Текст книги "Двадцать два несчастья 6 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 19
– Вы видите, Сергей Николаевич? – прошептала вдруг Фролова.
Я увидел. А увидев, тихо вздохнул с облегчением, потому что кишка начала розоветь!
Сначала это было лишь одно небольшое пятно розового цвета на фоне синюшной стенки, как первая проталина на весеннем снегу, что означало локальное восстановление кровоснабжения. Затем розовая зона стала расширяться.
По петле прошла перистальтическая волна – сокращение стенки. Она была слабой и вялой, однако сам факт ее появления говорил о сохранении жизнеспособности нервно-мышечного аппарата кишки. Я проверил пульсацию на аркадах брыжейки – на сосудистых дугах, питающих кишечник, – и она определялась. Пульсация была слабой, но присутствовала, что подтверждало восстановление кровотока.
Это означало, что ишемия была обратимой. Некроз оказался поверхностным и не затронул серозу, то есть наружную оболочку кишки. Следовательно, кишка оставалась жизнеспособной, и резекция не требовалась.
– Живая, – сказал я.
Ачиков выдохнул. Тихо, почти неслышно, но я расслышал.
– Резекция не нужна, – добавил я, вправляя петлю обратно в брюшную полость. – Переходим к пластике.
Дальше началась рутинная часть операции. Я укрепил заднюю стенку пахового канала, то есть зону, через которую ранее вышла грыжа. Для этого использовалась хирургическая сетка – синтетический имплант из полипропилена, который служит внутренним каркасом и не дает грыже образоваться повторно за счет того, что через его ячейки со временем прорастают собственные ткани пациента.
Сетка нашлась одна, последняя, лежавшая в стерилизационном барабане с давней маркировкой «2019», из тех запасов, которые никто не обновлял, – полипропилен, десять на пятнадцать сантиметров.
Я подрезал ее по размеру и зафиксировал узловыми швами на пупартовой связке и внутренней косой мышце. Пластика по Лихтенштейну считается золотым стандартом, поскольку сетка укладывается без натяжения тканей и надежно закрывает грыжевой дефект.
Затем последовало послойное ушивание. Кожу я закрыл косметическим швом.
Последним шагом стала повязка.
– Все, – устало сказал я, снимая перчатки.
Операция заняла час двадцать, причем кровопотеря была минимальная, грамм пятьдесят. Ринат лежал на столе с закрытыми глазами и дышал ровно.
Николай Борисович показал мне большой палец – гемодинамика стабильная, давление в норме.
Фролова осталась с пациентом, а я содрал перчатки, бросил в ведро и вышел в коридор.
Стянул шапочку и прислонился к стене. Ноги гудели, спина ныла, а руки подрагивали – не от страха, а от усталости и адреналина, который требовал выхода.
Система разразилась стандартным предупреждением, которые я обычно игнорировал, но сейчас изучил:
Внимание! Стрессовая ситуация!
Зафиксировано: повышение кортизола (×3,2 от нормы), адреналина (×2,8).
ЧСС 98, тремор мелкий, уровень глюкозы крови снижен.
Рекомендуется прием пищи и отдых не менее 30 минут.
Не рекомендуется принятие ответственных решений в состоянии постстрессовой декомпенсации.
Отдых тридцать минут? Как же.
Жена Рината, бледная, дрожащая, ждала у стены напротив операционной, вцепившись в пластиковый стул, и при виде меня шагнула вперед так, словно готовилась к худшему.
– Жить будет, – сказал я ей. – Кишку спасли, так что недельку полежит, а потом домой. Не волнуйтесь. Все теперь будет хорошо.
Она не заплакала, но зажала рот обеими руками, согнулась пополам и замычала, как от боли, только это была не боль, а чудовищное облегчение.
– У нас пятеро детей, – через силу прошептала она, выпрямившись. – Если бы вы не…
– Пусть мешки по сто кило больше не таскает, – перебил я, потому что слушать благодарность было почему-то невыносимо. – И к врачу – когда болит, а не когда уже невмоготу и упал.
Она закивала часто-часто, после чего ушла в палату к мужу, которого уже перевезли из операционной.
Рядом появился Николай Борисович – все еще в хирургическом костюме, с красными полосами от маски на щеках.
– Чисто сработали, Сергей Николаевич, – сказал он негромко и одобрительно. – Вы и кишку спасли, и самого его тоже.
– Мы спасли, – поправил я и усмехнулся. – Вместе.
Он скупо усмехнулся в ответ и ушел переодеваться.
Ачиков прошел мимо, не поднимая глаз. Ни злости, ни уважения, ни раскаяния на лице не было, а эмпатический модель показал, что он просто устал – сильно перенервничал.
Я уже собирался уйти в ординаторскую, когда в конце коридора показалась Александра Ивановна. Шла быстро, в пальто нараспашку, с хмурым лицом – видимо, только приехала. Скорее всего, кто-то все-таки до нее дозвонился.
Она подошла, окинула меня взглядом с головы до ног. Я и сам представил себя со стороны – мокрые пятна пота на хирургическом костюме, красные руки после мытья, помятая шапочка в кулаке.
– Кто принял решение оперировать? – не криком, как я ожидал, а ровным, протокольным голосом спросила она.
– Я, – ответил я. – Ущемленная паховая грыжа с ишемией кишки. Транспортировка в областную заняла бы минимум два часа, за которые начался бы некроз.
– Почему не вызвали санавиацию?
– По той же причине. Час-полтора на организацию, плюс летная погода – а за окном дождь с обеда.
– Информированное согласие подписано?
– Подписано до начала операции. Фролова – свидетель.
Александра Ивановна помолчала, глядя мимо меня, в стену.
– Ачиков ассистировал?
– Да, Сергей Кузьмич ассистировал. Николай Борисович давал анестезию.
– Исход?
– Кишка жизнеспособна, резекция не потребовалась. Пластика по Лихтенштейну. Гемодинамика стабильная.
Она опустила взгляд на свои руки, и этот жест – привычка человека, который подавляет то, что хочет сказать, – я уже видел раньше. После Василия она кричала. После Бори – устроила разнос. После пронесенного в палату Борьки Пивасика – грозила увольнением.
Я ждал чего-то подобного и сейчас, но Система показала совсем другое.
Сканирование завершено.
Объект: Чемышева Александра Ивановна, 55 лет.
Доминирующие состояния:
– Прагматический расчет (78%).
– Тревога ситуативная (67%).
– Подавленное признание компетенции (41%).
Дополнительные маркеры:
– Взгляд на руки – подавление импульса.
– Отсутствие повышения голоса – сознательный контроль.
– Учащенное моргание – внутренний конфликт.
Вот оно что. Прагматический расчет на первом месте, как и всегда, но тревога вытеснила привычное раздражение, и беспокойство было, скорее всего, не из-за состояния пациента – щас! – а из-за завтрашнего собрания. «Бунта», как выразился Анатолий.
– Протокол операции оформите до утра, Сергей Николаевич, – сказала Александра Ивановна. – С подписями всех участников. На моем столе к восьми.
И ушла не оглядываясь, застегивая пальто на ходу. Ни похвалы, ни угрозы, ни «будете нести ответственность». Впервые за все мое время в Морках Александра Ивановна промолчала, и это было страннее любого крика.
Либо она наконец испугалась, либо готовила что-то, до чего мне сейчас, с кортизолом в три раза выше нормы, додуматься было не по силам.
Коридор опустел. Я зашел в ординаторскую и начал тщательно мыть руки, глядя, как мыльная вода уходит в раковину.
За окном стемнело.
* * *
Домой я вернулся как лимон, прошедший через дешевую китайскую соковыжималку.
На пороге снова стояла трехлитровая банка молока. В приложенной записке было написано кратко и емко:
«Сергей Николаевич! Это опять я. Молоко вечернее».
Подписи не было.
Какая-то «Санта-Барбара» пополам с «Собакой Баскервилей»!
Я вошел в дом, бережно прижимая банку к груди (ну не оставлять же ее на крыльце. А кому возвращать – я не знал).
Картина, открывшаяся мне в доме, была достойна коллективной кисти Рембрандта и Леонарда Парового: Валера лежал на моей кровати, а к нему тесно прижимался Пивасик. Но и этого оказалось им мало. Видимо, чтобы компенсировать мое отсутствие, в свою компанию ребятишки включили мой носок. Так сказать, частично заменили хозяина с помощью подручных средств.
– Привет, суслики! – бодрым голосом сказал я.
Пивасик мгновенно взлетел на люстру и оттуда ответил склочным, независимым голосом:
– Кто обзывается – сам называется!
А Валера обиделся – он не любил, когда я называл его сусликом. Пивасика он еще как-то терпел, а вот когда я – не любил. Спрыгнул с кровати и демонстративно отвернулся.
– Валера, хорош крыситься, – примирительно сказал я, – вообще-то я принес молоко от вечерней дойки. Еще теплое, между прочим.
Не знаю, то ли мои слова, то ли запах парного молока, после того как я открыл банку, возымели на Валеру благотворное действие – но буквально за долю секунды он уже сидел на кухне орал дурниной, требуя свою законную порцию.
Недолго думая, я налил и себе полный стакан этого распрекрасного молока – домашнего, коровьего, настолько жирного, что прямо видно невооруженным глазом. И пахло оно столь умопомрачительно, по-настоящему, прям как в детстве у бабушки в деревне.
Подлетел Пивасик и уселся прямо на столе. Он зыркнул на меня одним глазом и свирепо щелкнул клювом.
– Тоже хочешь молока? – удивленно спросил я. Вроде попугаи не пьют молоко. Хотя я точно не знаю, надо бы прогуглить.
– Слышь, малая, как ты ваще? Венерка ушмаляла в амбулаторию. Хата свободна. Приходи, я щедрый. Тебе понравится, – произнес Пивасик странно знакомым мужским голосом, а затем улетел обратно в комнату.
Я чуть молоком не захлебнулся. Еле откашлялся.
Но не успел я обдумать эти слова и выпить даже полстакана, как зазвонил телефон.
Со вздохом отставил я это вкуснейшее молоко, потянувшись за телефоном. И замер. Потому что звонил Караяннис. Он уже почти неделю не подавал никаких признаков жизни, хоть и обещал со мной связаться. А я тоже не писал и не навязывался. Потому что знал: если он не на связи – значит, очень занят. Задачу я ему обрисовал, основные векторы мы тоже набросали. Все остальное я оставил на откуп ему, и вот сейчас он мне звонил, и я прямо сделал стойку:
– Алло, – торопливо сказал я. – Здравствуйте, Артур Давидович!
– Здравствуй, Сергей. – Голос Караянниса звучал как-то странновато.
Я попытался разобраться в этих оттенках его речи, но, как обычно, не преуспел.
– Как дела у тебя? – спросил он.
– Дела? Отлично, – похвастался я, но потом на всякий случай добавил: – Хотя с какой стороны посмотреть. Здесь, в Морках, на работе меня уволили, зато в аспирантуру поступил.
– Как это предсказуемо, – расхохотался Караяннис. – Ты можешь мне назвать хоть одно медицинское учреждение на этой планете, где бы ты поработал и откуда бы тебя не уволили?
Он не мог не ерничать. А я надулся и даже слегка обиделся, но отвечать все равно пришлось. Все-таки мой адвокат.
– Из Чукши меня пока еще не выгнали. Только из Морков, – проворчал я.
– Они просто в этих Чушках еще ничего не поняли. А вот насчет аспирантуры – молодец. Когда в Москву? – моментально перешел на деловой тон Караяннис.
– Ну, заваспирантурой сказала – через неделю надо быть. На следующие выходные мне кровь из носа нужно махнуть в Казань. Две недели я отрабатываю здесь, в Марий Эл. А потом поеду в Москву, как раз уволюсь отсюда, – отрапортовал я.
– Отлично, – после секундной паузы проговорил Караяннис. – Значит, нужно будет нам обязательно встретиться. Ты только мне заранее скажешь, чтобы я в своем плотном графике нашел для тебя минутку. Здесь, неподалеку от моей конторы, есть один такой хороший ресторанчик, грузинский, между прочим. Его совсем недавно открыли, меньше месяца назад, и публика еще не проторила сюда дорожку. Поэтому он, по сути, малолюдный. Можем спокойно посидеть и поговорить, – сделал толстый намек Караяннис, который любил вкусно и на шару поесть.
Я вздохнул, понимая, кто именно будет оплачивать все это пиршество.
– Да, конечно, грузинская кухня – это супер, – вяло пробормотал я.
Ну а что мне еще оставалось?
– Теперь давай ближе к делу, – снова перешел на деловой тон Караяннис. – Значит, смотри, Сергей, насколько мне стало известно, в твоем деле нарисовалось завещание.
– Завещание? – обалдел я. – Какое завещание?
– Ну, академик Епиходов написал завещание, в котором вся его недвижимость переходит супруге, Ирине Епиходовой.
Я чуть трубку из рук не выронил. Точно знал, что никакого завещания я никогда не писал! Помню, Белла пыталась меня затянуть к нотариусу, чтобы это все оформить. Но так-то мы, дети советской страны, воспитанные в духе атеизма, к вопросам внезапной смерти всегда относились наплевательски, будучи уверенными, что доживем до ста лет, а потом наше самое справедливое в мире государство обязательно позаботится, чтобы все по закону перешло нашим потомкам. И вопросами завещаний особо не заморачивались. И я в том числе. Поэтому я тогда благополучно от Беллы отбился. Ирина же никогда даже попыток таких не делала. Наоборот, обходила вопрос моего возраста стороной, подчеркивая, что я молодой и еще ого-го. Поэтому не в ее интересах было затаскивать меня к нотариусу. А тут внезапно – завещание?
– Это подделка, – сказал я и осекся, поняв, что брякнул не туда.
– А ты откуда знаешь? – сразу же сделал стойку Караяннис.
Блин, и вот что ему ответить? Я чуть не охнул, но вовремя спохватился и закрыл рот. После секундного обдумывания, осторожно сказал:
– Много работал с Сергеем Николаевичем, – начал выкручиваться я, – и прекрасно знаю его отношение к этим всяким завещаниям. Он был очень суеверным в этом плане. И никакого завещания не писал, это уж точно. У них даже ссора с женой по этому поводу была – я прекрасно помню тот случай. Потому что у нас консультация была назначена, я готовился к отчету. Представьте, почти неделю сидел, проводил исследование, а он потом пришел злой после разговора с Ириной и никакой консультации не получилось. Все сорвалось. Я это все прекрасно запомнил.
– Ну, ты же не знаешь всех нюансов, – возразил Караяннис. – Может, сегодня поссорились, а завтра она ему поулыбалась, спинку погладила, и он аж бегом все подписал. Или она ему под руку что-то подсунула. Тоже вариант.
Здесь мне крыть было нечем. Я точно знал, что не подсовывала. Хотя, с другой стороны… А кто его знает? Было у меня несколько моментов, когда я перед операцией находился практически в полубессознательном состоянии, и подсунуть мне что угодно вполне можно было – я плохо помню те моменты сквозь мутную пелену боли. Поэтому Караяннису ничего не ответил.
– И еще такой момент, – замялся адвокат, – это, конечно, к данному делу не относится, но ты, Сергей, парень ушлый и, может, как-то подумаешь над этим. Нет так нет, я пойму.
– О чем вы говорите? – не понял я.
– Да вот, мой человечек пару дней назад встречался с Чемоданниковым. Тебе это имя ничего не говорит?
Я вздрогнул. Чемоданников? Павел Валентинович? Это был мой соратник, товарищ. Ученые, тем более в моем возрасте, как правило, общаются исключительно в своей среде, среди таких же сухарей-исследователей. И очень мало кто выходит за рамки этого сообщества. У меня тоже было несколько друзей и знакомых, которые остались еще со времен общения с Беллой. И вот Чемоданников входил в эту группу.
Дело в том, что Белла дружила с его женой Симочкой, и так уж получилось, что они периодически вместе ходили по магазинам, еще какие-то крутили женские дела, в основном бытового характера. Симочка, насколько я помню, работала директором ателье, и Белла очень гордилась таким знакомством. В те времена иметь знакомых в ателье – это была большая удача. Соответственно, мы пару раз встречались на даче и в каких-то ресторанчиках по незначительным праздничным поводам, вот там я и задружился с Павлом Валентиновичем. Он работал завгаром – грубоватый мужик, но, во-первых, их семья хоть из простых, но очень тянулась к высокому: к науке, к искусству и так далее. А во-вторых, Чемоданников чинил мне машину, помогал, если что, по всяким хозяйственным делам, к которым руки у меня не стояли. Понятно, что не сам лично, но тем не менее я это все делал исключительно через него.
А самое главное, мы с ним сдружились на почве любви к бане. Каждое воскресенье утром ходили в Сандуны. Брали с собой чай, веники и уходили туда почти на весь день, не пропускали ни одного выходного, разве что случался какой-то форс-мажор типа научной конференции у меня, когда я уезжал за пределы Москвы. И эта наша традиция продолжалась не один десяток лет, поэтому я могу точно сказать, что Чемоданников был моим другом-приятелем.
– И что он сказал? – спросил я с замиранием сердца.
– Так вот, мой человечек поговорил с этим Чемоданниковым, и тот сказал интересную вещь. Мол, что Епиходов, старый Епиходов… – от этого слова я аж вздрогнул (я не считал себя тогда старым, но проглотил и никак не прокомментировал это слово), – так вот, Епиходов чувствовал себя нормально. Они за пару дней перед его смертью вместе ходили в баню. И парились там с вениками. И вот отсюда вопрос – как человек, причем опытный врач, мог ходить в баню, на следующий день еще участвовать в городском марафоне по бегу, а потом взять и внезапно умереть от продолжительной болезни? – сказал Караяннис. – Тебе не кажется это странным, Сергей? Смотри: они сходили в баню, он побегал, потом прошло еще пару дней, и он внезапно умер на операционном столе. Как так бывает? Вот что мне непонятно.
Я сглотнул ком, который появился у меня в горле, и ничего не сказал.
– И еще такой момент, – сказал Караяннис, – это если мы возвращаемся к нашему делу с завещанием…
– Да, я слушаю, – сказал я чужим, безжизненным голосом.
– Ну, ты понимаешь… – замялся Караяннис. – В общем, экспертиза стоит нынче недешево. А годная экспертиза, к которой не возникнет никаких вопросов – прям очень недешево. Ты потянешь?
Я понимал. Нужно срочно начинать заниматься санаторием. Мне нужны деньги! Много денег! Иначе Маруся и Сашка останутся без наследства. А я так и не узнаю, как я в действительности умер.
Глава 20
Я вошел в амбулаторию и, к своему удивлению, обнаружил, что там все сияет чистотой. А вдобавок ко всему горит свет.
– Окак! – сказал я. – Как гласит народная мудрость, вставай на рассвете, когда мир так прекрасен и начальник еще спит. До начала работы еще целых полчаса, а наша Венера Эдуардовна уже вовсю трудится.
Но тут я вспомнил, что она ночует в амбулатории и привычный график стал неактуальным. На мгновение я даже смутился. Но только на мгновение.
– Что, Сергей Николаевич? – выглянув из комнаты отдыха, откликнулась Венера.
Слава богу, начала моей фразы она не услышала.
– Извините, Венера Эдуардовна, – сказал я. – Вы еще, наверное, не проснулись, не собрались, а я уже приперся.
– Да нет, мы уже давно встали. Даже позавтракать успели.
– Мы? – переспросил я.
– Ну да, мы с Райкой.
– А где она? – спросил я.
– Наверное, в каптерке. Я ее пустила в ту комнату, где одежда и инвентарь, поставила там раскладушку, она там ночует.
Венера вышла из комнаты отдыха, на ходу закручивая тугую косу в узел.
– И как она? – спросил я тихо.
– Нормально, – кивнула Венера, воткнула в волосы шпильку и похвасталась: – А вы заметили, Сергей Николаевич, что мы с ней за вчерашний день полностью отдраили всю амбулаторию?
– Да, обратил внимание, как здесь чисто, – похвалил я. – Аж сияет все!
– Да… потрудились на славу, – улыбнулась довольная похвалой Венера. – Райка мне помогала.
И тут вышла Райка. Она уже мало напоминала ту забуханную бомжиху в вонючей одежде. Венера ее нарядила в свой старый спортивный костюм, голова была вымыта, причесана и больше не напоминала раскуроченное гнездо. Венера, видимо, немного помогла с прической и подстригла ей челку, поэтому выглядела Райка сейчас более-менее нормально.
– О! Смотрю, у вас новая прическа, Раиса Васильевна, – куртуазно заметил я.
Райка смущенно потупилась и вспыхнула.
– Мы еще ей седину закрасим – и будет вообще красотка. Хоть замуж отдавай, – хихикнула Венера.
– Молодцы, – похвалил я. – А сейчас дайте мне две минуты, я разденусь, а затем, Раиса Васильевна, жду вас в кабинете приема. Нам есть о чем поговорить.
– Да, да, конечно, – заторопилась Райка, не зная, куда девать руки.
Я разделся, натянул халат и так, не застегивая, зашел в кабинет. Там сел за стол таким образом, чтобы за моей спиной был виден шкаф с папками и карточками пациентов, а также большой красочный плакат с профилактикой полиомиелита.
Затем взял телефон, широко улыбнулся и сделал селфи. Посмотрел – вроде неплохо получилось. Фотографию отправил Вере Андреевне, правда, на телефон Николая Семеновича, потому что у Серегиной мамы телефон был принципиально кнопочный. Но подписал так:
«Привет, мама, ты была абсолютно права. Жилетки под халатом практически не видно, зато насколько тепло и хорошо мне работать. Спасибо тебе большое!»
И отправил. Надеюсь, она порадуется.
– Фотосессию устроили? – хихикнула Венера, которая в этот момент заглянула ко мне и обнаружила, что я фоткаюсь прямо на рабочем месте.
– Ага, – ухмыльнулся я, но затем засмеялся и пояснил: – Мама связала жилетку и родительской волей заставила меня ее взять и носить под халатом. Так что сделал документальное подтверждение и отправил ей: пусть радуется и верит, что жилетка не лежит, сиротливо спрятанная в шкафу, а я ее действительно ношу на работу.
– Ой, какой вы заботливый и примерный сын! – всплеснула руками Венера и восхищенно улыбнулась.
Райка стояла в дверях и тоже улыбалась.
– Ну это же мама, – развел руками я. – Нельзя маму расстраивать. А так она целый день будет довольная и в хорошем настроении. Еще и подружкам будет хвастаться, вот увидите!
Обе женщины синхронно закивали.
– Но это все лирика, а нам пора работать, – сказал я и гостеприимно добавил: – Проходите, Раиса Васильевна.
Я специально сейчас обращался к Райке на вы и подчеркнуто уважительно. После того нашего разговора хотел показать ей, что изменение в поведении и отказ от алкоголя сразу влечет за собой и изменение отношения окружающих. По крайней мере – моего.
– Прошу, садитесь, – указал я на стул напротив.
Райка смущенно кивнула и тяжело опустилась на стул. Не зная, куда девать подрагивающие руки, она сунула их между коленями и уставилась на меня преданным взглядом побитой собаки.
– Как у вас обстоят дела? – начал разговор я. – Как себя чувствуете? Температура, давление? Голова не кружится?
– Чувствую себя хорошо, – выдавила Райка. – Немного голова болит, но это у меня всегда так.
– Как настроение? – улыбнувшись, продолжил я, тем временем отмечая в карточке показатели.
Тренькнула Система и выдала график. В принципе, учитывая ее трехдневную пьянку и то, что после этого загула прошло всего два дня, все было более-менее нормально для ее возраста и образа жизни.
– Хорошее, – улыбнулась Райка.
– Через четыре дня Борьку выписывают, – сказал я и посмотрел на нее.
Райка опустила голову, стараясь не встречаться со мной взглядом.
– Его перевели в обычную палату, – продолжил я, продолжая смотреть на нее.
Женщина вздохнула, ее плечи опустились еще ниже, и она снова промолчала.
– И эти четыре дня Борька будет находиться в обычной палате, – повторил я, чувствуя, как внутри все закипает.
Райкины руки отчетливо задрожали, но она продолжала молча сидеть.
– Да черт возьми! – вскипел я, хлопнув рукой по столу так, что Райка аж подскочила.
В дверь заглянула испуганная Венера, которая явно подслушивала в коридоре.
– Сергей Николаевич, не ругайтесь, Райка обещала исправиться, – попыталась вмешаться она.
– Венера Эдуардовна, я это и пытаюсь понять. Насколько Раиса Васильевна решила исправиться? А, Раиса Васильевна? Вот сейчас вы сидите передо мной в более-менее адекватном виде. Ваш ребенок переведен в обычную палату. Я вам об этом сказал пять минут назад. Меня вот интересует: почему вы до сих пор здесь? Раиса Васильевна, собираетесь ли вы встретиться со своим сыном? – посмотрел я на нее.
– Что я ему скажу? – буркнула она.
– То есть, я правильно понял, вы с ним вообще не планируете увидеться? Или как?
Райка скривилась и губы ее дрогнули:
– Планирую, – тихо прошелестела она.
– Каким образом?
– Ну привезут же его обратно… потом…
Так, понятно. Мое настроение резко испортилось. Я посмотрел на Венеру, и она это все прекрасно поняла, потому что вздохнула и отвела глаза.
– А расскажите-ка мне, Раиса Васильевна, что вы дальше будете делать? Вот сейчас мы вас поставили на ноги. Венера Эдуардовна практически уговорила меня не помещать вас на принудительное лечение в ПНД и не начинать против вас уголовное дело о неисполнении или ненадлежащем исполнении обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего. А может, даже об оставлении ребенка в опасности. Я пока еще в раздумьях. Вот и хотел бы услышать: что вы дальше собираетесь делать?
– Ну, я это… – заблеяла Райка.
– Давайте конкретно, Раиса Васильевна. Вот сейчас, предположим, я еще раз проверю у вас давление, мы вколем вам пару препаратов. И на этом все, вы можете быть свободны. А дальше что?
Райка вздохнула и посмотрела на меня оленьими глазами.
– Не надо на меня так смотреть, – сказал я. – Вот выйдете вы из амбулатории и дальше что будете делать?
– Пойду в дом и помою полы, – тихо сказала Райка.
Я еле удержался, чтобы не выругаться.
– Ладно, положим, вы уберете эти чертовы полы в доме. Дальше что?
– Приготовлю еды, – начала перечислять Райка. – Пойду к соседке Клавдии, попрошу у нее картошки и немного масла. Нажарю картошки, – сказала она.
– Хорошо, помоете полы и нажарите картошки. А потом что?
Дальше фантазия не работала, поэтому она пожала плечами и тупо уставилась в пол, словно двоечник, который не выучил домашнее задание и теперь не знает, что отвечать учителю, и вообще ждет, когда это все закончится и прозвенит спасительный звонок.
Да уж… Правду говорят, что алкоголь сушит мозги, так и есть. Это не метафора. На МРТ у хронически злоупотребляющих видно уменьшение объема серого и белого вещества. Особенно страдают префронтальная кора – зона самоконтроля и решений – и гиппокамп, отвечающий за память. Объем уменьшается, связи между нейронами рвутся, образование новых клеток в гиппокампе подавляется. Алкоголь токсически повреждает нейроны и нарушает их коммуникацию.
И хуже всего приходится близким. Наука доказала, что у людей с алкогольной зависимостью уходит эмпатия, то есть способность понимать состояние другого человека и сопереживать. Еще сильно притупляется эмоциональная отзывчивость, особенно при длительном стаже и сопутствующих нарушениях личности. И сейчас все это наглядно демонстрировала Райка.
– А завтра что вы будете делать? – вздохнув, спросил я.
Райка вздохнула еще более тяжко.
– Ладно, – нахмурился я. – На работу вы куда собираетесь устраиваться?
Райка промолчала.
– Вы понимаете, Раиса Васильевна, что при таком отношении я не могу допустить, чтобы Борька вернулся к вам? Ведь еще час назад, пока шел сюда, в амбулаторию, я думал, что, может, Раиса одумалась. Один раз сорвалась, ну, все бывает. Но пообщавшись с вами, я еще больше убедился, что вы абсолютно безвольная, аморальная личность и ребенку находиться с вами смертельно опасно. Я обещаю вам, Раиса Васильевна, что в течение недели найду ему нормальных опекунов, и он будет жить в другом месте. Это полгода. Подключу опеку и попечительство, и на полгода вас лишат материнских прав. Вы это понимаете? Да, пусть это будет временное решение, но если за полгода вы не возьмете жизнь в свои руки и не станете нормальной матерью, то никакого ребенка не увидите. Никогда!
Райка вздохнула.
– Вы меня, наверное, не совсем понимаете, – опять нажал голосом я. – Поясню, что дальше будет. Когда Бориса заберут под опеку – и пусть даже не к людям, а в детский дом, в распределитель, то все те выплаты, на которые планируете дальше жить и пить со своим сожителем, вы получать больше не будете. Понимаете? Детских пособий вы получать не будете. – Я специально это дважды подчеркнул.
Райка отчетливо вздрогнула и посмотрела на меня ошеломленным, полубезумным взглядом.
– Да, да, – не стал кривить душой я. – У вас этих шаровых денег не будет. Поэтому я еще раз вам говорю: надо идти на работу. Работать надо, Раиса Васильевна.
Она посмотрела на Венеру, словно в надежде, что та подскажет выход, но Венера тоже молчала.
– И еще вопрос, – сказал я. – А где материнский капитал на Борьку? Куда вы его дели?
Райка вспыхнула и забормотала что-то невнятное.
– Можно погромче? – велел я.
– Я купила дом.
– Что за дом? – спросил я, переведя взгляд на Венеру.
Венера тяжко вздохнула и пояснила:
– Да, на соседнем хуторе. Хуторок маленький, пятихатка, на пять домишек. Была одна избушка, бабка в ней жила, да померла. Совсем обвалилась, вот Райка и купила.
– Зачем? – ошеломленно спросил я.
Райка покраснела и принялась пальцем ковырять катышек на штанах.
– Дырку протрете, – хмуро сказал я. – Так зачем вы купили разрушенную избу на материнский капитал Борьки?
Райка не ответила, а Венера сказала:
– Потому что здесь такая была, ну, типа как бы фирма. Один человек тут такой был. Кстати, Ачиков с ним тоже мутил кое-что, какие-то делишки у них были. Так вот, он обналичивал материнский капитал.
– Как это? – Я вытаращился на нее.
– Да там схема у них была. Например, на восемьдесят или на сто тысяч покупали какую-нибудь убитую рухлядь, избушку где-то на выселках для отчетности, а остальные деньги обналичивали и делили напополам. Ну, или на проценты.
– Ох, ничего себе. Ну ладно, убитая изба. А где же эти деньги? – сказал я и посмотрел на Райку.
Но ее по виду сразу было понятно, где деньги. Явно Витек пропил. Райка даже не ответила. И теперь, получается, что, если даже Борьку возьмут под опеку или он останется в детдоме, по достижении совершеннолетия он никогда не сможет получить от государства жилье. Потому что «жилье» у него уже якобы есть. То есть Райка своими руками выбросила сына на улицу.
– Так, – вскипел я. – Встала и пошла отсюда вон, чтобы я тебя больше не видел! Иначе я сейчас вызову участкового, и мы тебя посадим!
Райка неверяще посмотрела на меня, а я нажал:
– Пошла вон!
Она пулей выскочила из амбулатории.
– Зачем же вы так с ней, Сергей Николаевич? – тихо сказала Венера. – Может, вам валерьянки накапать? Или крепкого сладкого чаю сделать?
– Венера Эдуардовна, я оставил ее, думал, может, ваши разговоры как-то на нее подействуют. Ну, вы же сами видите – там клиника. И не надо мне ни валерьянки, ни чаю.
Венера вздохнула и кивнула.
– Но вы не делайте поспешных выводов, – спокойно пояснил я, – и не считайте меня самодуром. Я поставил ее в стрессовую ситуацию. А теперь пусть дальше она сама все делает, а мы с вами понаблюдаем. Если Райка прониклась моими угрозами, если прямо сейчас начнет действовать правильно, я вам обещаю, Венера Эдуардовна, что ничего против нее предпринимать не буду. Точнее, не ради нее, а ради Борьки. Но все равно на полгода его надо пока где-то пристроить. Сами понимаете, она сорваться может в любой момент. Это еще Витек не вышел.
