Текст книги "Двадцать два несчастья 6 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Глава 23
Каша пригорела.
Я стоял у плиты и смотрел, как пшенка, еще минуту назад послушно булькавшая под крышкой, превращается в бурую окаменелость на дне кастрюли. В доме Анатолия газовая плита была с разболтанными конфорками – на минимуме пламя тухло, на максимуме работало как доменная печь, причем среднего положения конструкцией, видимо, было не предусмотрено. За все это время в Морках я так и не приноровился.
Каша, впрочем, была отнюдь не первым пунктом программы. Проснулся я без всякого будильника в пять сорок пять. Тело намертво привыкло вставать в одно время и будило теперь с точностью плюс–минус десять минут.
Слыхал я про каких-то «коучей», которые учат, как правильно жить, и часто проповедуют ранний подъем. Мол, вставай в пять утра и сразу изменишь жизнь. Можно подумать, от этого ты будешь меньше спать или часов в сутках прибавится! Нет, тут дело в другом. Ведь на самом деле фокус тут не в раннем подъеме, а в постоянстве: мозгу все равно, в шесть утра пробуждаться или в девять, лишь бы каждый день одинаково. Тогда циркадный ритм калибруется, мелатонин выбрасывается вовремя, и засыпаешь вечером, не считая овец, а за минуту. Это и есть физиология, она работает со всеми.
Конечно, обязательно выпил традиционный стакан теплой воды, глядя из окна на темный еще двор. Кстати, доводилось мне слышать в сети от тех же то ли «коучей», то ли каких-то инфоцыган, что стакан воды с утра нужен для «запуска метаболизма». На самом деле метаболизм никогда и не останавливается и в запуске не нуждается; это биохимия, второй курс, первый семестр. Просто за ночь организм теряет пол-литра воды с дыханием и испарением через кожу. И начинать день обезвоженным, когда кран в двух шагах, глупо.
Потом, накинув куртку, я вышел на крыльцо. Один, потому что и Валера, и Пивасик с самого утра подозрительно молчали, но оба были в наличии. Видимо, перестрессовали за эти дни без меня и сейчас отсыпались.
Втянув свежий воздух всей грудью, я ощутил, что живой, что начинается прекрасный новый день, а впереди еще много интересного! И ничто не могло изменить моего отношения, даже иней на перилах.
Глядя на низкое светлеющее небо, я напитывался энергией. И нет, это никакая не метафора, и дело тут не в закаливании. Как я уже раньше объяснял, моему организму критически важны эти утренние десять минут на воздухе, потому что даже на рассвете сквозь облака снаружи набиралось три–четыре тысячи люкс, и этого хватало, чтобы меланопсиновые клетки сетчатки отрапортовали гипоталамусу: утро, хозяин, мелатонин убрать, кортизол поднять.
Причем через окно фокус не работает, именно поэтому в Казани я выходил на балкон – стекло отсекает нужный спектр раз в пятьдесят, так что можно хоть весь день сидеть у окна и оставаться для собственного мозга в вечных сумерках.
Щурясь в небо, я слушал, как за забором кто-то, скорее всего, Игорек, колет дрова, и делал легкую зарядку: наклоны, мягкую ротацию для грудного отдела, пару приседаний. Ничего героического я не совершал, межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают, если их не размять, а моя поясница, убитая годами дивана и бутылки, ныла особенно охотно.
Закончив разминку, я прижал два пальца к шее и отсчитал пятнадцать секунд, после чего умножил на четыре. Получилось, что пульс после легкой физнагрузки у меня – cто двенадцать. Еще месяц назад после такой же зарядки было сто двадцать восемь, и Система тогда сухо отметила низкую толерантность к нагрузке и детренированность.
Шестнадцать ударов разницы при той же работе значило, что мое сердце больше не захлебывается частотой, не пытается компенсировать слабость паникой – оно все еще колотится выше сотни, до хорошей формы мне далеко, но ритм стал ровнее, а дыхание восстанавливается быстрее. Организм справляется экономнее: ударный объем понемногу растет, и кровь прокачивается без прежней суеты. Если пересчитать на сутки, шестнадцать ударов в минуту – это двадцать три тысячи сокращений, которых больше нет. Двадцать три тысячи раз в сутки миокарду не нужно сжиматься впустую. А главное, в этом нет никакой магии, только адаптация к нагрузке. Те же движения, тот же объем, а тело отвечает спокойнее. И это за какой-то месяц!
Я довольно улыбнулся. Поработал на славу, что и говорить.
И тут в углу зрения самопроизвольно мигнуло полупрозрачное окно, в ушах раздался легкий перезвон, и я увидел:
Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 8%!
Подключен модуль предиктивного моделирования.
Доступны функции: прогнозирование динамики патологий при заданных условиях, моделирование сценариев «если – то».
Ограничение: точность прогноза зависит от объема накопленных данных об объекте.
Минимальное условие: одна полная диагностика. Оптимальное: две и более с интервалом.
Когда я дочитал, окно свернулось, уступив место другому:
Активировать самодиагностику?
Я согласился, чего уж теперь отказываться.
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
День с момента активации: 41.
Текущее физическое состояние: умеренное (стабильная положительная динамика).
Прогнозируемая продолжительность жизни: 4–6 лет.
Динамика патологий:
– Атеросклероз коронарных сосудов: стеноз 32,8%. Эндотелиальная функция восстановлена на 40%. Бляшки стабильны, признаков кальцификации не выявлено.
– Печень: стеатоз регрессировал до минимального. Биохимические показатели в норме. Фиброз F1 – без прогрессирования, начальные признаки обратного ремоделирования.
– Углеводный обмен: инсулинорезистентность снижена суммарно на 41%. Гликемические пики в пределах физиологической нормы. Преддиабет компенсирован.
– Бронхолегочная система: вентиляция в норме. Остаточное воспаление не определяется. Сатурация 98–99%.
– Реология крови: вязкость в норме. Риск тромбообразования – низкий.
– Масса тела: 117,8 кг (−11,2 кг от исходного). Потеря жировой массы преобладает. Мышечная масса нарастает.
Ключевые показатели:
– Без алкоголя: 984 часа.
– Без никотина: 998 часов.
– Артериальное давление: нормотензия (122/78 в покое).
– Пульс покоя: 64.
– Кортизол: в пределах нормы. Циркадный ритм секреции восстановлен.
– Сон: стабильный, 7 часов 48 минут в среднем. HRV 59. Латентность засыпания – 8 минут.
– Физическая активность: регулярная. Аэробная выносливость увеличена на 35%. VO₂max: рост на 18% от исходного.
Системная оценка: организм перешел в фазу устойчивого восстановления. Кумулятивный эффект изменений превысил порог обратимости по трем из семи контролируемых систем. Риск возврата к критическому состоянию при сохранении текущего режима – менее 12%.
«Умеренное»… Текущее физическое состояние – умеренное! Не «тяжелое», не «тяжелое, ближе к умеренному», с которым я ходил последние две недели, как с клеймом. Просто «умеренное».
До нормы еще как до Пекина раком, и фиброз никуда не делся, и бляшки в коронарных сосудах не рассосутся по волшебству, но я перестал умирать и действительно начал потихоньку выкарабкиваться!
Отодвинув кастрюлю с останками пшенки, я открыл форточку. Сырой воздух с привкусом печного дыма и подмерзшей земли вполз в кухню. Иней густо лежал на заборах белой ершистой коркой, дым из соседских труб поднимался ровными столбами, почти не качаясь, – безветрие.
Я полез в холодильник за яйцами. Чистые углеводы натощак при моей инсулинорезистентности – решение сомнительное, даже если это всего лишь пшенная каша, а два яйца на чугунной сковороде с каплей оливкового масла легко решили вопрос. Белок и жиры не дают резкого подъема сахара в крови, из-за которого наваливается сонливость и потом снова тянет что-то пожевать.
А вот вместо кофе сегодня я решил заварить ройбуш – прихватил пачку в Казани, когда закупался продуктами. Ройбуш – очень вкусный настой из южноафриканского кустарника. С утра он полезен тем, что не содержит кофеина, значит, не повышает пульс и давление. Он мягкий для желудка и почти не содержит танинов, поэтому меньше мешает усвоению железа, чем черный чай. А главное, в нем есть уникальный флавоноид аспалатин, это такой антиоксидант, который защищает клетки от окислительного стресса, улучшает обмен глюкозы и чувствительность к инсулину, что для тела Сереги… э, уже моего тела, очень и очень важно. Итог простой: ройбуш – теплый напиток без излишней стимуляции, без нагрузки на нервную систему и с положительным воздействием на организм.
Заварив чайку, с дымящейся кружкой я сел у окна и с наслаждением начал пить.
Проснувшийся Валера не стал митинговать с самого утра, а просто свернулся на подоконнике, подставив серый бок утреннему солнцу. За забором Людмила Степановна развешивала белье, заметила меня в окне и помахала. Я кивнул в ответ. На часах время близилось к семи. Тихое утро, и ничего, кроме пригоревшей каши, не сулило сюрпризов.
Допив чай, я сполоснул кружку, наложил еды питомцам, долил воды и начал собираться на работу. Сегодня мне предстоял обход в ЦРБ до обеда, потом, если никто не помрет и не родится, свободный вечер, который я пока не придумал, как провести. Не потому, что не знал, чем заняться, нет. Скорее, от большого числа задуманных дел.
Но поразмышлять о планах на вечер мне не дали. Потому что началось какое-то светопреставление.
Сначала донесся нарастающий заполошный лай – не один голос, а сразу несколько. Потом отрывистые и неразборчивые крики, хлопанье калиток, тяжелый топот по мерзлой земле, и поверх всего – сиплый рев, в котором я не сразу узнал тракторный мотор. Шум нарастал.
Заподозрив неладное, я рванул на крыльцо.
По улице бежали мужики. Реально бежали сломя голову, но удивил меня даже не сам факт утреннего забега, мало ли, может, в Морках решил провести марафон, а то, что в руках у них были вилы, топоры, дубинки, лопаты, а у двоих за плечами раскачивались двустволки!
Бабы стояли у заборов, кричали вслед. Одна, в наброшенном на плечи пуховике, бежала следом не отставая. Мимо протарахтел трактор – рыжий, в засохшей грязи по самую кабину; тракторист газовал, не жалея двигатель, и на прицепе подпрыгивали еще трое мужиков с черенками от лопат.
– Анатолий! – крикнул я, разглядев хозяина дома.
Тот обернулся, и я увидел, что лицо у него было красное и встревоженное.
– Что случилось? – спросил я, быстро приблизившись.
– Бандиты! – выдохнул он. – Казанские, приехали на двух джипах! Дед Элай разглядел номера – татарстанские. Говорит – приехали доктора убивать за долги.
– Какого доктора?
Анатолий посмотрел на меня так, будто я спросил, какое сегодня время года.
– Тебя, Сергей Николаич. Какого еще? – Он развел руками. – Не Ачикова же!
Дальше он объяснял на бегу, путаясь и глотая слова. Дед Элай, сидя по обыкновению на лавке у калитки, заметил на подъезде к Моркам два крупных внедорожника. Из переднего вышел бритоголовый в кожаной куртке, размял ноги, зевнул и осмотрелся, после чего поинтересовался, где он может найти Серегу Епиходова, он же Серый, он же Жирный доктор, он же Пьяный лепила. По выданным эпитетам я узнал Чингиза, но перебивать не стал.
– Дед Элай их сразу прочухал! – сообщил Анатолий.
Короче, Элай Митрофанович, местное «информбюро», немедленно классифицировал визитеров как «казанскую братву», связал их с доктором Епиходовым, на которого, по деревенским сведениям, имелись виды у татарского криминалитета, и отправил бандюков искать меня куда-то в сторону Семисолы. Возможно, к дяде Пашивеку.
А сам запустил сарафанное радио, рассказав о бандитах Геннадию и много еще кому, но Анатолий отследил только свою цепочку. Геннадий поведал жене Анатолия. Та – Ларисе Степановне. Лариса Степановна – еще кому-то.
Запущенное дедом Элаем радио сработало буквально за минуты, благо в Морках в восемь утра на ногах был весь поселок, кроме Смирновых.
Снежным комом новость обросла подробностями, которых в природе не существовало: бандитов стало то ли восемнадцать, то ли двадцать четыре, вооружены якобы автоматами, и приехали не просто доктора убивать, а еще и больницу сжечь. А заодно изнасиловать всех баб, включая бабу Матрену и слепую парализованную бабку Налтичку.
К тому моменту, как я вышел на крыльцо, весть долетела до Чукши, Семисолы, Шордура и Кужнура, и люди подтягивались на машинах, тракторах и пешком. На работу, ясен пень, никто не пошел, потому что какая может быть работа, когда татарская братва приехала творить беспредел?
В общем, я побежал к въезду в Морки вместе со всеми. Правда, безоружным, потому что уже догадывался, кто это. Но хорошо хоть тулуп успел натянуть. И шапку.
Толпа густела на глазах. Из переулков выныривали мужчины с серьезными лицами и хозяйственным инвентарем, женщины в наспех накинутых куртках, возбужденные подростки. Один дедок, согнутый в три погибели, припустил по обочине с проворством, никак не соответствовавшим его диагнозу, – на прошлой неделе он жаловался мне на коленные суставы и утверждал, что не может дойти до почты.
Сбоку подъехал «уазик-буханка» с мужиками из Кужнура – выгрузились, вооруженные кто чем, и без единого слова влились в общий поток. Деревенский мужик с испитым лицом тащил под мышкой ледоруб. Короткостриженый парень лет двадцати пяти с накачанными руками шел без всякого оружия – ему, судя по комплекции, оно и не требовалось.
У поворота на главную дорогу я увидел даже участкового из Чукши. Стас занял позицию чуть впереди толпы, в расстегнутой форменной куртке, рука его лежала на кобуре. Формально он, как я узнал, «выяснял обстоятельства», но фактически держался плечом к плечу с остальными и никого не разгонял. Рядом топтался местный молодой сержант и делал вид, что записывает что-то в блокнот.
Среди прибывших из Чукши я заметил Венеру. Она стояла чуть в стороне, у забора крайнего дома, в синей куртке с белой полосой – приехала с кем-то из деревенских. Волосы ее были перехвачены наспех, щеки горели. Увидев меня, она побежала навстречу.
– Сергей, вы что здесь делаете? – Она взяла меня за рукав и потащила в противоположном направлении. – Прячьтесь! Вас убивать приехали!
И так она искренне за меня переживала, что под ложечкой сжалось. Слегка приобняв ее, я ласково произнес:
– Не волнуйтесь, Венера Эдуардовна, это не по мою душу ребята.
Пока она недоверчиво и не желая отпускать, держала меня за руку, я прикинул на глаз: общая масса этого сельского флэш-моба тянула под сотню, считая баб и подростков, которые прибились хвостом. Сотня человек, собравшихся меньше чем за час, с вилами и ружьями, потому что дед Элай заявил, что доктору, которого вчера едва отбили на собрании, снова грозит опасность. В горле встал ком, и, стиснув зубы, я высвободил руку, шепнув Венере, чтобы не переживала, и пошел к машинам, застрявшим на въезде в поселок.
Толпа безжалостных и беспощадных сельских бунтовщиков обступила два автомобиля. Один – свежевымытый черный «крузак», второй, за ним впритирку, темно-серый и с рыжеватыми пятнами на порогах «паджерик».
Кто-то подогнал «жигуленок» поперек дороги – то ли для баррикады, то ли криво припарковался, – но эффект был тот же: проезд перекрыт. За этим импровизированным укреплением поблескивали стволы ружей и зубья вил, и общая картина напоминала кадр из учебника по истории крестьянских восстаний.
Из машин благоразумно никто не выходил. Бандиты, видимо, правильно оценили обстановку и не рыпались. Что ж, мудрое в кои-то веки решение. Странным было только то, что никто не пытался со мной связаться – ни Чингиз, ни Михалыч, а это точно были они, судя по «крузаку» первого.
Тем временем участковый Стас стоял у водительского окна и разговаривал с кем-то внутри через щель. Тон его был деловой, скучноватый – так инспектор ГИБДД общается с водителем, нарушившим разметку, но я видел, что скукой там и не пахнет. Разгоряченный участковый даже жаждал хоть какой-то агрессии, чтобы стереть пришельцев в порошок.
Я протиснулся через плотные ряды, отцепил чью-то руку от рукава куртки и подошел к машине. Постучал костяшками по окну.
Стекло опустилось.
За рулем сидел Чингиз с такими круглыми глазами, что даже шрам на брови уехал куда-то под сбритую челку.
– Салам алейкум, Чингиз, – сказал я, улыбнувшись.
– Серый, – сказал он вроде бы спокойно, но голос подрагивал. – Красивая у тебя деревня. Гостеприимная. Я бы сказал – партизанский край.
– Ты же мог позвонить.
– Михалыч сказал, что мы типа сюрприз тебе сделаем…
– Удался ваш сюрприз, – ухмыльнулся я.
– Ну блин… – выругался Чингиз, которого только сейчас начало отпускать.
Рядом с ним сидел бледноватый Рама, который косился через стекло на мужика с двустволкой, замершего метрах в пяти и прикидывавшего, судя по выражению лица, стоит ли тратить патрон. Помнится, именно он приходил вместе с Чиной в мой первый день в этом теле.
– Здорово, Серый, – поприветствовал он меня.
– Здравствуй, Сергей Николаевич, – донеслось изнутри.
Заглянув в салон, я увидел Михалыча на заднем сиденье. Авторитет похудел, куртка сидела свободнее, скулы обозначились резче, но глаза оставались по-прежнему живыми и цепкими.
– И вам не хворать, Сан Михалыч, – сказал я.
Рама издал нервный смешок и икнул.
– Рама, дыши, – сказал я.
– Я дышу, – буркнул Рама. – Скажи деду с ружьем, чтобы тоже подышал.
Кивнув, я улыбнулся и обернулся к толпе.
– Мужики, это свои. Они из Казани приехали ко мне, по делу.
– Какому такому делу? – напряженно спросил какой-то могучий мужик с дюжими кулаками. – Скажи им, что у тебя с ними никаких дел быть не может! А будут рыпаться, мы их вместе с их катафалками прикопаем!
– Важному делу, мужики, – ответил я. – Говорю же, свои.
Некоторое время все молчали, потом дед Элай, стоявший в первом ряду в неизменной ушанке, прищурился и окинул «крузак» оценивающим взглядом.
– Свои, говоришь, – произнес он скрипучим голосом. – А чего стекла черные? Честному человеку прятаться незачем.
Из-за спины Элая поддакнули. Вилы не опустились.
– Документы на машины покажете? – казенным, процедурным тоном спросил Стас, обращаясь к обоим автомобилям.
Чингиз без слова протянул техпаспорт. Стас поглядел, кивнул, вернул. Из «Паджеро» высунулся лысый Витек и, барабаня пальцами по рулю, протянул в окно свой комплект. Стас проверил и его.
Михалыч открыл дверь и вышел. В хорошей кожаной куртке без понтов – ни золота, ни печаток, ни дорогих часов. Огляделся медленно. Толпа, вилы, ружья, трактор, дедок в ушанке, участковый с кобурой. Все увидел, оценил.
Повернулся ко мне и негромко сказал:
– Серый, ты тут уже полдеревни успел из могилы вытащить, что ли? А иначе я не понимаю, чего они все за тебя впряглись так лихо?
Я промолчал, лишь улыбнулся и пожал плечами, а Михалыч посмотрел на Элая, и я тихо подсказал ему имя.
– Дед, – сказал он. – Элай Митрофанович! Убери народ. Я приехал не воевать, а санаторий смотреть.
– Какой еще санаторий? – подозрительно спросил Элай.
– Ваш санаторий, который разваливается. «Лесную сказку». Сергей Николаевич обещал показать.
– Зачем это? – буркнул дед и перевел взгляд на меня.
– Это инвестор, Элай Митрофанович. Его зовут Александр Михайлович, он приехал «Лесную сказку» смотреть. Тот санаторий, что за Кужнуром, в лесу. Негоже ведь такому добру пропадать, его восстанавливать нужно.
Дед Элай пожевал губами, покосился на «крузак», на Михалыча, на меня и обернулся к толпе:
– Слыхали? Инвестор. Санаторий смотреть приехал. – Помолчал, добавил с расстановкой: – Ну, пускай смотрит. Только чтобы потом не жаловались – мы предупредили.
Это «предупредили» прозвучало так, что Рама икнул и вжался в кресло. Но вилы, хоть и медленно и нехотя, но начали опускаться. Кто-то закинул двустволку на плечо и полез за сигаретами. Мужик на тракторе заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как под колесами «крузака» потрескивает тонкий ледок в колее.
Михалыч, который, судя по всему, тоже стрессанул мама не горюй, расслабился и поманил к себе:
– Ну, иди сюда, Серый, хоть обниму тебя! Рад видеть! Ты же мне жизнь спас, бродяга!
Глава 24
Участковый Стас зачем-то козырнул мне, но далеко не ушел – встал у забора с телефоном. Видимо, докладывать начальству, а то мало ли.
Жигуленок-баррикаду общими усилиями оттащили в сторону, и когда проезд открылся, я залез в «Ленд Крузер» на переднее сиденье, рядом с Чингизом, после чего показал рукой направление – прямо, потом налево, потом по лесной грунтовке.
– Километров десять, – сказал я. – Дорога так себе, имей в виду.
– Проедем, – уверенно сказал Чингиз. – Мы и не в такое… – Покосившись на пристально глядевшего на него деда Элая, смутился, запнулся и уже не так уверенно закончил: – И не в такое бездорожье заезжали.
Мы тронулись, и толпа расступилась. Несколько человек, по всей вероятности, из фна-группы деда Элая тоже провожали машины тяжелыми, немигающими взглядами, а Витек на «Паджеро» пристроился сзади не отставая.
За поселком дорога пошла через потемневший от сырости ельник, чьи тяжелые лапы провисли до самой земли. Асфальт кончился через километр, началась грунтовка, и внедорожник мягко покачивался на рытвинах, как корабль на мелкой зыби.
Михалыч и Рама молчали, Чингиз вел, поглядывая в зеркала, и в машине стояла такая плотная тишина, что я слышал, как шуршит гравий под днищем и редкие камушки постукивают по металлу.
Потом Михалыч кашлянул и сказал:
– Там же человек сто было?
– Около того, – подтвердил я.
– С вилами, – добавил Чингиз.
– И с ружьями, – сказал Рама. – Двое как минимум.
– А ты давно… тут? – спросил Михалыч.
– Полторы недели, – ответил я. – А что?
Михалыч помолчал, глядя на дорогу, затем заржал, а потом, отсмеявшись, буркнул:
– Ладно, Сергей Николаевич, показывай свой санаторий.
Больше он к этой теме не возвращался, начав рассказывать, как неплохо у них все закручивается в «Токкэби» – Михалыч даже собирался лететь в Южную Корею на переговоры, собираясь подмять под себя все российское направление – от Хабаровска до Калининграда. Учитывая, что корейцы пока только начали осваивать наш рынок, для них такой партнер был намного выгоднее, чем прежние владельцы. Тогда же выяснилось, что наемный Роман Романович, ставленник прежних хозяев, не просто сохранил место после моего отказа возглавить фирму, но и сохранил свои десять процентов.
– Серый, ты только скажи, – сказал Чингиз, покосившись на меня. – Гоманыча прогнем, он пять процентов тебе отдаст. Причем с радостью. Уговор такой был.
– Был, – подтвердил Михалыч. – Но при условии, что Сергей Николаевич будет вносить свой вклад в бизнес. Что думаешь?
По здравом размышлении я не стал пока ничего обещать:
– Сейчас выделить на «Токкэби» время не могу категорически. После Нового года – вполне возможно.
На том и порешили.
А через десять минут ельник поредел, и впереди, за просекой, показались два бетонных столба, между которыми когда-то висела арка. «Лесная сказка» начиналась именно с них. Арку давно сняли или она рухнула сама, но столбы стояли – потрескавшиеся, с проступившей арматурой, на одном сохранился обломок жестяной вывески: «…ная ска…»
Угадывалось «Лесная сказка», но с тем же успехом это могло быть «Стиранная скатерть» – буквы сожрала ржавчина.
Дорога за воротами превратилась в две колеи, разбитые чем-то тяжелым – скорее всего, лесовозом. «Крузак» просел на правой рессоре, качнулся, и Чингиз ругнулся вполголоса. «Паджеро» за нами держался увереннее – ему колея была привычнее.
Лес расступился, и перед нами открылась территория санатория.
Вместе с Михалычем я новыми глазами осматривал здание. Тогда, когда приезжал с Геннадием, внимания особо не обращал.
Главное здание было трехэтажное и кирпичное. Наверняка еще сталинской постройки, с колоннами у входа. Колонны облупились до такой степени, что сквозь бежевую штукатурку проступала кирпичная кладка, и здание выглядело так, словно кто-то содрал с него кожу полосами и кусками. Окна на первом этаже заколочены фанерой, на втором часть стекол выбита, часть уцелела и мутно мерцала в тусклом свете. На третьем этаже кто-то повесил занавеску – бледно-голубую, с подсолнухами.
Парк вокруг зарос до состояния молодого леса: березы и осины вылезли на дорожки, продавив плитку, кустарник сомкнулся непроходимой стеной, и от аллей, обозначенных на выцветшем плане у входа, остались только просветы между стволами. Бетонные вазоны, расставленные когда-то по периметру, проросли мхом, а из одного торчала молодая елка – лет пяти, не меньше.
Но стены были крепкие. Полуметровая кирпичная кладка, положенная в те времена, когда на цементе не экономили и за качество раствора можно было сесть. Фундамент не просел. Крыша, насколько я видел, держалась – шифер местами сполз, но стропила стояли. Площадь главного корпуса я прикинул на глаз: тысячи две квадратов, – жаль только, гидроизоляция нарушена – стены влажные, в плесени, но это решаемо. Если фундамент не поплыл, реконструкция вполне реальна.
– Приехали, – сказал я.
Чингиз заглушил двигатель, и мы вышли в плотную лесную тишину, к которой городской человек привыкает минут пять. Холодный чистый воздух изумительно пах хвоей и прелой листвой.
Рама покрутил головой, озираясь, а Витек, выбравшись из машины, присвистнул:
– Ни хрена себе масштаб!
– Советский реабилитационный центр союзного значения, – пояснил я. – Сюда в восьмидесятые людей со всего Поволжья слали – после инфарктов, инсультов, операций на суставах. Триста мест круглогодично. Закрылся в середине девяностых, с тех пор стоит.
Михалыч, не дожидаясь приглашения, обходил здание, трогал стены, заглядывал в оконные проемы. Чингиз шел за ним, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи от холода.
Из служебного входа, боком, протиснулась круглолицая смуглая женщина в телогрейке и резиновых сапогах, с быстрыми испуганными глазами, которыми она зыркала на нас.
Это была Тайра Терентьевна Каюмова, дежурная, бывшая теща Геннадия под номером два, которая проработала здесь сорок лет и была, наверное, единственным человеком, который помнил это место живым.
– Ой, – сказала она. – Ой, а вы кто ж будете?
– Здравствуйте, Тайра Терентьевна, – сказал я. – Это же я. Епиходов Сергей Николаевич, доктор из моркинской больницы. Помните меня? Эти товарищи заинтересовались санаторием, вот, думаем восстановить его. Позволите посмотреть?
Я представил ей Михалыча, а тот – Чингиза, Витька и Раму.
Тайра Терентьевна засуетилась, поправила телогрейку, вытерла руки о фартук и повела нас, то и дело оглядываясь на Михалыча с таким выражением, с каким смотрят на начальство, – с надеждой и одновременно с тревогой.
Маршрут я спланировал заранее: бювет, источник, главный корпус.
Бювет представлял собой отдельную постройку, круглую, с мозаичным панно на стене: олень пьет из ручья, вокруг – ели, горы, солнце. Мозаика осыпалась фрагментами, олень лишился задней ноги и части морды, но то, что сохранилось, было красиво – мелкая смальта, золотые и зеленые тона, ручная работа. Внутри пахло сыростью и минералкой – характерный такой запах. Четыре краника на стене, три из которых заржавели намертво, а из четвертого – крайнего левого – вода чуть прокапывала, оставляя на фаянсовой раковине рыжий подтек.
– Работает? – спросил Михалыч, кивнув на кран.
– А как же. Сейчас включу напор из источника, – сказала Тайра Терентьевна с такой гордостью, будто лично его пробурила. – Тридцать два метра скважина. Ни разу не иссяк. При Союзе бутилировали – на весь Марий Эл поставляли.
Она подергала рычаги, раздался тихий гул, как и в прошлый раз и с краника потекла вода.
Я подставил ладонь, набрал воды и с наслаждением глотнул, ощутив солоноватый плотный вкус с отчетливой кислинкой. Язык слегка пощипывало – обычная реакция на минеральную воду с высоким содержанием сульфатов и гидрокарбонатов.
– Вода уникальная для этого региона, – сказал я Михалычу. – Минерализация четыре и шесть. Ближайшее, что на нее похоже, – «Нарзан» и «Ессентуки-4», и то совпадение частичное. В Марий Эл такого больше нет. В Татарстане тоже. До Кавказа две тысячи километров, до Чехии с ее Карловыми Варами и того больше. А здесь все под ногами. Скважина действующая, источник, как сказала Тайра Терентьевна, неиссякаемый – все работает.
Михалыч наклонился к крану, набрал пригоршню, выпил. Поморщился – вода была не из самых приятных на вкус, но кивнул.
– Похоже на «Ессентуки», – сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Дальше.
Я повел их к источнику – открытому выходу на поверхность, метрах в ста от бювета. Вода сочилась из-под замшелого камня, собираясь в бетонный резервуар, оттуда по трубе шла в бювет. Вокруг резервуара лежала белесая жирная глина с характерным маслянистым блеском.
– А это что? – спросил Чингиз, ткнув носком ботинка в глину.
– Лечебная грязь, – сказала Тайра Терентьевна и снова просияла: – Местные всегда ходили, набирали. На суставы, на спину. Мой батюшка, покойник, говорил – по качеству не хуже Баден-Бадена.
– А он бывал в Баден-Бадене? – хмыкнул Чингиз.
– Бывал, чего ж не бывать, – с вызовом ответила Тайра Терентьевна.
Тем временем Рама скептически смотрел на грязь и явно скучал. Витек, напротив, присел, потрогал пальцем, покатал между подушечками и понюхал.
– Жирная, – сказал он с видом знатока. – Скользкая. Как масло.
– Витек, ты что, бальнеолог? – спросил я.
– Я три года в Кисловодске жил, – с гордостью сказал Витек. – Мне про пользу грязи рассказывать не надо.
Осмотрев источник, мы прошли в главный корпус. Тайра Терентьевна открыла служебный вход ключом из тяжелой гремучей связки – штук тридцать ключей на стальном кольце. Внутри царил полумрак, линолеум вздулся пузырями, стены зеленого больничного цвета. Длинный коридор с высокими потолками и дверями по обе стороны – палаты, процедурные, кабинеты. На стене висел стенд «Лучшие работники 1992 года», некачественные фотографии выцвели до неузнаваемости, но рамки держались. Рядом выцветший плакат: «Здоровье – величайшее из благ!». Над дверями висели бирюзовые таблички с номерами кабинетов.
Михалыч шел впереди, не задавая вопросов и иногда останавливаясь, что потрогать стены, поковырять ногтем штукатурку, заглянуть в палаты. В одной сохранилась железная, с панцирной сеткой кровать, застеленная суконным одеялом. Рядом стояли тумбочка и графин без крышки. На подоконнике стоял засохший кактус в горшке, совершенно мертвый, но каким-то образом не опрокинувшийся за тридцать лет.
На первом этаже располагались столовая (котлы, плита, посудомоечные – все было на месте, ржавое, но целое), актовый зал (паркет там и сям вздулся, но потолки – лепнина, причем невредимая) и приемное отделение с регистратурой. На втором – палаты, физиотерапия (аппараты вывезли), процедурные. На третьем – кабинеты врачей и библиотека. Книги на полках стояли ровными рядами – за столько лет никто не тронул.
