Текст книги "Двадцать два несчастья 6 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9
Ветер кусал щеки, пробирался за воротник куртки, отчего я невольно ускорил шаг, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Глянув, кто звонит, я невольно улыбнулся и ответил:
– Слушаю тебя категорически, Чингиз!
– Серый! – Голос в динамике был хриплым и до неприличия жизнерадостным. – Здорово!
– Привет, Чина. Как сам?
– Да нормально все! Слушай, ты щас где вообще? В этих своих Морках кукуешь?
– Нет, прямо сейчас я в Казани. По делам приехал на выходные.
– Да ладно? – обрадовался он. – О, нормально! А че не предупредил? Ладно, слушай сюда. У Гвоздя сегодня днюха.
Вспомнив подстреленного бандита, которого латал ночью на каком-то заброшенном складе, я пожал плечами и сказал:
– Поздравляю, раз так. Желаю счастья в личной жизни. Рад, что он выжил и дожил до днюхи.
– Не, ты не понял. – Чингиз понизил голос, словно сообщал государственную тайну. – Он в себя пришел полностью. Ходит уже. Ну, почти. Говорит, хочет тебя видеть. Лично.
– Чина, я рад, что он выкарабкался. Правда рад. Но у меня куча дел…
– Сергей Николаевич! – перебил Чингиз. – Серый! Ты ж ему жизнь спас! Он тебе как крестник, получается! Ну уважь человека, он же тебя искренне приглашает!
В его словах не было угрозы, как раньше, или требований, так что, немного посомневавшись, я нехотя согласился:
– Ладно. Только если недолго. Когда?
– Ты же дома?
– Почти.
– Через пятнадцать минут буду у тебя.
Связь оборвалась, а я убрал телефон и посмотрел на небо. Низкие серые облака неслись над крышами, обещая то ли снег, то ли дождь. Ветер усилился, я поежился и поспешил в подъезд.
Дома я переоделся в более приличное и подобающее случаю – брюки, рубашку, джемпер, а вскоре под окнами появился черный «Лэнд Крузер» с тонированными стеклами. Чингиз коротко просигналил.
Я накинул куртку и спустился, а подняв голову, заметил выглядывающих из окон Танюху, Аллу Викторовну, Альфию Ильясовну и еще несколько лиц соседей.
– О! – Чингиз высунулся из окна и расплылся в улыбке. – Красавчик! Запрыгивай, Серый!
В салоне пахло кожей, табаком и каким-то сладковатым освежителем, призванным замаскировать табак. Безуспешно.
– Ну че, как сам? – Чингиз вырулил со двора. – Че ты там вообще забыл в этих Морках? Глушь же.
– Работаю. Лечу людей.
– А-а, ну да, ты ж доктор. – Он хмыкнул. – Слушай, Серый, а правда, что там волки из лесу прям в деревню забегают?
– Не только волки, Чингиз, но и злые духи.
– Же-е-е-сть, – поежившись, протянул он. – И как ты там?
– Справляюсь. Если ты не в курсе, у меня боевой кошак Валера и стремительный камикадзе Пивасик.
– Пивасик – это хорошо, – одобрительно кивнул Чингиз, – помогает справиться с любыми невзгодами. Кстати! – воскликнул он, лихо подрезая какую-то «Мазду». – Знаешь что? Та тема с БАДами капец как работает! Реально работает!
– В смысле?
– Ну, спирулина твоя, хлорелла эта, ку-десять и прочий магний, итить его за ногу! Пацаны берут, глотают, родителям дарят. Один вообще бросил бухать, говорит, печень чистится. Другой похудел на пять кило за месяц. Короче, тут магия какая-то – они все с БАДа какого-нибудь начинают, а потом такие: оба-на, это же клево, за здоровьем следить, а ну-ка я еще какую-нибудь бодягу сожру. А ну-ка откажусь на хрен от бургера и съем нормальный стейк! Ну и пошло-поехало! – Он заржал так заразительно, что я и сам заулыбался.
А когда открыл рот, чтобы объяснить про комплексную терапию, Чингиз предупредительно поднял руку.
– Не-не, я знаю, че ты скажешь, Серый. Типа, наука там, все такое. Но я те так скажу: пацаны верят. А вера – она горы двигает. Плацебо-хренацебо или как там его.
В чем-то он был прав. Эффект плацебо – штука мощная, особенно если подкреплена авторитетом. Братки, свято верящие в целебную силу спирулины, вполне могли почувствовать реальные улучшения. Нет, я не отказываюсь от своих же слов, исследования подтвердили, что спирулина умеренно полезная добавка, но не панацея! А вот когда на это накладывается еще и вера… О, это и правда мощь и сила, способная поднять на ноги лежачего!
– Гоманыч, кстати, тебя ждет, – хихикнул Чингиз. – После Гвоздя заскочим. Он там отчет приготовил, хочет лично вручить. Он там на тебя молиться готов, прикинь? Месяц назад на работу брать не хотел, потом заяву на тебя катал, а щас в ножки готов упасть. – И он довольно похоже передразнил Аллилуйева: – Пегедавайте Сеггею Николаичу мои искгенние пожелания… Тьфу!
– Заскочим, – кивнул я, – раз уж «искгенние».
За окном пестро мелькали знакомые улицы, Чингиз негромко бубнил что-то про дела Михалыча, про какие-то разборки с конкурентами, про то, что «пацаны уважают», а я слушал его вполуха, глядя на город. Ощущения были, честно говоря, странными. Еще пару месяцев назад от одного звонка шрамобрового Чины у меня холодело в животе и отнимались руки. А теперь сижу рядом с ним в дорогой машине, еду на день рождения к бандиту, и это кажется… нормальным. Не хорошим и не плохим. Просто частью жизни.
– О чем задумался, Серый? – спросил Чингиз, заметив мое молчание.
– Да так. О жизни, о людях.
– Да че о них думать? – гоготнул он. – Люди делятся на два типа: те, кого пасут, это бараны. Стадо. И пастухи. Ты, Серый, был бараном, а стал пастухом. Это не только я так считаю. Михалыч тебя сильно зауважал. Он вообще говорит, тебя как подменили. Мол, другой ты совсем человек стал.
– А ты кто? – вырвался из меня вопрос.
– Я? – Чингиз усмехнулся. – Волк я, Серый. Волк. Отстреливать нас надо, только некому. Те, кому полагалось это делать, сами все волками стали.
И снова замолчал, сосредоточившись на дороге.
За окном начал накрапывать мелкий противный дождь, когда мы подъехали. Ресторан оказался на окраине, в промзоне – неприметное здание с вывеской «Шашлычная Арцах», у входа в которое стояли двое крепких парней в черных куртках с высоко поднятыми от дождя воротниками. При виде «Крузака» они расступились, и один махнул рукой – проезжай.
– Тут у Гвоздя типа VIP-зал, – пояснил Чингиз, паркуясь у черного хода. – Для своих.
Внутри было накурено и шумно: длинный стол, человек десять гостей, приглушенный шансон из колонок и густой запах шашлыка с луком.
Гвоздя я узнал сразу, хотя он сильно изменился – сидел в кресле у стены, не за общим столом, похудевший килограммов на десять, с бледным осунувшимся лицом, но живыми глазами. И когда он увидел меня, в них вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало неловко. Дурак этот Гвоздь. Сам вляпался, занимался мутными делами, чуть не подох, а теперь вот смотрит с таким восторгом, будто я чудо совершил. А ведь всего-то и надо было ему, что жить спокойно, не лезть в криминал – и чудеса бы не понадобились.
Ну как так происходит? Почему что Гвоздь этот такой безбашенный, что Лейла? И ведь ничему жизнь не учит.
Взять Гвоздя – три недели всего прошло после двух огнестрельных в грудь, пневмоторакса с обеих сторон, полутора литров кровопотери и множественных переломов ребер – то, что он вообще сидит, а не лежит под капельницей, в самом деле везение невероятное. Ребра у него еще не срослись, легкие только-только восстановили объем, и до нормального состояния оставалось минимум полтора месяца. А он тут сидит, в шашлычке, идиот.
Гвоздь начал подниматься – медленно, придерживая левый бок, – а когда кто-то из братков дернулся помочь, отмахнулся.
– Серега! – хрипло выкрикнул он. – Братуха!
Он дошел до меня и обнял – осторожно, чуть касаясь, так что чувствовалось, как тяжело дается ему каждое движение. Шрам на шее розовый, свежий, и я вспомнил, как зашивал эту рану в свете фонариков, пока Леха-зоотехник держал ретрактор трясущимися руками.
– Рад тебя видеть, – сказал я с теплом. – Выглядишь неплохо.
– Звездеж, – залыбился он, отмахиваясь. – Выгляжу дерьмово, сам знаю, но благодаря тебе живой!
Чингиз подошел ближе и негромко произнес:
– Врачи в больнице сказали – еще месяц–полтора на восстановление. Но он упертый, Гвоздяра, на своем дне рождения хотел на ногах быть.
Гвоздь махнул рукой – мол, хватит обо мне – и повернулся к столу.
– Пацаны! Это тот самый лепила, который меня вытащил! Сергей Николаевич! Прошу, как говорится, любить и жаловать!
За столом загудели, кто-то захлопал, кто-то поднял рюмку, и я почувствовал себя неуютно под этими вроде бы уважительными, но оценивающими взглядами.
Гвоздь указал на стул рядом со своим креслом.
– Садись, Серый. Поешь, выпей – Ашот шашлык делает, пальцы оближешь.
– Мне сегодня еще за руль, – соврал я.
– Чина довезет, если че, давай садись. Все свои, не меньжуйся!
Пришлось сесть, и передо мной тут же появилась тарелка с шашлыком на шампуре, зеленью и лавашом, причем запах от этого великолепия шел одуряющий. Вообще, шашлык за столом был нескольких видов: на ребрах, бараний, свиной, говяжий, люля-кебаб, печенка… Да много всего, глаза разбегались. Я взял кусочек баранины и куриный, потом надкусил свой с шампура и почувствовал, что теряю голову. Сочный, горячий, только с углей сняли.
Гвоздь посмотрел, как я ем, потом полез во внутренний карман пиджака, достал что-то завернутое в бархатную ткань и положил передо мной.
– Держи. Подарок, от меня лично.
Я развернул ткань и увидел нож – не кухонный, не охотничий, что-то среднее, с наборной рукоятью из темного дерева и кожаными ножнами. Лезвие короткое, сантиметров двенадцать, но по заточке было видно, что сталь хорошая.
– Гвоздь, это лишнее…
– Обидишь, – коротко сказал он.
– Спасибо, – сказал я, принимая подарок, порылся в кармане, нашел закатившийся в подкладку рубль и, по традиции, отдал взамен.
– Это тебе спасибо.
Он помолчал, потом серьезно сказал, подбросив монету на ладони:
– Ты мне вторую жизнь дал, Серый, и я это запомню. Если что – звони, в любое время. Понял?
– Понял.
– Вот и хорошо, – рассмеялся Гвоздь и показал мне «орел» на монете. – Все, не мешаю, ешь, наедайся от пуза, а что понадобится, кричи, любое блюдо, хоть фуа-гра, понял? Все ради тебя, брат.
Я не стал скромничать и впился зубами в кусок сочного мяса, напомнив самому себе Федю из «Операции Ы» за обедом на стройке.
Но нормально поесть не удалось, потому что дверь в зал вдруг распахнулась, и в помещение влетела высокая и яркая молодая женщина. Была она в обтягивающем платье и с копной рыжих волос. Лицо – почти копия Гвоздя, только женская версия: те же скулы, тот же разрез глаз.
– Зойка! – крикнул кто-то из братков. – Опаздываешь!
Она отмахнулась:
– Пробки! – Но тут же замерла, увидев меня: – Это он?
Гвоздь кивнул.
– Он.
Зойка направилась ко мне, и я встал, не понимая, чего ожидать – рукопожатия, благодарности?
Она схватила меня за лицо обеими руками и поцеловала в губы – крепко, жадно, взасос, запустив мне в рот горячий и юркий язычок, да так что я на секунду забыл, где нахожусь. От нее ванильно пахло дорогими духами.
За столом грохнул хохот, кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал, а Гвоздь захохотал, схватившись за бок.
– Зойка! Хватит! Задушишь Серого!
Она отстранилась, но не отпустила мое лицо, глаза ее блестели.
– Я же говорила, что в рабыни к нему пойду, если ты выживешь.
Гвоздь покачал головой, явно смущенный.
– Зоя, сестренка, угомонись. Человек в гости пришел, а ты его сразу в оборот. К тому же, может, женат человек, а? А ты его под монастырь…
Зойка наконец выпустила меня и широко, без тени смущения улыбнулась:
– Ладно, живи пока, Серый. Но, если что, я от своего предложения не отказываюсь, понял?
Улыбнувшись, я кивнул и промолчал – что тут скажешь? Что ни ответь, рискуешь обидеть кого-нибудь.
Зойка села за стол напротив, не сводя с меня глаз, а братки продолжали ржать и отпускать шуточки, которые я предпочел бы не слышать.
Минут через двадцать, когда я уже думал, как бы вежливо откланяться, за столом случилось оживление: один из гостей – крупный мужик с бритой головой по кличке Тощий – вдруг захрипел и схватился за горло, лицо его побагровело, глаза выпучились. Он забил рукой по столу, привлекая внимание, но из-за шума музыки и гомона гостей этого никто не заметил.
Подавился? В таком состоянии человек не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что кусок пищи намертво перекрыл гортань. Кашлять он тоже не способен, а значит, сам не справится. Без воздуха мозг продержится минуты четыре, потом начнутся необратимые изменения.
Я вскочил, быстро, под недоуменными взглядами Зойки и Гвоздя обошел стол, встал за спиной Тощего. Прием Геймлиха запомнился еще с ординатуры: обхватить пострадавшего сзади, сжать правую руку в кулак и прижать ее к животу в точке между пупком и нижним краем ребер. Левая ладонь накрывает кулак сверху. Затем резкий толчок на себя и вверх, будто пытаешься приподнять человека, выдавливая воздух из легких вместе с инородным телом.
Раз! Другой! Еще! И еще! И на пятый раз кусок мяса пробкой вылетел изо рта Тощего и шлепнулся на скатерть.
Тощий закашлялся, судорожно хватая воздух, и я похлопал его по спине.
– Дыши. Медленно. Все нормально.
За столом повисла тишина, а потом Чингиз присвистнул.
– Ну ты даешь, Серый. И на днюхе продыху тебе нет.
– Тощий теперь тоже твой должник! – ахнул Гвоздь. – Видали? Вот такой мужик Серый! А прикиньте, если бы его сейчас не было⁈
Тощий, которого я спас, повернулся ко мне, его глаза еще слезились от кашля, и он возбужденно проговорил:
– Братан… Спасибо… Я думал – все…
– Мясо надо жевать, Тощий, – поучительно сказал я и покачал головой. – И не разговаривать с полным ртом, понял?
За столом снова захохотали, напряжение спало, и я вернулся на свое место, а Зойка смотрела на меня так, словно я только что совершил подвиг.
– Чина, – негромко сказал я, глянув на часы телефона, – нам пора, Роман Романыч ждет.
Чингиз кивнул и встал.
– Гвоздь, братан, мы поедем. Дела. Но я вернусь!
Гвоздь тоже поднялся, морщась от боли.
– Понял. Серый, спасибо, что приехал. Реально. От души, брат!
Мы пожали руки – его ладонь была сухой и горячей.
– Выздоравливай, – сказал я. – И не геройствуй, ребрам нужен покой.
– Да знаю, знаю. Врачи уже всю плешь проели.
– Они правы.
– Ладно, доктор, – издав смешок, сказал он. – Буду слушаться.
На улице дождь успел усилиться, и мелкие капли забарабанили по крыше «Крузака», едва мы сели в машину. Чингиз завел мотор и хмыкнул.
– Видал Зойку? Она реально на тебя запала. Осторожнее с ней, Серый, баба с характером. Огненная. Патроны будет подавать, если придется, спину прикроет, горло другому за тебя перегрызет, но спокойной жизни с ней не будет. Не найдет, с кем воевать, будет воевать с тобой, понял?
– Учту.
Машина выехала со двора ресторана и влилась в поток, а я думал о том, как странно устроена жизнь: бандиты благодарят от души, а «приличные» коллеги строчат доносы и вставляют палки в колеса. Может, дело не в том, кто ты по паспорту или по профессии, а в том, помнишь ли ты добро?
Эти помнили.
Когда мы доехали до офиса «Токкэби», Чингиз припарковался у служебного входа и заглушил мотор.
– Я подожду в машине, – ворчливо сказал он и достал планшет. – Гоманыч тебя один ждет. Нервничает небось.
– С чего бы ему нервничать?
Чингиз хмыкнул, и в этом звуке было все: и ирония, и намек, и веселое предвкушение чего-то пока мне неясного. Я вышел из машины, а Чингиз включил какой-то фильмец.
Когда я вошел в офис, Гоманыч сидел за столом, заваленным папками и образцами продукции, и при виде меня вскочил так резво, будто ждал проверки из прокуратуры. Он был один – суббота.
– Сеггей Николаевич! – Он расплылся в улыбке. – Гад вас видеть! Пгоходите, пгоходите!
Он выскочил мне навстречу, протягивая обе ладони для рукопожатия, и чуть ли не кланялся.
Да что тут происходит? Или произошло?
Глава 10
– Чай? Кофе? Коньяк? – чуть ли не кланяясь, как заправский метрдотель советского «Интуриста» перед буржуйской делегацией, затараторил Роман Романович. – У меня агмянский есть, хогоший! Пять звездочек!
– Спасибо, я ненадолго.
– Да-да, понимаю, вгемя – деньги! – Он засуетился, вытаскивая из шкафа какую-то папку. – Вот, подготовил отчет по пгодажам. За последний месяц выгучка увеличилась вшестеро! Пгедставляете?
Я взял папку, полистал. Графики, таблицы, цифры продаж по регионам. Спирулина, хлорелла, омега-3, витаминные комплексы – все это расходилось по Татарстану и соседним республикам с удивительной скоростью.
– Впечатляет.
– Это все благодаря вашей консультации! – Гоманыч прижал руки к груди. – И, конечно, сагафанное гадио. Люди говогят дгуг дгугу, а те – своим знакомым. Особенно после того случая с Сан Михалычем…
Михалыч. Его история исцеления обросла легендами, а раз суеверные братки так свято верили в чудодейственную силу водорослей, кто я такой, чтобы разрушать их веру? Уж хуже от этих БАДов им точно не будет. Всяко лучше, чем водка и что похуже.
– Я, кстати, хотел извиниться. – Гоманыч понизил голос и придал лицу скорбное выражение. – Все это вгемя пегеживал, Сеггей Николаич, понимаете? Чингиз Абдуллаевич объяснил мне, что я поступил совсем не по понятиям, и потгебовал моего раскаяния и искгенних извинений.
– За что? – удивился я.
– Ну за ту истогию с заявлением в полицию. Я тогда не понимал, с кем имею дело. Думал, вы пгосто…
– Проходимец?
– Ну… – он замялся. – Не совсем так, но… В общем, я был не пгав. Пгизнаю.
– Забыто, – отмахнулся я. – У меня к вам другой вопрос.
– Любой! – оживился он.
– Вазорелаксин-Икс. Мы договаривались на три ящика.
– А! Конечно, конечно! – Гоманыч метнулся к сейфу. – Все готово, как договагивались. Я все отложил! Один ящик вы уже забгали, вегно? Вот втогой.
Он с натугой вытащил картонную коробку, запечатанную скотчем с логотипом «Токкэби», и поставил на стол.
– Тгетий пока на складе. Забегете, когда вам будет удобно.
Экспериментальный вазодилататор, не зарегистрированный в России, но обладающий впечатляющим терапевтическим потенциалом, в условиях сельской амбулатории, где каждый препарат на счету, мог оказаться бесценным. Но я, конечно, не собирался пичкать им пациентов. Были у меня другие идеи по исследованиям и экспериментам.
– Как ваши дела, Сеггей Николаевич? – поинтересовался Роман Романович. – Слышал, вы на важном пгоекте в Магий Эл?
– Да, в Морках, – сказал я, поднимая коробку. – Поднимаю сельскую медицину в рамках отдельно взятого райцентра.
– В Могках? – Гоманыч округлил глаза. – Это же глушь, пгости господи!
– Там тоже люди живут. И тоже болеют.
– Ну да, ну да… – Он проводил меня до двери, приоткрыл ее и вдруг схватил за рукав. – Сергей Николаевич, если вдгуг что-то понадобится – звоните! В любое вгемя! Я тепегь ваш должник.
Я кивнул и вышел, а Гоманыч остался стоять в дверях, провожая меня преданным взглядом. Я был почти уверен, что искренним, потому что, судя по новым TAG Heuer Carrera на его запястье, финансовые дела поперли в гору, причем вертикально.
Чингиз при виде коробки вылез из машины и забрал ее у меня.
– В багажник?
– Да.
Мы уселись в салон, и он повернул ключ зажигания.
– Извинился? – Чингиз хохотнул, выруливая со стоянки.
– Балда ты, Чина. Ради такой фигни отнял и его время, и мое, и свое. Мог бы сейчас Гвоздя и дальше поздравлять.
– Да брось, Серый, это нужно было сделать. Накосячил, держи ответ! Вот и Гоманыч изменился, видел?
– Люди не меняются, – сказал я, глядя на мелькающие за окном дома. – Меняются обстоятельства.
Чингиз покосился на меня, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы поехали дальше в молчании.
Уже возле моего дома я все же решился:
– Чина, скажи Михалычу, я кое-что интересное присмотрел в Марий Эл. Что именно говорить не буду, а то вы люди хозяйственные, сразу себе отжать захотите. А мне от вас пока только деньги нужны.
– В долг? – ухмыльнулся Чингиз.
– За долю. Но тема небандитская, и когда отобьется – непонятно. Зато дело благое по всем понятиям, так что спроси Сан Михалыча, если ему интересно, пусть приезжает в Морки.
– Зачем?
– Затем, что такое надо показывать, а не рассказывать.
На том и порешили, а тут уже и доехали.
Чингиз высадил меня у дома, помог занести коробку и уехал, коротко просигналив на прощание.
Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Я решил пройтись до магазина в нашем доме, проведать Светку а заодно прикупить что-нибудь домой, и по дороге заметил на лавке у детской площадки человека.
Мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке и вязаной шапке, сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Не пьяный – взгляд трезвый, руки не дрожат. Просто сидел и смотрел в пустоту.
Я остановился рядом.
– Все нормально?
Он медленно повернул голову, посмотрел на меня без интереса.
– Уволили, – горько сказал он. – Двадцать лет на «Оргсинтезе» отпахал слесарем! А сегодня вызвали и сказали: оптимизация штата, извините, собирайте вещи.
Я промолчал, не зная, что сказать, а он снова уставился перед собой и прошептал:
– Двадцать лет, понимаешь? Жена, двое детей, ипотека. А тут – оптимизация… гребаный насос!
Слова тут были лишними. Я знал это по себе: когда все летит к чертям, утешения звучат фальшиво, а советы – оскорбительно. Поэтому просто сел рядом на мокрую лавку и тоже уставился в серое небо. Дело клонилось к вечеру.
Минута прошла в молчании, потом еще одна. Мужчина покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал.
Наконец я встал и сказал:
– У меня месяц назад было хуже. Уволили, обвинили в смерти трех человек, подали иск на девять миллионов, а кредиторы грозились сломать ноги. Справился. И вы справитесь.
Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его что-то дрогнуло.
– Удачи, – сказал я и пошел дальше.
– Спасибо, – кивнул он.
Иногда и простое молчание тоже бывает поддержкой.
А дома я разгрузил коробку с Vasorelaxin-X, убрал в холодильник и сел на кухне с кружкой чая.
За окном темнело. Завтра нужно будет ехать обратно в Морки.
* * *
Уснул я накануне рано, а потому проснулся тоже рано, в половине шестого утра, от тишины, какой в Морках не бывает. Там по утрам орали петухи, скрипели ворота, а соседская бабка громко костерила козу за то, что та опять сжевала белье с веревки. Здесь же, в ставшей мне домом Серегиной квартире, было тихо, как в операционной до начала смены. Даже вредный песик молчал.
Я полежал минуту, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. Сегодня воскресенье, двадцать третье ноября. После обеда надо выдвигаться обратно в Морки, к отработке, к Александре Ивановне с ее непонятной ко мне ненавистью, к Ачикову и его мелким пакостям. Впрочем, и к Венере тоже, а это уже совсем другое настроение. А еще же Валера и свинский Пивасик.
При мысли о Венере я невольно улыбнулся, хотя тут же одернул себя – нечего лыбиться в потолок, как подросток после первого свидания. Пивасик, судя по молчанию Венеры, так и не нашелся, и от этого на душе было тревожно: суслик этот хоть и стервец каких поискать, но уже как-то стал частью быта, да и не сезон сейчас для полетов над Морками.
Следующий час прошел как обычно – ритуалы пробуждения, пробежка с хмурой невыспавшейся и на удивление молчаливой Танюхой и возвращение в пустой дом. Никто не орал, не требовал жрать, не летал под потолком и не крался по карнизу.
Сварив кофе, я соорудил яичницу из трех яиц с помидорами, луком и зеленью и съел ее за столом у окна, задумчиво глядя на двор. Воскресное утро выдалось пасмурным, но без дождя, и детская площадка пустовала – только мужик с бульдогом неторопливо нарезал круги вокруг песочницы. Вернее, пес нарезал, активно вынюхивая вражеские следы, а мужик зевал и обреченно ходил за ним.
Телефон зазвонил, когда я уже допивал кофе. На экране высветилось «Марина Носик», и я ответил, мысленно приготовившись к робкому шмыганью и длинным извинениям за беспокойство – Марина без этого разговор не начинала.
– Сергей, здравствуй! – бодро сказала она. – Извини, что так рано утром в воскресенье, я понимаю, что ты в Марий Эл, но у меня короткий вопрос…
– Слушаю, Марина.
– Помнишь, я говорила про книгу? Для диссертации?
Я не помнил, но на всякий случай ответил положительно. Мало ли, может, Танюха забыла упомянуть.
– Сергей, в общем, ты не знаешь, где я могу найти «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание?
– Э… В интернете смотрела?
– Да, но это не то издание. Я все обыскала, Сергей Николаевич, честное слово: «Авито», букинисты, университетская библиотека, республиканская, даже в Москву звонила в Ленинку – у них экземпляр есть, но на руки не дают, только в читальном зале. А мне нужно именно свой, чтобы с пометками работать, с закладками…
– Помню. И что?
– Ну вот… – сказала она, чуть сникнув. – Может, у тебя какие-нибудь контакты есть? Кого-нибудь из старых профессоров? Мне первое или второе издание – там клинические наблюдения, которые из поздних перепечаток вырезали…
Я задумался. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, он же архиепископ Лука – легендарная фигура в отечественной хирургии. Его «Очерки гнойной хирургии», впервые изданные в тридцать четвертом году, а потом переизданные в сорок шестом, до сих пор считаются классикой, и ранние издания действительно содержали уникальные описания клинических случаев, которые в современных переизданиях сократили по цензурным и редакционным соображениям. Для диссертации по гнойно-некротическим осложнениям после ампутаций – вещь незаменимая.
– Марина, к сожалению, навскидку не могу помочь, – признался я. – У меня самого такой книги нет, а московские связи… Ну, разве что Маруся поищет по архивам НИИ, но это небыстро.
– Я понимаю, – горестно сказала она и шмыгнула носом. – Спасибо, что выслушал. Извини за беспокойство…
– Подожди, – сказал я, потому что в голове вдруг щелкнуло. – Подожди секунду.
Альберт Каримович. Бывший профессор истории из сто восьмой квартиры в соседнем подъезде. Библиофил, каких свет не видывал, – у него в квартире книг больше, чем в районной библиотеке, причем половина из них была собрана еще в советские времена, когда хорошую книгу ценили дороже мебели. Я вспомнил его стеллажи до потолка, стопки на полу, потертые переплеты, и подумал, что вполне может быть.
– Марина, я кое-что придумал. Перезвоню через час, ладно?
– Конечно! – воскликнула она, и голос подскочил на октаву. – Конечно, Сергей!
Я повесил трубку, натянул куртку и вышел из квартиры.
Без происшествий дошел до соседнего подъезда, поднялся на нужный этаж, позвонил в дверь и стал ждать, слушая, как за ней шаркают тапочки.
Замок щелкнул не сразу – Альберт Каримович отпирал обстоятельно, в два оборота, и когда дверь наконец открылась, передо мной оказался невысокий худощавый старик в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, на носу сверкали очки в тонкой металлической оправе, а в правой руке была раскрытая книга.
– Сергей? – удивленно переспросил он и расплылся в улыбке. – Вот так гость! Заходи, заходи, дорогой! Кофе будешь?
– Буду, Альберт Каримович, если не отвлекаю.
– Да от чего отвлекать-то? – Он посторонился, пропуская меня в прихожую. – В который раз вот перечитываю «Мастера и Маргариту» и каждый раз нахожу что-то новое. Заходи, разувайся.
Квартира у профессора была, как и прежде, книжным лабиринтом – полки от пола до потолка занимали три стены в гостиной, стопки книг и журналов громоздились на подоконнике и даже на стульях, а воздух был настоян на старой бумаге так густо, что хотелось вдохнуть поглубже. Впрочем, во всей этой книжной стихии было чисто и опрятно: пол вымыт, на столе кружевная салфетка под лампой, а кухня насквозь пропитана ароматами свежесваренного кофе.
Альберт Каримович усадил меня на диван, единственное место, свободное от печатной продукции, и ушел за кофе, а вскоре вернулся с двумя чашками и вазочкой с засахаренными орешками.
– Ну, рассказывай, – сказал он, устраиваясь в кресле напротив. – Как жизнь? Тебя же, говорят, в деревню какую-то занесло?
– Все-то вы знаете, Альберт Каримович, – улыбнулся я. – В Морки, Марий Эл. Работаю врачом в районной больнице.
– Ну надо же! – Он покачал головой с одобрением. – А ведь я помню, Сережа, как совсем недавно ты самостоятельно по лестнице подняться не мог – так шатало. Честное слово, я уж думал, пропадешь совсем.
Я промолчал, потому что отвечать тут было нечего – прежний Серега действительно катился в яму, и соседи имели полное право думать, что дно уже близко.
– А теперь вон как! – продолжал профессор, разглядывая меня поверх очков.
– Как?
– Ну вот смотри. Раньше ты, Сережа, в пол смотрел – всегда, при любом разговоре. Бормотал что-то, извинялся, глаза прятал. А теперь в лицо глядишь, говоришь прямо.
– Жизнь заставила, Альберт Каримович, – уклончиво сказал я.
– Жизнь всех заставляет, – возразил он, помешивая сахар в кофе ложечкой. – Только одних она заставляет пить, а других – подниматься. Ты поднялся. И это, Сережа, дорогого стоит.
Мне стало немного неловко от его слов, потому что подлинная заслуга принадлежала не Сереге и даже не мне, а пока непонятной силе, давшей мне переродиться, но говорить об этом я, конечно, не стал. Вместо этого перешел к делу, чтобы не утонуть в комплиментах.
– Альберт Каримович, я к вам с вопросом.
– Ну-ка, – заинтересовался он. – С каким?
– Да понимаете, коллега моя, молодой врач, начала писать диссертацию по гнойной хирургии, и ей позарез нужна одна книга. «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание – первое или второе. В современных переизданиях вырезаны все примечания и комментарии, мелким шрифтом. Ну да вы знаете. А ведь там уникальные клинические наблюдения, а ей они нужны для работы. Обыскала весь город – нигде нет. Не подскажете, где еще поискать можно?
Профессор подался вперед в кресле, приспустил очки на нос и посмотрел на меня очень внимательно.
– Войно-Ясенецкий? – переспросил он, и голос его дрогнул от предвкушения. – «Очерки»? Сережа, подожди…
Он встал, подошел к дальнему стеллажу и, привстав на цыпочки, потянулся к верхней полке. Достал оттуда потрепанный том в темно-зеленом тканевом переплете, бережно сдул с него пыль и повернулся ко мне, держа книгу обеими руками, словно хрупкий елочный шар.
– Издание сорок шестого года, – произнес он с нежностью. – Второе, ленинградское, «Медгиз». Купил в букинистическом в семьдесят третьем году за рубль двадцать. С тех пор стоит вот тут, на почетном месте.
Я взял книгу в руки. Тяжелая. Обложка сильно потертая, в одном месте аж до бумаги, корешок чуть надорван, но страницы целые, а на титульном листе – едва заметный библиотечный штамп и чья-то размашистая подпись чернилами.
– Это прежнего владельца, – пояснил Альберт Каримович, любовно рассматривая книгу. – Военный хирург, между прочим. Я когда покупал, продавец рассказал: книга из личной библиотеки фронтовика.
– Альберт Каримович, вы можете дать поработать?
– Я тебе отдам.
– А сколько вы за нее хотите?
Он посмотрел на меня с укоризной.
– Сережа… – проговорил он. – Я всю жизнь преподавал, и знаешь, что понял? Книги должны работать. Стоять на полке и пылиться – это не жизнь для книги. Если твоей коллеге она нужна для науки – пусть забирает. Дарю. – Он помолчал, прищурившись, и добавил с хитринкой: – Только пусть бережно обращается. Этому тому почти восемьдесят лет, он старше нас обоих.
