Текст книги "Двадцать два несчастья 6 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
– Посмотрим, – многозначительно сказала она.
– Когда мне быть в Москве?
– Ну, на следующей неделе я буду занята, потому что готовлю все документы для министерства, закрываю квоту. Кроме того, у нас тут грядет Ученый совет. А вот через неделю хотелось бы вас видеть.
– Буду, – твердо пообещал я, еще не совсем представляя, как все это проверну.
Мы с ней закончили разговор, и я увидел, что Венера стоит в коридоре, в дверях, и слушает.
– Опять подслушиваете? – насмешливо хмыкнул я.
Она вспыхнула и обиженно поджала губы.
– Да я шучу, шучу, Венера Эдуардовна, – примирительно улыбнулся я. – Хотел вас поблагодарить за поддержку и за то, что вы меня прикрыли в пятницу.
– Как там ваша мама? – спросила она, пряча обиду в глазах.
– Да нормально, операция небольшая на глаза была. Катаракта. Она просто очень боялась, пришлось присмотреть. Ну, сами понимаете, пожилые люди…
– Конечно, – кивнула Венера. – Эти больные, они как капризные дети.
– Да.
Мы помолчали.
– Я поставила системы, все готово, – сказала Венера. – И достала еще ампулы и шприцы.
– Хорошо, – сказал я.
Опять воцарилось неловкое молчание.
– Послушайте, Сергей Николаевич, – замялась она, тщательно подбирая слова. – Извините меня, пожалуйста, но Пивасик так и не вернулся…
Глава 16
Венера растерянно всплеснула руками, и глаза ее моментально наполнились слезами.
– Ничего страшного, – попытался успокоить я ее. – Не вернулся так не вернулся. Вообще не переживайте за него, Венера Эдуардовна. Он ко мне сам прилетел, добровольно. А раньше жил вообще у других людей, у нас во дворе. У каких-то алкашей. Поэтому и зовут его Пивасик. И он привык летать и делать все, что сам хочет. Никакой дисциплины он не признает. Если посчитал нужным улететь, значит, так оно и будет. Захочет – прилетит, не захочет – ну, не захочет, значит. Я все, что мог, для него сделал. А раз сбежал, так сам виноват. И не беспокойтесь, вас я в этом абсолютно не виню.
– Ну что вы… все равно неудобно, – расстроенно вздохнула она.
– Неудобно на потолке спать, – неуклюже пошутил я. – А как там Валера?
– Да орал, бегал, чего-то требовал. На окне сидел, все вас выглядывал. Но потом ничего… Как ни странно, с братом моим они скентовались, – усмехнулась она.
Я невольно ощутил укол ревности. Гадский суслик-предатель Валера.
– Кто бы подумал, – тем временем продолжала Венера. – Тимофей такой, что он на дух никого и ничего не переносит, а с Валерой они как будто нашли друг друга: вместе смотрели телевизор, он его даже гладил…
– Кто? Валера Тимоху или наоборот? – хмыкнул я.
Венера рассмеялась.
– Я вам Валеру принесу, когда уходить будете, – сказала она. – А вот что делать с клеткой Пивасика?
– А пусть она у вас пока побудет, – сказал я. – Вдруг вернется. Как раз клетка для него будет. Я в среду опять в Чукшу приеду, так что все нормально. Он летает где-то, может, в лес подался, кто его знает. Может, и вернется, ничего страшного. Тем более на дворе немного потеплело в последние дни.
Венера кивнула. Хотя я видел, что она все равно переживает.
– И вот еще, – сказал я и посмотрел на нее.
Венера ответила мне вопросительным взглядом. А я достал из своего рюкзака коробочку с кремом и с таинственным видом протянул ей.
– Что это? – удивилась она.
– Это вам. От меня.
– Мне? – Она так изумилась, что аж недоуменно захлопала ресницами. – За что?
– Да просто так. Вы много мне помогали, Венера Эдуардовна. И с Валерой, и с Пивасиком, и на операции ассистировали, и с отгулом этим. Поэтому вот такой вам от меня небольшой привет из Казани.
Она раскрыла коробочку, неверяще посмотрела, что там внутри, и достала крем.
– Ух ты! – ахнула она. – Так это же… Это же…
Ее глаза стали как огромные блюдца.
– Это же аналог израильской косметики! Самая крутая фирма! Дорогущая, наверное…
– Ничего подобного, – напустив на себя равнодушный вид, отмахнулся я. – Брал с таким расчетом, что вы же, как медсестра, постоянно работаете с препаратами, руки дезинфицируете. Так что вам такой крем как раз хорошо подойдет.
Венера зарделась, покраснела. Она была счастлива. И сколь ее реакция отличалась от Танюхиной и Веры Андреевны! Те расплакались, а вот Венера, наоборот, она так обрадовалась, такое детское счастье у нее было. Схватила эту коробочку, прижала к себе, и такой у нее на лице был восторг, что я невольно аж залюбовался.
– Спасибо, – прошептала она, рассматривая подарок.
Через некоторое время пришел Станислав. Два хмурых мужика приволокли Райку. Та была никакущая, что-то сама себе болтала, смеялась, одежда на ней была грязная, обоссанная, изо рта тянулась нитка мутной слюны. Меня аж передернуло от ее вида. Но чего я только за свою жизнь не насмотрелся.
– Куда ее? – спросил Станислав, брезгливо морщась.
– Ну не в операционную же! – с надеждой сказала Венера и умоляюще посмотрела на меня.
– Нет, туда не надо. Давайте в коридоре ее пока положим, – принял решение я. – Подержите еще минуту, мы сейчас подвезем каталку и положим ее туда. Чтобы в операционной грязь не разводила. Мало ли, сейчас какая-то операция нужна будет, а у нас нестерильная операционная.
Общими усилиями мы ее положили на каталку, хоть женщина и начала вырываться.
– Нужно зафиксировать руки, – сказал я, доставая жгуты. – А вы, Венера, разденьте ее от куртки и платья. И давайте ставить капельницу.
Мы кое-как поставили мечущейся в алкогольном бреду Райке капельницу. Мужики ушли. Станислав немного помялся, переживая, но тоже махнул рукой и пошел к себе на участок. А мы с Венерой приготовились ждать.
Через какое-то время Райка проснулась и посмотрела на нас уже более осмысленными глазами.
– Где я? Что? – прохрипела она и попыталась встать, но жгуты ее надежно фиксировали. – Идите к черту из моего дома! Я сейчас Витька позову!
– Вот ты допилась, Райка, – резко сказал я. – Капец тебе.
– Чего? Чего это мне капец! – закричала Райка.
Она опять попыталась вырваться, но жгуты не пускали.
– Отпустите меня! – взвизгнула она.
– О, быстро же ты в себя пришла, – покачал головой я и посмотрел на Венеру. – Венера Эдуардовна, наверное, мы перестарались с физраствором.
– Может, ей успокоительное уколоть? – сказала девушка, подхватывая мою игру.
Райка заткнулась и зыркала на нас настороженным взглядом.
– Давай разговаривать, раз пришла в себя, – сказал я, подсунул стул поближе к Райке, но так, чтобы ее зловонное дыхание перегаром не долетало до меня.
Сел на него и приготовился к разговору.
– Чего? – буркнула Райка, глядя на меня исподлобья.
– А того, Раиса Васильевна, – медленно проговорил я, – что своим поведением ты обрубила сук, на котором сидела. Ты понимаешь, что если три дня назад у тебя еще были хоть какие-то шансы на то, чтобы забрать сына, то после того, что ты устроила со своим этим Витьком, вариантов больше нет никаких? Сына ты больше не увидишь.
И Райка тоненько завыла:
– Ироды! Вы не можете отнять у матери сына! Чтоб ты сдох, Епиходов! Чтоб у тебя мозги сгнили! Чтоб у тебя все отсохло и никогда детей не было! – заверещала она и начала меня проклинать.
– Вот сука, – пробормотала Венера, хотела тихо, но я услышал.
Я посмотрел на нее осуждающим взглядом и укоризненно покачал головой.
– Соблюдаем врачебную этику, Венера Эдуардовна, – попросил я.
И, видя, что она обиделась, заговорщицки подмигнул и продолжил разговор:
– Итак, Раиса Васильевна, кроме того, что меня сейчас оскорбляешь, ты три дня пропьянствовала, допилась до состояния белой горячки, и сейчас тебя надо помещать на принудительное лечение.
– На какое лечение? Никуда я не пойду! – завизжала она.
– На принудительное лечение от алкоголизма. На целый год, – жестко сказал я.
Райка испуганно заткнулась.
– Иначе ты сойдешь с ума. У тебя уже начался распад личности, ты вообще не соображаешь, что делаешь.
Кажется, Райка не совсем понимала, о чем я говорю, поэтому я перешел на более понятный ей язык.
– Ты полная дура, – пояснил я. – Этот Витек с тобой до тех пор, пока деньги, которые ты получаешь на Борьку, не закончатся. А закончатся они задолго до его восемнадцати. Или даже еще раньше: после четырнадцати это уже не ребенок, а отдельная юридическая единица. Если сын откажется жить с тобой, то и этих денег у тебя не будет. И как думаешь, когда ты еще больше постареешь, и выпадут последние зубы, а денег больше не будет, Витек возле тебя останется? Или другую дуру найдет, помоложе?
Райка посмотрела на меня затравленным взглядом и не ответила.
– А сын? Ладно, сейчас он маленький, лежит там в палате интенсивной терапии и мечтает о мамочке. А когда вырастет и все поймет, он с тобой останется?
Райка промолчала. Только нервно сглотнула.
– А ты, вместо того чтобы проведать своего сына, чем занималась?
– Меня к нему не пускают!
– Тебя не пускают? А ты сколько раз туда сходила?
Райка молчала.
– Сколько? – надавил голосом я.
– Так а зачем идти так далеко, аж в Морки, если все равно не пустят?
– То есть ты за эту неделю даже ни разу не сходила в больницу и не узнала, как там у твоего ребенка дела? – изумился я. – В реанимации!
– Я Венеру спрашивала, она звонила туда.
– Венера ему не мать. И что она может узнать? А если даже она и позвонила, то узнала всего лишь официальную информацию. А ты, Райка? Ты ему одежду передавала? Игрушки, может?
– Мы люди бедные, одежды у нас лишней нет, – фыркнула Райка и с вызовом уставилась на меня.
Видно было, что, пробухав три дня подряд, она пропила последнюю совесть и мозги.
– Ну правильно, – кивнул я. – Конечно нет. Откуда у вас лишняя одежда для ребенка? Потому что все деньги, которые ты получаешь на сына, вы с Витьком дружно пропиваете.
– Мы не пропиваем! Не смей так говорить! – взвизгнула Райка.
– Да? А на что же вы живете? За какие такие шиши пьете? Вот ты где сейчас работаешь?
– У нас нет работы! А в Морки далеко ходить…
– Ах, у вас нет работы! Но почему-то вон Венера Эдуардовна работу себе нашла. Почему-то Станислав работу нашел. Почему-то другие где-то работу нашли.
Я повернулся к Венере:
– Где у вас тут есть работа?
– Да много где. К примеру, у нас в совхозе можно устроиться, еще временные места есть, – начала перечислять Венера. – Мужики на Севера, на вахту ездят. Зимой еще некоторые работают у Рыжего Фильки, он хорошо колбасу копченую делает, и бабы у него тоже работают, но больше когда птицу бьют, они на обработке. Но за сезон неплохо так получают. Это выгодно. А еще в саду у нас работают. В Чукше большой сад совхозный остался, вот там собирают яблоки, потом на вино заготовителям сдают…
– То есть в принципе при желании работа даже в Чукше есть, – подытожил я и добавил: – А вот у меня знакомая, мамина подруга, старушка на пенсии, вяжет пинеточки и продает их через интернет. И имеет каких-то пятнадцать-двадцать тысяч в месяц дополнительно. А у вас работы нет, ай-ай-ай, что же делать?
– Я не могу на работу ходить! Я занимаюсь ребенком! – фыркнула она.
– Ребенком ты занималась, когда сидела в декрете и он сиську сосал. Сейчас он уже сам может и штаны надеть, и умыться, – сказал я. – Так чем же ты занимаешься?
– У нас здесь нет детского сада, – оскорбленно фыркнула она.
– Хотя о чем я говорю! Я же сам, собственными глазами видел, как ты своим ребенком занимаешься! До какого состояния ты его довела, – покачал головой я. – А твой этот сожитель Витек, чем он занимается?
– Он только вышел из тюрьмы, – с вызовом сказала Райка, – и приводит здоровье в порядок.
– Хорошо же он приводит здоровье в порядок, – опять покачал головой я и посмотрел на Венеру. – Это ж надо, такой новый метод нашли: водкой приводить здоровье в порядок! Инновационная методика!
Потом повернулся обратно к Райке и спросил:
– Кстати, а какое отношение он имеет к вашей семье?
– Он мой муж!
– Ну, вы же официально не расписаны. Я паспорт твой видел.
– А какая разница? Он перед богом мой муж, – пафосно заявила Райка.
Я смотрел на нее и понимал, что даже на минимальную интеллектуальную работу у нее стойкий иммунитет.
– А почему у Борьки значится в метрике, что он Иванович, а не Викторович? Это не его сын?
– Его! – набычилась Райка. – Я отчество своей матери записала. По деду.
– А почему тогда так записано?
– Потому что у него нет отца. Там стоит прочерк.
– То есть ты оформила себя как мать-одиночку и теперь получаешь повышенные материальные средства от государства, для того чтобы с настоящим отцом их вместе пропивать? При этом на ребенка денег у тебя нету, и вы его довели до такого состояния, что он чуть не умер, – констатировал я и озадаченно покачал головой с невольным восхищением. – Даже подстраховалась на всякий случай. И, чтобы уж наверняка, записала его не Викторовичем, а Ивановичем! Гениально!
Райка сердито засопела и ничего не ответила.
– В таком случае я скажу, чем все это дело для тебя закончится, – сказал я. – Я теперь сам пойду на принцип, раз ты так себя ведешь, и добьюсь того, чтобы этот ребенок к тебе не попал никогда. Да, он тебя любит, всю эту неделю мамочку звал, плакал. Но мамочка сорвалась и со своим сожителем куролесила. Бухала все эти дни! А про сыночка в реанимации даже не подумала. Поэтому я сам найду хороших людей, которые возьмут Борьку к себе, и ты его больше никогда не увидишь. Никогда в жизни! Это я тебе обещаю, Райка.
Лицо ее перекосило от гнева.
– Я тебе глаза выцарапаю!
– Выцарапай, – кивнул я. – Попробуй. Тогда сядешь, причем надолго. И даже после этого все равно своего сына никогда больше не увидишь. Правильно я говорю, Венера Эдуардовна?
– Правильно, Сергей Николаевич, – подтвердила она.
И Райка сломалась. Она сначала завыла тоненько, по-бабьи. Заголосила, с подвыванием, со слезами и соплями. А затем, уже не сдерживаясь, заверещала, охая и причмокивая, навзрыд, на всю амбулаторию. Она рыдала, долго билась в судорогах.
Я же ей не мешал, давая возможность выплеснуть все эмоции. Когда сил у нее больше не осталось, она утихла, лишь плечи изредка вздрагивали.
Венера тогда тихо спросила:
– Что будем делать, Сергей Николаевич? Мы хотели отправить ее в ПНД, но в таком состоянии… Я даже не знаю.
Я посмотрел и сказал со вздохом:
– Увы, других вариантов у нас нету, Венера Эдуардовна. Отправлять ее на пятнадцать суток к участковому? Там, насколько я понимаю, одна общая камера. И что, она с Витьком будет опять там зажиматься? Это не то. А оставлять ее где? Здесь, что ли?
– Кстати, можно и здесь, – сказала Венера.
– Но мы ее не можем оставить одну здесь. – Я посмотрел на нее как на маленькую. – Венера Эдуардовна, сами подумайте. Она сейчас отвяжется, пойдет бродить по кабинетам, влезет в любой шкаф, найдет какие-то препараты, нажрется их, умрет, а мы с вами потом сядем вместе.
– Нет. Она будет под присмотром!
– Под чьим присмотром? – не понял я и добавил: – Я скоро уезжаю в Морки, не могу я здесь оставаться.
– Под моим присмотром, – упрямо повторила Венера.
– В каком смысле?
Венера потупилась, покраснела, а потом тихо прошептала:
– Я здесь все эти дни ночую. В амбулатории. Просто вам не говорила.
– Как так? – удивился я.
– Да вот так. – Она обреченно махнула рукой и вышла, чтобы не слышала Райка, в кабинет, где мы принимали пациентов.
Я посмотрел на Богачеву, которая утихла и вроде забылась каким-то полубредовым сном, и вышел вслед за Венерой.
– О чем вы говорите, Венера Эдуардовна? В каком смысле вы ночуете здесь?
– Ну, здесь же кушетка вон есть, для отдыха медперсонала. А я из дома взяла одеяло и подушку и все эти ночи спала здесь. Здесь тепло, хорошо, нормально. И тихо.
– Но почему здесь? – никак не мог понять я.
– Потому что с Тимофеем мы разругались, – вздохнула Венера. – Я здесь ночую еще с того момента, когда вы сходили Тимофея осмотрели, потом уже не возвращалась. Он орет на меня, а я не хочу там быть, у меня нервы не выдерживают.
Я сидел и в шоке смотрел на нее.
– А как же…
– Да вот так. Иду туда, готовлю еду ему и себе, стираю, по дому все делаю, моюсь, переодеваюсь и возвращаюсь сюда, здесь ночую, – пожала плечами она.
– Но как же так… – никак не мог поверить я.
– А что делать? – вздохнула Венера и сказала резко, заканчивая разговор: – У вас еще двадцать минут рабочего времени, Сергей Николаевич. Займитесь Райкой, что там ей надо. А я схожу сейчас быстренько домой, принесу вам Валеру. А себе ужин. Райку оставим здесь. Ничего с ней не будет. Если что, я Стасу позвоню. Не беспокойтесь. Райка мне ничего не сделает, мы с ней всегда ладили, с детства. А вы послезавтра возвращайтесь, и будем думать, что с ней дальше делать.
– А как же…
– Я покормлю ее, не беспокойтесь.
В общем, Венера уговорила-таки меня.
Да, это было не по инструкции. Надо было ее в ПНД сдавать. Но уж слишком Венера переживала за Райку, и у меня где-то теплилась малюсенькая надежда, что они побеседуют ночью по-женски и, может, что-то дрогнет в душе Райки. Пусть она и пропащая, но еще хоть что-то доброе должно в ней остаться, или я не знаю этой жизни от слова совсем.
Венера быстро смоталась домой и притащила все.
Я как раз сидел в кабинете и заполнял журнал, когда дверь скрипнула и послышались шаги в коридоре.
– Валера, – услышал я голос Венеры, – там твой Сергей Николаевич.
Одновременно раздалось знакомое мяуканье, требовательное и свирепое.
И что-то в душе у меня как будто тренькнуло.
– Валера, – тихо позвал я.
В ответ послышался яростный кошачий ор.
– Да отпускаю я тебя, отпускаю! Погоди, – рассмеялась Венера, и буквально через секунду ко мне на колени метнулась серая молния.
– Привет, суслик, – улыбнулся я.
Валера, прижимаясь ко мне всем телом, принялся мяукать – жалобно и обиженно, словно рассказывал о страшных лишениях, которые ему пришлось пережить. Дескать, все его бросили, и я, и даже Пивасик. А я гладил его, слушал свирепое мурчание и улыбался. Даже не думал, если честно, что так соскучусь по мелкому засранцу.
Обратно в Морки я шел пешком. Валера счастливо устроился у меня за пазухой, поверх свитера, и тарахтел так, что его, наверное, было слышно на другой стороне леса.
Я шел по знакомой грунтовке, переходящей в разбитый асфальт. Дорога в этом месте делала плавный изгиб, обходя небольшую рощу, темную и плотную, словно кто-то воткнул в поле кусок леса. Березы росли густо, а между ними торчали какие-то корявые елки, даже вечерний туман туда ложился как-то неохотно, темнея у стволов мутными проплешинами.
Вдруг Валера замолчал. Не просто перестал мурчать, а замолчал весь, целиком, как будто его выключили. Маленькое тело под курткой стало жестким, напряженным, и я почувствовал, как десять крошечных крючков разом впились мне в грудь сквозь одежду. Котенок даже не шипел. Он замер, вцепившись в меня и не дыша.
Я остановился, чувствуя, как на руках встают дыбом волосы.
Тишина стояла такая, что я услышал собственный пульс. Ни ветра, ни треска веток, ни далекого собачьего лая. Просто абсолютная тишина. Какая-то неправильная.
Секунд пять я стоял так, вслушиваясь. Потом тряхнул головой, потому что нечего тут стоять столбом посреди дороги. Наверное, лиса, еж или ласка в подлеске, Валера их чует и боится.
– Не трусь, – сказал я то ли ему, то ли себе и сделал шаг… другой… третий…
Через десяток метров роща осталась позади, и Валера вдруг расслабился и снова замурчал, выпустив когти из моей многострадальной груди. Тарахтел и тарахтел себе.
Я потер расцарапанную кожу под свитером и хмыкнул. Видимо, сказывалась разлука и переезд. Впрочем, оборачиваться на рощу мне почему-то сильно не хотелось.
А когда я наконец добрался до дома Анатолия, то был настолько измотан всеми этими делами, что еле нашел ключ в кармане и отпер дверь, впустив Валеру первым. Тот радостно сиганул через порог, обнюхал тапки и тут же помчался инспектировать территорию.
А в следующую секунду Валера заорал.
Чертыхнувшись, я заглянул в комнату. Там, на незакрытой форточке, нахохлившись и героически выпятив тощую грудь, сидел облезлый розовато-желтый ершик, похожий на потрепанную жизнью зубную щетку с криминальным прошлым.
– Ну что, суслики! – проворчал Пивасик и сердито добавил: – Кошка сдохла, хвост облез, кто слово скажет – тот и съест!
Глава 17
Утро выдалось серым и промозглым, небо висело так низко, словно кто-то натянул над Морками грязную простыню. Да и ветер забирался под куртку так настойчиво, что хотелось наглухо зашить все карманы. Благо идти от дома до больницы было недалеко. Особенно, если напрямик.
Медсестра Лариса Степановна уже сидела на своем месте, сосредоточенно глядя в монитор, который светился пасьянсом «Косынка». Рядом благостно дымилась кружка чая, а на блюдце лежали три конфеты «Коровка». По всей вероятности, ровно столько, сколько нужно для поддержания жизненных сил медсестры до обеда.
– Сергей Николаевич! – Лариса Степановна повернулась ко мне, и лицо ее озарилось улыбкой. – А там в коридоре уже четверо сидят, представляете! Какой-то мужик с плечом, Нина Павловна с давлением, потом подросток – его мать привела. И четвертый – дедок, но тот, по-моему, просто погреться зашел.
– Запускайте первого, – сказал я, повесив куртку на крючок за дверью и усевшись за стол.
Стол этот, думаю, знавал еще премьеру фильма «Место встречи изменить нельзя»: полированная столешница с кольцами от кружек, выдвижной ящик, который заедал на полпути, и ножка, укрепленная сложенной газетой. Впрочем, работать можно было, так что я не жаловался.
Лариса Степановна чуть замялась и, наконец, с заговорщицким видом спросила:
– Сергей Николаевич, а это правда, что вы Польки Фроловой детям кучу дорогущей импортной одежи привезли из Казани?
Я чуть карточку из рук не выронил, но вдаваться в подробности и разводить разговоры не стал. Вместо этого деланно нахмурился и сказал строгим голосом:
– Запускайте первого!
Лариса Степановна недовольно вздохнула, но перечить не стала: выглянула в коридор, махнула рукой, и первый пациент не заставил себя ждать, а я пока изучил его медкарту.
Он вошел боком, придерживая правую руку левой, словно нес что-то хрупкое и ценное. Крепкий, широкоплечий мужик тридцати пяти лет, судя про всему, привыкший к тяжелой работе. Только сейчас его лицо было серовато-бледным, а лоб аж блестел от пота.
Звали его Йыван Ямашев.
– Садитесь. – Я указал на кушетку. – Что у вас случилось?
– Плечо на соревновании повредил, – сдерживая стон, ответил Йыван. – Ку кышкен.
Я сделал пометку в карте, а Лариса Степановна ему пояснила:
– Сергей Николаевич неместный. – И объяснила для меня: – Это наш марийский праздник, традиционный вид спорта – метание камней. Звучит красиво, а на практике просто мужики выходят на поляну и швыряют булыжники, соревнуясь, кто дальше.
– Когда и как болит плечо, Йыван? – спросил я, кивнув.
– Когда хожу, стою, что-то поднимаю – тогда не болит, – ответил Йыван. – А вот когда руку в сторону или чуть вбок отводить начинаю, тут как ножом режет. На спине долго лежать не могу – затекает рука, ноет по всей длине. И если лежа перед собой ее вытянутую поднять, то терпеть невозможно. Но, если за голову закинуть, тогда получше, терпимо.
Я слушал внимательно, но смотрел не на него, а на плечо. Тело всегда врет меньше, чем пациент. Йыван сидел чуть ссутулившись, инстинктивно прижимая руку к туловищу, – классическая защитная поза. Очевидно, соревнуясь, мужчина переоценил свои возможности, а плечевой сустав напомнил, что он уже далеко не мальчик.
– Давайте отведем в сторону, – сказал я, осторожно взяв его руку и начав медленное отведение.
На сорока пяти градусах он дернулся. Лицо окаменело, зубы сжались так, что на скулах проступили желваки, и дальше рука не пошла, упершись в невидимую стену.
– А теперь за голову.
Йыван поднял руку через сторону, повел ее дугой – и она пошла. С усилием, с мукой, отразившейся на лице, но пошла. Ага, понятно: болезненная дуга при отведении – когда боль появляется не сразу, а на середине движения – и облегчение при полной элевации, в верхней точке.
Следом я нащупал точку под акромиальным отростком – костным краем над плечом – и слегка надавил. Йыван вздрогнул и непроизвольно отстранился.
– Вот источник, – сказал я, убирая руку.
Система звякнула серебряными колокольчиками, подтверждая то, что я и так знал:
Диагностика завершена.
Объект: Йыван Ямашев, 35 лет.
Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 76, АД 135/85, ЧДД 16.
Обнаружены аномалии:
– Импинджмент-синдром правого плечевого сустава.
– Частичное повреждение сухожилия надостной мышцы.
– Функциональная нестабильность головки плечевой кости (передне-верхняя).
– Воспаление субакромиальной бурсы (острое).
– Смотрите, – начал я объяснять, разворачивая перед Йываном воображаемый плакат. – Это не вывих в обычном понимании и не «потянул». Бросок камня был резкий, без нормального разогрева, с рывком – головка плечевой кости сместилась чуть вверх и вперед, а сухожилие надостной мышцы зажало между костными структурами. Отсюда боль при отведении и подъеме руки вперед. За головой легче, потому что там биомеханика работает иначе – сустав стабилизируется в другом положении.
Йыван слушал внимательно, пытаясь понять мудреные слова. Вообще, пациенты-мужики делятся на два типа: одни вообще не слушают врачей и делают по-своему, а другие впитывают каждое слово, чтобы потом точно выполнить. Мне, судя по всему, попался второй тип – и слава богу.
– План такой, – вынес вердикт я. – Обязательно сделать МРТ плечевого сустава, это без вариантов, потому что нужно увидеть, есть надрыв сухожилия или только воспаление. От этого зависит все дальнейшее. За направлением подойдете к Лидии Павловне, она оформит. В Йошкар-Олу придется ехать – у нас в Морках томографа нет.
– Понял. – Ямашев нахмурился и коротко мотнул головой.
– Второе: покой. И я имею в виду настоящий покой, а не «буду поаккуратнее», понятно, Йыван? Никаких бросков, рывков, работы над головой минимум три–четыре недели.
– А дрова как колоть?
– Про топор забудьте на месяц. Замах при колке проходит как раз через болезненную дугу, и каждый удар вгоняет головку кости обратно в ловушку. Попросите сына или соседа.
Он нахмурился, но кивнул. Зима без рабочей руки – серьезно, однако хроническая боль до конца жизни хуже, и по глазам я видел, что до него это дошло.
– Обезболивающие может какие-нибудь есть, доктор? – спросил он.
– Короткий курс противовоспалительных, строго по схеме, которую я распишу. «Мелоксикам», семь с половиной миллиграммов, раз в сутки, не больше десяти дней. Местно – холод первые три–четыре дня, потом сухое тепло. Но главное не в таблетках, Йыван.
– А в чем тогда? – удивился он.
– ЛФК. Лечебная физкультура. Начинать через пару недель, когда спадет острое воспаление. Сначала пассивные упражнения, потом укрепление манжеты и стабилизаторов лопатки. Без этого боль вернется даже после идеального лечения, потому что слабые мышцы снова позволят головке уходить куда не надо.
Я сделал рекомендации, стараясь писать разборчиво, потому что в сельских условиях каждая буква, вписанная доктором, на вес золота. Ведь иначе часто и переспросить некого – до ближайшей поликлиники два часа по разбитым дорогам, и пациент либо сделает то, что написано на бумажке, либо пойдет к знахарке. Второй вариант, при всем уважении к народной медицине, надостную мышцу не починит.
– И профилактика на будущее, – добавил я, закрывая карту. – Обязательно разогревайте плечевой пояс перед любыми бросковыми движениями, Йыван. Укрепляйте глубокие мышцы манжеты – те самые, что держат сустав изнутри, – вместо бицепса.
– Как?
– Советую упражнения с резинками. – Я продолжил объяснения, демонстрируя движения. – Они должны быть эластичные. Работайте с ними медленно и регулярно, по десять минут в день. И аккуратно! К примеру, если плечо щелкает, тянет или хрустит – это не пустяк, это сустав предупреждает, что ему плохо. Понятно?
Йыван кивнул, встал и аккуратно подвигал рукой. Я посмотрел на него – крепкий, сильный мужик, привыкший к тяжелому труду и убежденный, что его тело будет служить вечно, как какой-нибудь трактор. Только вот трактору меняют запчасти, а плечевой сустав в районной больнице не поменяешь.
– Вам не пятнадцать, Йыван, – сказал я напоследок. – И так уж вышло, к сожалению, что суставы об этом узнают раньше, чем голова.
Он без обиды, скорее, с признанием очевидной истины, безрадостно усмехнулся и вышел, прижимая к себе листок с рекомендациями.
Лариса Степановна, успевшая за время приема дожевать вторую «Коровку», проводила его глазами и шепнула мне:
– Ямашев этот – зять Петрухиных с Кукмарина. Жена его, Мария, в нашей столовой работает. Пять лет назад у них корова теленка задавила, так он две недели не разговаривал.
– Лариса Степановна, – вздохнул я, – при чем тут корова?
– Ни при чем, – легко согласилась она. – Следующего запускать?
Следующих оказалось трое, и ни один не задержал меня надолго.
Нину Павловну – худенькую женщину шестидесяти двух лет с артериальной гипертензией второй степени – я принял за двадцать минут. Система подтвердила: давление сто пятьдесят восемь на девяносто пять, гипертрофия левого желудочка, начальная ретинопатия. Анамнез стандартный для моркинского контингента: гипертония десять лет, препараты принимает «когда давит», забывает чаще, чем помнит, солит щи «как мама учила», а мама, судя по всему, учила так, что хватило бы на засолку огурцов в промышленных масштабах.
Скорректировав терапию, я объяснил про соль, про регулярность приема таблеток, про дневник давления. Нина Павловна кивала, но казалось, что она просто формально соглашается, чтобы побыстрее уйти и продолжить жить по-своему. Впрочем, посмотрим.
Подростка – пятнадцатилетнего Дениса с угревой сыпью, притащенного за руку хмурой мамой, – я отпустил с рекомендацией сдать общий анализ крови и направлением к дерматологу в Йошкар-Олу.
Система, впрочем, подсказала кое-что поинтереснее: у Дениса повышенный инсулин натощак и начальная инсулинорезистентность – и это в пятнадцать-то лет! Я объяснил обоим связь между ежедневными чипсами, газировкой и тем, что происходит у парня на лице, а заодно и внутри – про инсулин, про печень, про то, к чему это приведет к тридцати годам, если не остановиться сейчас. И то срочно.
Мама побледнела и многозначительно покосилась на сына, а тот хмуро уставился в пол. Кажется, дошло. Хотя бы до одного из двоих.
Дедок, как и предсказывала Лариса Степановна, действительно зашел погреться. Я измерил ему давление – сто тридцать на восемьдесят, отлично для его лет – и отпустил с миром. Он ушел довольный, прихватив с Ларисиного блюдца последнюю «Коровку» и простой карандаш со стола.
На этом утренний прием закончился. Я перехватил пустой черный чай в ординаторской и поднялся на второй этаж.
К Борьке я шел с легким сердцем – и, к счастью, не ошибся.
