потрясенно глядя на Царенова и не понимая, что же мне теперь делать.
Если заметил он, значит...
О нет, нет! Господи, пожалуйста, я умоляю тебя, не надо!
– Некоторым людям был зря выдан на стадии рождения мозг, – пожала я плечами и отвернулась, – они все равно не понимают, как им пользоваться.
Громкий раскатистый смех едва ли не оглушил меня. И я вздрогнула, хмуро переводя взгляд на веселящегося парня. Внешне спокойная – а внутри ураган страха, неуверенности в себе и любви, которую я ненавидела.
И только глупое сердце за ребрами скулило жалобно, выпрашивая у меня слезно то, чего я ему никогда не смогла бы дать. Лучше сразу разбиться, но самой. Чем потом это сделает тот, кому я была все равно что одноразовая игрушка.
– М-да, теперь я все понял...
– Понял, что? – непонимающе развела я руками, но Царенов только вздохнул и кивнул на мой дом.
– Что тебе пора топать спать, принцесса.
Ну, я и последовала его совету, ибо была сыта по горло всеми этими бессмысленными беседами о бесконечном вечном. Открыла дверцу и буквально вывалилась из машины. И никак не отреагировала, когда в спину мне прилетел очередной насмешливый и тупой совет:
– Не забывай, что котов нужно гладить по шерсти, Яна, а не против!
Я же только фыркнула, закатила глаза и скрылась в темноте собственного подъезда. А спустя минуты две уже лежала на своей кровати и глотала жгучие слезы.
Ни черта не помог мне этот побег. И этот разговор. Стало только хуже...
Глава 29 – Ломка
Яна
Я горела.
Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.
– Я не виновата, – бормотала я, чувствуя боль во всем теле.
Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.
Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.
Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.
И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.
И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.
А я сама сходила с ума...
– Яна, девочка моя, – на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.
Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.
– Еще и окно открытым оставила. Ну, не дура ли, а? – каждое слово насиловало меня отбивным молотком, усиливая головную боль стократ. До такой степени, что из глаз все-таки брызнули слезы.
Не надо!
Пожалуйста, прекратите!
И снова тьма услужливо укутала в свои объятия, накрывая ничем и показывая ничто. Спасала от кошмаров, подсовывая мне иллюзию, что ничего не случилось. Что я все та же Яна Золотова, у которой нет зависимостей.
– Давай-ка, дочь, ну же! Давай температуру померим.
Вяло оттолкнула от себя руки отца. Ну или просто попыталась это сделать, но мне все же сунули электронный термометр в ухо.
А затем крепкое ругательство забило барабанные перепонки, и я снова застонала. Ну, за что мне это все?
Через пару минут под подмышку сунули ртутный градусник, который, очевидно, тоже не принес никаких хороших вестей. И снова родитель чертыхался громоподобно. Бранил меня за что-то и обзывал нелицеприятно.
А я расплакалась, потому что снова почувствовала внезапный и острый укол обиды. Потому что все меня тыкали в дерьмо, все журили и хулили. Все пытались обвинить в чем-то. Что я эгоистка. Что не умею ценить дружбу. Что влюбилась нарочно, совершенно специально, лишь бы крови испить у подруги.
Вот и папа нашел за что по мне проехаться: оказывается, я идиотка стоеросовая.
Эка невидаль.
А я не понимала за что отец на меня так. Ну, подумаешь, блондинка. Что же сразу меня под общие стереотипы причесывать? Несправедливо как-то...
Но только я было откинула от себя эти мысли и снова скатилась в кипучий адский котел, где надо мной хохотали черти с лицами моих одногруппников, как меня в очередной раз дернули к свету. Он резанул меня по глазам, заставляя снова расплакаться.
А после началось...
Меня слушали фонендоскопом, вынуждая громко дышать, отчего я вновь скатывалась в приступ кашля. Затем просили открывать рот и демонстрировать гланды. После я почувствовала укол в ягодицу и под папин деловой бубнеж попыталась вновь погрузиться в дрему. Но мне не дали. Что-то впихивали в руки и заставляли пить.
Много...
– Я устала! – сорвалась я на скрипучий хрип.
Но никто на него не обратил внимания. А там уж я, несмотря на все издевательства над моим телом, забылась в зыбком, наполненном темными и пугающими образами, сновидении. И не знаю, сколько я в нем дрейфовала, но когда проснулась, то чувствовала себя не иначе как отбивная котлета.
А папа сидел напротив меня в кресле и читал какую-то книгу, нацепив на нос очки, которые страсть, как ему не шли.
– Привет, – просипела я и тут же закашлялась, да так сильно, что едва ли не выплюнула свои легкие.
– Доброе утро, гулена, – поборов мой приступ и забрызгав горло чем-то с лидокаином, отец нежно потрепал меня по голове и приложил тыльную сторону ладони ко льду, бормоча себе под нос: «еще не поднялась».
– А ты чего тут сидишь? – непонимающе спросила я.
– Караулю.
– Кого?
– Чтобы температура снова не подскочила до сорока с уверенными копейками. Мое престарелое сердце таких потрясений больше не переживет.
– Пф-ф-ф, всего-то? А я думала, ты тут завис в ожидании принца на белом коне, который ко мне в окно полезет?
– Балагуришь? Ну, значит, еще не все потеряно, и жить будешь, – усмехнулся папа.
– Жить буду? – насупилась я, а затем перевела взгляд на свою прикроватную тумбу, которая была сплошь заставлена пузырьками и завалена блистерами. И форменно офигела.
– Дошло наконец-то? – вопросительно приподнял одну бровь родитель.
– Насколько все серьезно?
– Сегодня понедельник.
– Оу...
И понеслось!
Я то снова впадала в забытье, сжигаемая невероятной высокой температурой тела, то лежала в полумраке, боясь пошевелиться от неимоверной головной боли, что нещадно терзала меня. То плакала и тихонько подвывала, когда все тело начинало крутить от чего-то неведомого.
Антибиотики не помогали.
Язык облез и есть совсем не хотелось.
А на душе отчаянно скребли кошки, усердно закапывая все, что ни попадя, кроме моих дурных и совершенно необузданных чувств, которые даже спустя неделю постельного режима упорно проклевывались во мне, скручивая по рукам и ногам.
Ужас!
И только спустя неделю кромешного ада, бессонных ночей от приступов кашля и головных болей, я сколько-нибудь пришла в себя, чтобы снова вернуться к прежней жизни. И рискнуть заглянуть в мир, от которого я так пыталась убежать.
Встала, слегка пошатываясь, с кровати и двинула на поиски средств связи с реальностью.
Достала из сумки телефон, который давно уже растерял заряд, и подключила его к сети, нервно кусая губы. А спустя несколько минут, когда он ожил, с опаской, но трепетом полезла в сеть.
А там...
За бесконечным потоком сообщений спама и пожеланий скорейшего выздоровления я искала зачем-то только одно – от него. От моего врага.
Хоть что-то.
Хотя бы банальное:
«Ну, сдохла там, Золотова, или еще шевелишься? Повоюем снова или уже в утиль?»
Зачем мне это было нужно? Не знаю! Дура, потому что....
Но ни слова от модного номера с семерками на конце так и не нашлось.
И в социальных сетях тихо, что почему-то изрезало меня тут же острыми, отравленными бритвами. Ну а чего я, собственно, ожидала? Мальчик поигрался и получил что хотел. Да и Царенов это лишь подтвердил – охота у них в почете и от бесплатного мяса, даже такого раздражающего, как я, они никогда не откажутся.
Вот и все. Выводы напрашивались простые и понятные. Тимофей может меня испортить, но только лишь в угоду собственному удовольствию.
По щеке против воли скатилась слезинка. Сердце перехватил стальной раскаленный обруч и сжал его неимоверно. До тошноты от боли. До красных всполохов перед глазами. До судорог!
Невыносимо!
Что там еще? Ах, да...
Из ожидаемых новостей: из друзей у меня удалилась Хлебникова.
Из неожиданных: Плаксина написала, что, несмотря ни на что, понимает меня и поддерживает. И дружбу со мной терять очень не хочет.
И только это одно пролилось мне бальзамом на душу. Не всё еще потеряно. Не всё...
* * *
Я тут же взялась писать подруге ответ. Одно слово, но сколько в нем было признательности. Просто. Емко. По делу.
«Спасибо».
И почти тут же экран телефона сообщил мне о входящем вызове от Риты. Я чуть прочистила горло, хотя это было малоэффективно, а затем все-таки приняла звонок, чувствуя в груди тянущее и пульсирующее беспокойство. Будто бы готовилась спрыгнуть вниз со скалы без страховки, знала, что разобьюсь, на все же надеялась на долбанное чудо.
– Привет, – прохрипела я и сама скривилась от безобразного звука собственного голоса, который был изуродован болезнью до неузнаваемости.
– О господи, Яна! – охнула Плаксина. – Это точно ты?
– Я, – вздохнула я потерянно.
– Ужас какой. Ты где же так умудрилась-то простыть?
– Да вот, в то утро как раз. Вышла на улицу без шапки и носков, постояла там минут мять, ожидая такси, ну, может, десять – это максимум. И вот итог.
– В одной легкой пижамке, что ли?
– Ну...
– Ты дурында вообще?
– Получается, что так, – просипела я и снова раскашлялась, да так сильно, что на глазах проступили слезы.
– Это даже слушать больно, Золотова.
– Меня за неделю чуток попустило, но вот в первые дни я думала, что реально не вывезу.
– Да уж, представляю. Антибиотики глушишь?
– Конечно.
– М-да, ну ты крепись там, давай.
– Ага...
– Хочешь, я к тебе приеду, апельсинов привезу? Может быть, даже водочные компрессы или эти жуткие банки, которые придадут твоей спине уникальную расцветку. М-м, что скажешь? – подруга откровенно балагурила, а вот мне было не до смеха.
– Ну точно, чтобы и ты на две недели слегла с температурой? Не смей!
– Эх...
Мы несколько секунд молчали в трубку. Я жевала губу, не решаясь спросить самое главное, а Ритка просто охала и ахала, не зная, как еще меня поддержать. А потом все-таки сдалась.
– Ну же, спрашивай, Яна. Сомнительно, что тебе все до лампочки.
– Нет, но..., – замялась я, застигнутая врасплох тем, что ситуация в принципе понятна без слов.
– Тогда начну я: это правда, что ты целовалась с Исхаковым в ту ночь, как и сказала Машка?
– Правда, – потянула я.
– Эм-м... Слушай, я так-то рассчитывала на другой ответ.
– Врать не буду. Но я этого не хотела, Рит! Ясно?
Мне стало тошно от этого наглого вранья, но тяжелые времена требовали таких же непростых действий.
– А вот Хлебникова так все описала, что выражение «не хотела» в данном случае явно неуместно, – скептически проскрипела девушка, а я зажмурилась, приготавливаясь лгать на полную катушку.
А что еще мне оставалось?
От правды никому не будет легче. Ни мне. Ни Машке. В дамках останется лишь Исхаков, довольный, что всех поимел. Хрен ему моржовый на воротник!
И понеслось...
– Да что она там могла описать? Мы же в потемках были! У Машки, видимо, от ярости, фантазия и дорисовала ужасную картинку. И вообще...
– Что?
– Я тогда проснулась, потому что пить хотела. Пошла на террасу, где стоял кулер, а там Тимофей с какой-то очередной, слабой на передок, звездой отжигает, – тараторила я хрипло, краснея и бледнея от стыда, но уж очень хотелось отмыться от всего этого позора, – ну я и взбеленилась на него. Все же он только недавно с нашей подруги слез, а тут уже другую девчонку окучивает. Она без майки, трусами светит и у него на коленях извивается. Вот меня и подорвало...
