Текст книги "Двадцать два несчастья 6 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
Отцовская «семерка» завелась с третьей попытки, и это еще было удачей. Николай Семенович крутанул ключ, выждал, пока двигатель перестанет чихать, и только тогда тронулся, выворачивая из двора на улицу.
Я сидел сзади, рядом с Верой Андреевной. Она судорожно прижимала к себе сумку обеими руками, словно та могла куда-то деться, и не отрываясь смотрела в окно. А там было серое небо, дождь и лужи под колесами. Чудо советского автопрома подпрыгивало на каждой выбоине, печка гнала то холодный воздух, то обжигающий, а стекла запотевали быстрее, чем Николай Семенович успевал их протирать.
На светофоре у перекрестка он притормозил, и я увидел, как молодая женщина с коляской пытается перебраться через бордюр. Лужи были глубокими, грязи полно, коляска буксовала, а женщина дергала ее рывками, рискуя опрокинуть.
– Пап, постой секунду.
Я выскочил из машины, подхватил переднюю ось коляски и перекатил через бордюр. Женщина даже не успела ничего сказать – только благодарно кивнула, прижимая к себе край капюшона. Я кивнул в ответ и вернулся в машину, отряхиваясь от воды на одежде.
– Что там? – спросила Вера Андреевна.
– Ничего. Коляска застряла.
Николай Семенович посмотрел на меня в зеркало внимательным взглядом, но никак не прокомментировал, и мы поехали дальше. Серегин отец молчал, сосредоточившись на дороге, хотя я видел, как он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида – не на машины позади, а на Веру Андреевну, которая была готова вот-вот рухнуть в обморок. Но переживать ей было не о чем, ведь катаракта, то есть помутнение хрусталика, штука, которая рано или поздно случается почти с каждым, кто дожил до шестидесяти, и при этом почему-то пугает людей так, будто им собираются вынуть глаз целиком или вонзить этот лазер прямо в мозг.
Я понимал этот страх, хотя и не разделял его, ведь насмотрелся на операции куда серьезнее, чем замена помутневшей линзы на искусственную. Но для Веры Андреевны это было событием масштаба стихийного бедствия.
– Мам, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, – ты же понимаешь, что это одна из самых отработанных операций в мире? Факоэмульсификация делается уже лет сорок, технология отшлифована до блеска.
– Фако… что?
– Ультразвуком дробят старый хрусталик и вставляют новый. Разрез два миллиметра, швы не нужны, а через полчаса ты уже сидишь в кресле и пьешь чай.
Вера Андреевна недоверчиво покосилась на меня.
– А больно?
– Тебя прокапают каплями с анестетиком. Ты будешь все видеть, но размыто, как сквозь воду, и чувствовать только легкое давление. Никакой боли. Вообще.
Николай Семенович крякнул, не отрывая взгляда от дороги:
– Сынок, ты как будто сам глаза оперировал.
– Пап, да там делов-то, – отозвался я и немного слукавил: – Это самая простая операция в мире, может, даже проще, чем зуб удалить.
Клинику, к счастью, родители выбрали хорошую. Видимо, настолько мать Сереги переживала, что решили не экономить.
Внутри было тепло, светло, чисто и очень уютно. Огромный контраст с больницей в Морках, к сожалению. Даже за стойкой ресепшена стояла симпатичная улыбчивая девушка в форменной блузке, за спиной которой мерцал аквариум с яркими рыбками и статусно зеленела пальма в кадушке.
Вера Андреевна инстинктивно прижала сумку крепче, а Николай Семенович настороженно огляделся, будто ждал подвоха от этого слишком уж чистого и дорогого места. Я прямо уловил логическую цепочку в его голове: слишком хорошо, значит, слишком дорого, значит, не по карману и мы здесь вообще лишние, не наш это уровень, сейчас на нас накричат и прогонят.
Я молча сжал его локоть, мол, все пучком, батя, и, широко улыбаясь, подошел к ресепшену.
– Доброе утро, – сказала девушка за стойкой. – На операцию? Фамилия?
– Епиходова, – ответил я за Веру Андреевну. – Вера Андреевна. Десять утра, катаракта, правый глаз.
Девушка застучала по клавиатуре.
– Все верно. Паспорт, договор, результаты обследования, пожалуйста.
Я выложил папку на стойку, мысленно перепроверив содержимое, дома у родителей я лично просмотрел все бумаги: анализы, заключение офтальмолога, ЭКГ, справку от терапевта.
Вера Андреевна достала паспорт медленно, будто нехотя, и пальцы у нее сильно дрожали. Николай Семенович стоял рядом, заложив руки за спину, и почему-то крайне неодобрительно смотрел на администратора.
– Аллергии на лекарственные препараты нет? – спросила девушка.
– Нет, – ответила Серегина мать.
– Давление?
– Бывает повышенное, сто сорок на девяносто иногда.
– Сахарный диабет?
– Нет.
– Контактные линзы носите?
– Очки только.
Девушка кивнула, поставила галочки в какой-то форме и распечатала несколько листов.
– Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.
Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.
– Что тут написано? – спросила она тихо.
Я наклонился к ее уху:
– Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.
Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.
Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:
– Присаживайтесь. Вас пригласят.
Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.
Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом – ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.
– Ну что, мам, скоро уже, – сказал я успокаивающим голосом.
– Да, да. – Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. – Скоро.
Николай Семенович потер ладони. Казалось, что он переживает больше матери.
– Воды хочешь? – спросил он Веру Андреевну.
– Нет.
– Может, чаю?
– Нельзя же перед операцией.
– А, точно.
Он замолчал, но через секунду спросил снова:
– Капли взяла?
– Взяла.
– Паспорт на месте?
– На месте, Коля. Ты уже спрашивал.
Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта – это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает – есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.
Вера Андреевна не знала – и слава богу, – что на самом деле происходит при факоэмульсификации. Что хирург делает микроразрез в роговице, вводит через него тонкий наконечник ультразвукового аппарата и буквально разбивает помутневший хрусталик в кашицу. Что эту кашицу отсасывают вакуумом, а на место удаленного хрусталика вводят свернутую в трубочку искусственную линзу, которая сама разворачивается внутри глаза и занимает нужное положение. Что все это происходит при полном сознании пациента, который видит яркий свет и цветные пятна, но не может разглядеть инструменты.
Знала бы – возможно, не боялась бы. А может, наоборот, боялась бы еще больше. Тут не угадаешь.
Прошло десять минут, потом пятнадцать. Вера Андреевна перебирала пальцами край сумки, Николай Семенович смотрел то на дверь, то в пол, а я спокойно изучал последние новости в мире науки и медицины.
Еще через пять минут открылась дверь в коридор, и оттуда вышла медсестра в зеленом хирургическом костюме.
– Епиходова Вера Андреевна?
Серегина мать вздрогнула и встала – резко, будто ее подбросило.
– Я.
– Пройдемте, пожалуйста.
Мы с Николаем Семеновичем тоже поднялись и переглянулись.
– Сопровождающие остаются здесь, – сказала медсестра мягко, но твердо. – Пациент проходит один.
Вера Андреевна обернулась. В ее глазах было то, что я видел у десятков пациентов перед операциями: смесь страха, смирения и облегчения, что наконец-то скоро все закончится.
– Все будет хорошо, мам, – сказал я. – Через полчаса увидимся.
Она кивнула, а Николай Семенович шагнул к ней и коснулся плеча.
– Потерпи, Верочка, – сказал он. – Это быстро.
Вера Андреевна улыбнулась – криво, неуверенно, губы ее дрожали – и пошла за медсестрой. Дверь за ними закрылась, и мы с отцом остались вдвоем в зоне ожидания.
Николай Семенович сел обратно на диван, я – рядом с ним, и несколько минут мы провели в тишине.
Мимо прошла пара: мужчина лет сорока вел женщину с повязкой на глазу, она улыбалась, а он придерживал ее под локоть. Я проводил их взглядом и подумал: через полчаса мы будем выглядеть так же.
– Долго они там возятся, – нервно сказал Николай Семенович минут через пять. – Ты говорил, быстро будет.
– Но это правда быстро, пап. Двадцать минут сама операция, плюс подготовка.
Он кивнул, но по лицу было видно, что не верит. Для него любое время без супруги – вечность, это я уже понял. Всю жизнь вместе, и это, конечно, кольнуло мне сердце. Хотел бы и я так с Беллой. До самой смерти вместе чтобы… А ведь скоро мне ехать в Москву на годовщину ее смерти.
Взгрустнулось, и, чтобы отвлечься, я достал телефон и открыл было браузер, но тут же закрыл – читать не хотелось, думать тоже, хотелось только одного: чтобы открылась дверь и вышла медсестра со словами «все прошло успешно».
– Сынок, – сказал вдруг Николай Семенович.
– Да?
– Ты хорошо сделал, что приехал.
Я посмотрел на него, но он отвернулся, избегая моего взгляда.
– Мать места себе не находила, а тут ты позвонил, сказал – приеду, отвезу. Она сразу успокоилась.
– Да что там, пап. Нормально.
– Нормально. – Он хмыкнул. – Раньше ты бы и не приехал, просто сказал бы, мол, сами справитесь.
Я промолчал, потому что он был прав. Прошлый Серега не приехал бы, играл бы в карты в притоне Михалыча или гужбанил с Костяном и его веселыми девочками, отмахиваясь от родительских звонков. А если бы даже приехал, то с похмелья, злой, раздраженный, и Вера Андреевна нервничала бы еще больше.
– Я изменился, пап, – сказал я. – Повзрослел, наконец-то, наверное.
– Вижу. – Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: – Спасибо.
Я не нашелся что ответить и просто кивнул.
Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.
– Родственники Епиходовой?
Мы оба вскочили.
– Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.
Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.
– Спасибо, – сказал я.
Медсестра кивнула и ушла.
Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.
– Ну вот, – сказал Николай Семенович. – А ты говорил – быстро.
– Так и было быстро, пап. Сорок минут.
– Сорок минут, надо же. – Он покачал головой. – Как целый день.
Я не стал спорить. Для него – да, целый день.
Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.
– Ну вот, – сказала она чуть растерянно. – Жива.
Голос был тоньше и слабее, чем обычно.
– Как ты, мам?
– Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.
– Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.
Она посмотрела на меня здоровым глазом – левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.
Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.
– Ну что, мать? Живая?
– Живая, Коля.
Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.
Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день – контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.
В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней – муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.
Старичок заметил меня и вдруг обратился:
– Молодой человек, простите. Не сфотографируете нас?
Он протянул мне телефон.
– Конечно.
– Первое фото с новыми глазами, – пояснил он, усаживаясь рядом с женой, и похвастался: – Пятьдесят два года вместе!
Я показал ему большой палец, улыбнулся и навел камеру. Они сидели, прижавшись друг к другу: она с повязкой, он с морщинами и добрыми глазами. Оба улыбались.
Щелкнув, проверил снимок– получилось хорошо.
– Спасибо, сынок, – сказал старичок, забирая телефон. – Дай бог и тебе так же.
Я кивнул и отвернулся, чувствуя, как что-то снова сжалось в груди. Вот она причина, почему я за все это время в новом теле так толком ни с кем и не сблизился! Уж больно планка высоко задрана.
Тем временем мать Сереги окончательно воспряла и спросила:
– Можно одеваться?
– Да, сейчас поможем, – ответила медсестра.
У стойки ресепшена я расплатился, хотя отец настаивал, что они разберутся сами. Пока я ждал чек, Николай Семенович стоял рядом с Верой Андреевной, придерживая ее под локоть, а она и говорила, что может идти сама.
– Чек сохраните, – сказала администратор. – На контрольный осмотр запись автоматическая, вам придет эсэмэска. И плюс потом можно будет оформить налоговый вычет.
Я кивнул и убрал чек в папку. Вера Андреевна медленно надела куртку, а Николай Семенович, который суетился вокруг, застегнул ей молнию.
Двери клиники раздвинулись, и в лицо ударил влажный холод. С неба сыпалась противная морось, асфальт блестел от влаги, а редкие прохожие прятались в капюшоны.
Вера Андреевна прищурилась здоровым глазом – правый был закрыт щитком, и мир для нее сейчас был перекошенным, плоским, неудобным.
– Осторожно, мам. Скользко.
Я взял ее под локоть с одной стороны, Николай Семенович – с другой, и мы повели ее к машине медленно, будто по льду, хотя там был просто мокрый асфальт.
Отцовская «семерка» завелась с первой попытки – видимо, еще не успела остыть.
Я помог Вере Андреевне устроиться на заднем сиденье, пристегнул ремень так, чтобы не давил на шею, и сел рядом. Николай Семенович занял водительское место, включил печку на максимум, и вскоре в салоне стало душно, но никто не жаловался. Казань, город, который становился мне все ближе, тек за стеклом.
Вера Андреевна молчала первые минуты, прислушиваясь к себе, а потом сказала:
– Как будто песок в глазу.
– Это нормально, мам. Роговица раздражена после вмешательства, пройдет за пару дней.
– А видеть когда буду?
– Уже сегодня начнешь замечать разницу. Полностью стабилизируется за две-три недели, но первые дни будет ощущение, что все слишком яркое, контрастное. Мозг привыкнет.
Николай Семенович вел аккуратно, объезжая выбоины и плавно тормозя. Обычно он ругался на пробки и подрезающих, но сейчас молчал, сосредоточившись на дороге.
– Сереж, – сказала Вера Андреевна вдруг. – А почему я раньше ждала, мучилась? Врачи говорили – рано еще, пусть созреет.
– Мам, это устаревший подход, – вздохнул я. – Лет тридцать назад действительно ждали, пока катаракта «созреет», потому что техника была другая. Тогда хрусталик удаляли целиком, через большой разрез, и чем плотнее он становился, тем проще было его извлечь.
– А сейчас?
– Сейчас наоборот. Чем раньше оперируешь, тем лучше. Мягкий хрусталик легче раздробить ультразвуком, меньше нагрузка на глаз, быстрее восстановление. Перезревшая катаракта – это риск осложнений.
Вера Андреевна помолчала.
– То есть я зря тянула?
– Не зря. Просто тебе давали устаревшие рекомендации, и такое у нас везде – многие врачи в поликлиниках до сих пор работают по старым протоколам.
Николай Семенович хмыкнул:
– Вот поэтому мы и решили в платную.
– Правильно сделали, – согласился я.
Вера Андреевна закрыла здоровый глаз и откинулась на подголовник – лицо у нее было усталое, но спокойное, потому что страх ушел и осталась только послеоперационная слабость.
– Спасибо, сынок, – сказала она тихо.
– Да брось, мам. Главное – капли по расписанию и не тереть.
– Не буду.
Дома у родителей я включил свет в прихожей и тут же выключил – слишком яркий оказался для Веры Андреевны.
– Настольную включу в комнате, – сказал я. – Так мягче будет.
Вера Андреевна сняла обувь, разделась и села в кресло, а Николай Семенович засуетился, принося ей подушку, плед и стакан воды.
– Может, чаю?
– Потом, Коля. Полежу немного.
Я достал из пакета капли и пробежал глазами инструкцию.
– Мам, первый раз нужно закапать сейчас. Давай помогу.
– Сама справлюсь.
– Мам. Ты одним глазом видишь. Я закапаю.
Она не стала спорить и, откинув голову, замерла. Я осторожно приподнял защитный щиток – под ним глаз был красноватый, припухший, но это нормально, – и закапал в уголок.
– Щиплет, – сказала Вера Андреевна.
– Знаю. Потерпи.
Она поморгала и осторожно прикрыла веко, а я вернул щиток на место.
– Теперь отдыхай. Через четыре часа – еще раз.
– Спасибо, сынок.
Николай Семенович, который наконец успокоился и сейчас стоял в дверях и смотрел на нас, вдруг спросил:
– Сереж, ты не голоден?
И я понял, что действительно голоден, потому что сколько тех жульенов оставалось? Так, червячка заморить.
– Голоден! – бодро заявил я. – Что там у вас есть?
– Борщ вчерашний, как ты любишь. Мать, как узнала, что ты приедешь, сразу начала готовить. Голубцы еще есть. Хочешь?
– Хочу!
Пока мы с отцом разогревали еду, Вера Андреевна задремала в кресле, но потом присоединилась к нам, и мы пообедали втроем вкуснейшим наваристым борщом и сочными голубцами. Она ела осторожно, не наклоняя голову, как я и велел.
А потом я засобирался, потому что родителям нужно было отдохнуть. Ночью из-за переживаний оба спали так себе. Впрочем, как и я, но я из-за дурацкой соседской собаки.
– На контрольный осмотр завтра я, наверное, вас не повезу, – сказал я, обуваясь. – Дела. Сами сможете?
– Доберемся, – ответил Николай Семенович. – Не маленькие.
– Ага. Охотно верю, батя. Все будет хорошо.
Он хмыкнул, но спорить не стал.
А я, выяснив, что Наиль на работе, отправился в девятую городскую больницу. Пора было выяснить, что за козни против меня строят Алиса Олеговна с мужем Виталиком и кто убил невесту Сереги.
Глава 5
Мы договорились встретиться с Наилем через полчаса, причем меня изрядно позабавил тот факт, что место он выбрал довольно-таки для меня значимое – ту самую пиццерию напротив больницы. Видимо, не только мне эта точка казалась удобной. Ну что ж, пиццерия так пиццерия. Конечно, я рисковал там столкнуться со своими бывшими сослуживцами, но тем не менее место это общественное, и находиться там уволенным сотрудникам не запрещено.
И вот я отправился туда.
Пришел чуть раньше, а Наиля еще не было. И тут я обнаружил, что свободный столик оказался только у окна – то есть именно тот, за которым мы встречались с Дианой.
Ну что ж, видимо, судьба.
Только я сел, как сразу же ко мне подбежала официантка.
– Что будете заказывать? – спросила она.
– Зеленый чай, пожалуйста.
– А что-нибудь посущественней? – Она кокетливо улыбнулась и подсунула увесистое меню. – Может, пиццу или бургеры, или…
Она начала перечислять весь этот пищевой ширпотреб, но я ее перебил:
– Нет-нет, спасибо, мне только зеленый чай.
Официантка поджала губы и зыркнула на меня неодобрительно, мол, фу, нищеброд, даже на пиццу денег нету. А я как раз был одет очень просто, без всяких там брендовых нашлепок, поскольку мотался целый день по городу. И вполне понимал, почему она на меня так посмотрела. Ну что ж, не котируюсь я в глазах местных официанток, и ничего тут не поделаешь. Как-нибудь переживу.
Через минуту принесли чайничек и чашку, поставили передо мной, и теперь я сидел, потягивая не очень вкусный чай, отдающий веником и старой подошвой, и поглядывал в окно. К моему разочарованию, никто из бывших сотрудников из ворот больницы не вышел. Так, сновали туда-сюда пациенты, какие-то женщины с колясками, привезли мужика на каталке, еще один мужик на костылях ковылял в сторону выхода… В общем, обычная размеренная жизнь любой среднестатистической городской больницы.
Я отхлебнул чая, поморщился от мерзкого вкуса, и задумался: интересно, чем меня порадует или огорчит Наиль? Да, поговорим о тайне жены Сергея, без этого никак. Но меня сейчас гораздо больше интересовала Алиса Олеговна – уж слишком я на эти деньги рассчитывал.
– Здравствуйте, Сергей Николаевич, – буквально через миг передо мной возник Наиль, а я даже не заметил, как он зашел, хотя сидел-то лицом ко входу.
– А как это ты попал внутрь так, что я и не заметил? – удивился я.
– Да вон оттуда, – махнул он рукой. – Там сейчас от веранды сделали новый вход, поэтому я прямо с улицы и зашел.
– Понятно, – кивнул я. – Как там дела? Рассказывай.
– Вы же не собирались быть в Казани, – с намеком хмыкнул он, давая понять, что понимает, насколько важной оказалась его информация, раз я все бросил и прискакал.
– У меня у матери сегодня операция была, – разочаровал я его. – Поэтому пришлось срочно взять отгулы и приехать. Заодно решил и с тобой встретиться. Так что рассказывай, что там да как.
– С какого вопроса начать? – поморщился Наиль. – По поводу смерти вашей жены и сына? Или по Алисе Олеговне?
– Начни с Алисы Олеговны, – сказал я и, заметив его удивление, поправился: – Насчет Наташи с сыном я в принципе и так все знаю, ты просто подтвердишь мои подозрения. А вот с Алисой Олеговной надо разбираться здесь и сейчас, причем срочно. Так что рассказывай.
Наиль с усилием подавил гримасу удивления и начал:
– Да что там говорить, у меня же в ее компании друзья остались. – Он многозначительно посмотрел на меня.
А я еще раз подивился, насколько коллектив у Алисы Олеговны нелояльный и может предать, грубо говоря, за кусок колбасы.
– Ну и вот, мне мои девочки шепнули, что Николь со скандалом выгнала Виталия Аркадьевича. Короче говоря, он там посидел один, без денег, без ничего и начал забрасывать Алису Олеговну цветами, подарками и вниманием. Ну и понятно, что, когда количество перешло в качество, она дрогнула, и чета престарелых голубков воссоединилась. – Наиль зло хохотнул. – А для того, чтобы укрепить этот союз, они выдумали себе врага, а именно, вас, Сергей Николаевич. Алиса Олеговна сказала мужу, что это вы ее научили и подтолкнули, чтобы она вот так все сделала. А Виталик не может простить, что вы умыкнули одиннадцать процентов. Просто сейчас это очень большие деньги. Тем более буквально на прошлой неделе они через своего посредника вышли на аукцион «Кристис» – выставили там коллекцию русского авангарда, и деньги там крутятся немалые, поэтому одиннадцать процентов теперь уж слишком много.
– А что она конкретно хочет?
– Переписать их на своего мужа и опять ввести его в совет директоров.
– Ну ничего себе, – покачал головой я. – Ладно, это понятно. А дальше что?
– Ничего хорошего, – развел руками Наиль. – Она будет подавать на вас в суд за мошенничество, уже документы готовят. Там целый кагал юристов подключили.
Блин, только этого не хватало! Едва все начало налаживаться, как замаячил процесс за мошенничество. Но тем не менее виду я не подал, хмыкнул и сказал:
– Эх. Бабы, они такие бабы. Особенно такие… Вроде умная, бизнес-леди, а в обычных житейских вопросах… – И печально вздохнул, что и сам такой же. Надеюсь, был.
– Это да, лебединая песня немолодой женщины и наивная вера в любовь, – согласно кивнул Наиль и посмотрел на меня. – Что дальше? По поводу Наташи с сыном рассказывать?
Я уставился на него немигающим взглядом и кивнул.
– Мельник, – сказал он. – Точнее, сын Мельника. Говорят, что он причастен.
– Есть доказательства?
– К сожалению, нет, – вздохнул Наиль. – Дело в том, что те документы, которые были в архиве, вдруг исчезли. Там журнал записей пациентов, и кто делал диагноз, и кто отдавал распоряжение об операции. Там стояла подпись Мельника-старшего. Но когда я решил все это дело сфотографировать, этих журналов уже не было.
– Понятно, – пробормотал я.
Значит, Мельник почуял слежку или заметил, что Наиль копает, и решил подстраховаться. Паша Мельник. Вот, значит, кто убил Наташу и моего нерожденного сына. Я это запомню.
– А дальше что, Сергей Николаевич? – спросил меня Наиль. – На этой работе зарплата – три копейки, я не привык за такие деньги работать. А они увидели, что я хорошо шарю в юриспруденции, и сейчас на меня наваливают все, что там есть. В этой больнице очень много всяких… делишек творится, поэтому сижу сейчас как на пороховой бочке. За три копейки. Долго мне еще там куковать? Что вы скажете?
– А ты уверен, что хочешь дальше со мной? – удивился я. – Я понимаю, когда Алиса Олеговна тебя выгнала и ты искал тихую пристань, это ясно. Но ведь сейчас, когда ее муженек вернулся, он же тебя примет с распростертыми объятиями. Такую верность ценить надо.
– Я бы мог, – кивнул Наиль, потом замялся, поморщился и выдал, словно в ледяную воду ухнул: – Но с вами перспективнее, Сергей Николаевич.
– Со мной? – Я чуть зеленым чаем не захлебнулся. – Наиль, я работаю в деревенской амбулатории на четверть ставки. Это ты так шутишь?
– Не шучу, – покачал головой Наиль. – Я чую, что вы не просто так там работаете. И кроме того, Караяннис тоже с кем попало дружбу не заводит. А о нем…
Он замялся, и я хмыкнул:
– Что «о нем»?
– Это же Артур Давидович, о нем же легенды ходят! – с придыханием проговорил он. – А вы с ним, Сергей Николаевич, явно на короткой ноге.
– У нас не дружба… – начал я, но Наиль скептически рассмеялся:
– Да, конечно!
– Ладно, скажу так, – задумался я. – Посиди в больнице еще до конца месяца, побудь там, как раз расчет получишь, заодно вдруг еще что узнаешь. А потом есть у меня для тебя одно дельце, но, к сожалению, тебе придется из Казани переехать в другое место.
– В какое? – вскинулся Наиль.
– В Морки, – сказал я. – Это в Марий Эл.
– А что там?
– Вот когда время подойдет, я тебе позвоню и все расскажу, – хмыкнул я и взглянул на часы.
Ох е… Уже половина шестого! Если сейчас не выйду, опоздаю на открытый мат к Степке, а Танюха мне этого не простит.
– Извини, Наиль, мне сына соседки на самбо вести надо, – сказал я, поднимаясь. – Обещал. До связи.
Юрист проводил меня взглядом, в котором читалось любопытство. Он явно не понимал, зачем я, которого только что огорошили судебным иском и новостью об убийце жены, спокойно иду вести чужого ребенка на секцию. Но в том-то и штука: жизнь не ставится на паузу из-за проблем. Наоборот, именно в такие моменты важно не терять связь с простыми, понятными вещами.
Степка ждал. А Паша Мельник никуда не денется.
* * *
До дома я добрался на такси, предварительно связавшись с Танюхой и сказав, что подъезжаю. Степка уже ждал меня у подъезда – в расстегнутой куртке, с рюкзаком наперевес, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
– Дядя Сережа! – Он подскочил ко мне, едва я вышел из такси. – Сегодня открытый ковер! Тренер сказал, можно родителям смотреть!
– Я в курсе. – Я разглядывал его, отмечая перемены.
За то короткое время, что Степка ходил на самбо, в нем что-то неуловимо изменилось. Нет, он по-прежнему оставался худощавым и лопоухим, но теперь держал спину чуть ровнее, а взгляд стал увереннее. Впрочем, может, мне просто хотелось так думать.
– А ты будешь бороться, дядь Сереж? – с надеждой спросил он.
– Я буду смотреть, как ты борешься, – уклончиво ответил я.
– Но тренер сказал, что взрослые тоже могут попробовать! – не унимался Степка. – Там будет открытый ковер для всех!
Я промолчал, потому что объяснять семилетнему ребенку, что мне сейчас не до спортивных подвигов, было бессмысленно. В голове все еще крутился разговор с Наилем: Паша Мельник, иск за мошенничество, исчезнувшие документы…
Но Степка смотрел на меня с такой надеждой, что я просто кивнул и сказал:
– Посмотрим, Степан.
Быстрым шагом добравшись до спорткомплекса, мы спустились в полуподвал, где располагался зал номер три. Как и раньше, в нос ударил специфический запах пыли, резины и мужского пота, едва мы переступили порог.
Зал бы все тот же, и все так же большую часть пола занимало татами из сине-красных матов, а вдоль стен висели грамоты и фотографии борцов. Музыкальный центр в углу негромко играл что-то бодрое и энергичное.
Вдоль стены уже сидели родители – в основном мамы, хотя попадались и отцы. Детей было человек пятнадцать, и все они носились по залу, пока тренер, Ильдар Ринатович, раскладывал какие-то дополнительные маты.
– Здравствуй, Ильдар, – сказал я, подходя к нему. Мы перешли на ты еще в прошлый раз, когда я помогал Дамиру. – Как дела?
Тренер обернулся и кивнул:
– О, Сергей! Давно тебя не было видно. Решил поучаствовать в открытом ковре? – Он подмигнул. – Здорово, что пришел. А то мало ли…
Я проследил за его взглядом и увидел темноволосого мальчишку лет десяти, который как раз заметил меня и радостно замахал рукой. Это был Дамир, который вывихнул ногу на первой тренировке Степки.
– Привет, Дамир, – сказал я. – Как нога?
– Супер! Почти не болит! Вот, наконец-то снова могу тренироваться. – Он повернулся к Степке, который подошел следом. – Это твой дядя, да? Который доктор?
Степка кивнул с гордостью:
– Ага. Дядя Сережа. Он очень хороший.
– Знаю, – серьезно сказал Дамир. – Он же мне ногу спас!
Я хотел было возразить, что никакую ногу не спасал, а всего лишь оказал первую помощь, но Дамир уже переключился на Степку:
– Слушай, ты сегодня со мной в пару вставай, ладно? Я тебе покажу, как правильно бросок делать. А то ты в прошлый раз чуть не убился.
– Я не убился! – возмутился Степка.
– Почти убился, – авторитетно заявил Дамир. – Ладно, пошли разминаться.
И они убежали вместе – худощавый семилетний Степка и более крепкий десятилетний Дамир. Я смотрел на них и думал, что иногда жизнь сама расставляет все по местам. Степке нужен был старший товарищ в секции, кто-то, кто будет присматривать за ним и помогать. И вот он появился.
– Хороший пацан Дамирка, – словно прочитав мои мысли, сказал Ильдар Ринатович, с интересом слушавший нас. – С характером, но справедливый. Степана твоего не обидит, наоборот, под крыло возьмет.
– Вижу, – согласился я.
Кивнув мне, Ильдар Ринатович прокричал на весь зал:
– Построение через две минуты! Кто не переоделся – бегом!
Следующие полчаса я наблюдал за разминкой. Дети бегали, прыгали, кувыркались, падали на маты – и все это под непрерывные команды тренера: «Спина – хлопок! Подбородок прижали! Кто стучит головой – отжимается!»
