Текст книги "Кракен"

Автор книги: Чайна Мьевиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава 33

Лондонцев насчитывается несколько миллионов, подавляющее большинство их ничего не ведает об иной топографии, о городе магических уловок и ересей. Но и у волшебников существует своя обыденная повседневность. Масштаб видимого города затмевает масштаб невидимого (как правило, невидимого), а необычайные события происходят не только в сокрытом городе.

Однако именно в тот момент драма разворачивалась в менее посещаемой столице. Для большинства лондонцев ничего не изменилось, не считая натиска волны уныния и злобы, дурных предчувствий. Конечно, в этом не было ничего хорошего и от этого нельзя было отмахнуться. Но для меньшинства, знакомого с магией события изо дня в день становились все более угрожающими. Забастовка парализовала немалую часть оккультного промысла. Экономика богов и чудовищ переживала стагнацию.

Газеты потайных областей – «Пустяки Челси», «Обезвоженные ведомости Темзы», «Лондонский вечерний стандарт» (не та, другая, более старая газета с таким же названием) – были полны предсказаний, связанных с новым тысячелетием. Потребление наркотиков достигло рекордного уровня. Это касалось герыча и кокса, добываемых наверху, в основной столице, но также и тайных препаратов, наскребаемых в местах силы и развалившихся старых постройках: богатейший выбор для тех, кто остро переживал конец истории, коллапс, энтропию. Поставки в подпольном городе росли вслед за спросом, и продукт из-за спешки получался размолотым и фальсифицированным: совсем не то, что подлинный, добываемый из руин.

Группа таинственных самозванцев, ни с кем не связанных, перехватила партию продукта, доставкой которого занимался Тату. Эти псевдодревние порошки никого не уведут в наркотическое путешествие: незнакомцы сожгли, развеяли, облили нефтью товары, после чего исчезли, оставив лишь дыры в телах убитых и слухи о чудовищных фигурах, порожденных самой тканью города.

Через покрытые граффити стены, тайные доски объявлений, виртуальные и реальные, пробковые плиты в неприметных офисах, где болтались любопытные типы – вряд ли сотрудники, – распространялась сплетня о том, что Дейн Парнелл отлучен от Церкви Бога Кракена. Какую ересь он проповедовал, в каком предательстве обвинялся? Церковь сообщала только, что он не выказал достаточной веры.

Только что рассвело. Дейн и Билли находились под открытым небом, неподалеку от Сити. Дейн нервно подергивался и держал руки в карманах, сжимая оружие.

«Нам нужно больше информации», – незадолго до этого сказал Дейн.

Кэннон-стрит, напротив станции метро. В облезлом здании раньше размещался иностранный банк, теперь – спортивный магазин. Там, под афишами с подтянутыми здоровяками, стоял застекленный шкаф с железной решеткой, позади которой лежал большой кусок камня. Дейн и Билли долго наблюдали за входящими и выходящими людьми.

Лондонский камень. Этот старый булыжник всегда оказывался подозрительно близко к центру событий. Древнеримский указатель расстояний. Вера в этот старинный валун была причудливой традицией, утверждали одни; опасной традицией, говорили другие. Лондонский камень был сердцем. Продолжало ли оно биться?

Да, оно по-прежнему билось, пусть и больное. Билли казалось, что он чувствует его, слабый затрудненный ритм, заставлявший стекла содрогаться, – как басовая партия заставляет взметнуться пыль.

Здесь было место верховной власти, и это прослеживалось на протяжении всей истории города, если уметь искать. Джек Кэд [36]36
  Джек Кэд – предводитель крестьянского восстания в Англии в 1450 году.


[Закрыть]коснулся своим мечом Лондонского камня, когда высказывал свои требования королю: это, заявил он, дало ему право говорить, и остальные ему поверили. Недоумевал ли он впоследствии, почему все случилось так, как случилось? Возможно, после того как фортуна изменила Джеку, его голова смотрела с копья на мосту, видела части его четвертованного тела, выставленные на всенародное поругание, и с горечью думала: «Да, Лондонский камень, если честно, я не очень понимаю, что ты хотел сказать… Может, что мне не стоило возглавлять повстанцев?»

Но забытый, спрятанный, замаскированный, что угодно, Камень оставался сердцем, сердце было каменным и билось то там, то здесь, пока наконец не упокоилось в обваливающемся здании спортивного магазина, среди крикетного снаряжения.

Дейн вел Билли сквозь тени. Билли чувствовал, что их обоих – его самого тоже – едва можно видеть. У прохода между домами Дейн, оттолкнувшись от кирпичного угла и удивительным образом взмыв, вошел в захиревший комплекс, точно приземистый человек-паук, а потом открыл дверь для Билли. Они двинулись – Дейн впереди – по обшарпанным коридорам на задах магазина, мимо туалетов и служебных кабинетов, туда, где маялся без дела молодой человек в курточке с капюшоном и с портретом Шакиры. Тот потянул руку к своему карману, но гарпунный пистолет Дейна был уже выхвачен и нацелен прямо ему в лоб.

– Маркус, правильно? – сказал Дейн.

– Мы знакомы?

Голос молодого человека впечатлял своей твердостью.

– Нам надо войти, Маркус. Поговорить с твоей командой.

– Назначено?

– Постучи в дверь у себя за спиной, вот и все.

Но из-за всего этого шума дверь упреждающе раскрылась. Билли услышал, как кто-то выругался.

– Фитч. – Дейн повысил голос. – Лондонманты. Никто не хочет неприятностей. Я убираю свое оружие. – Он помахал им, чтобы увидели те, кто смотрел. – Я его убираю.

– Дейн Парнелл, – сказал кто-то стариковским голосом. – А с тобой, должно быть, Билли Харроу. Зачем ты здесь, Дейн Парнелл? Чего ты хочешь?

– Чего хотят от лондонмантов, Фитч? Консультации. Трудно было договориться заранее, так ведь?

Последовало долгое колебание, затем прозвучал смешок.

– Да, думаю, трудновато. Пропусти их, Маркус.

За дверью находилась гостиная для руководства. Диваны от «Мира кожи», автомат с напитками; импровизированный стеллаж, заваленный руководствами по эксплуатации и книгами в мягких обложках; дешевый ковер, рабочие станции, выдвижные картотеки. Окно под потолком пропускало свет, открывая вид на улицу, то есть на ноги и колеса. В комнате сидели несколько человек. Большинству было по пятьдесят и больше, но некоторые выглядели намного моложе. Мужчины и женщины, в костюмах с галстуками, в спецовках, в потертой повседневной одежде.

– Дейн, – сказал человек, восседавший в центре, – древний старик с кожей, сплошь покрытой складками и пигментными пятнами.

Определить его национальность было невозможно. Он выглядел темно-серым, цвета цемента. Билли вспомнил, что слышал безумный голос старика на записи тевтекса.

– Здравствуйте, Фитч, – уважительно поздоровался Дейн. – Здравствуй, Саира, – обратился он к женщине рядом с ним – азиатке лет под тридцать, энергичной на вид, хорошо одетой, со скрещенными на груди руками. Лондонманты не шелохнулись. – Прошу прощения за то, как мы вошли. Я был… Мы не знали, кто за нами следит.

– Мы слышали… – проговорил Фитч. Глаза у него были широко открыты и все время двигались. Он облизнул губы. – Мы слышали о тебе и о твоей церкви, Дейн, и ужасно сожалеем. Это позор, небывалый позор.

– Спасибо.

– Ты всегда был другом Лондона. Если можем чем-то…

– Благодарю вас.

Другом Лондона? Хотелось бы узнать об этом побольше, подумал Билли.

– Не стоит благодарности, – сказал Фитч. – Колебались. А твой друг?..

– Нам надо по-быстрому, Фитч. Нам нельзя высовываться.

– А я знаю, что ты делаешь, – чуть насмешливо произнес Фитч. – Склоняешь нас к клятвам.

– К секретничанью, – вставила Саира.

– Да, мне надо, чтобы вы хранили это в тайне, но мне также нужно и видение… И я могу положиться на ваше…

– Ты ведь знаешь, чт о мы тебе поведаем, – изрекла Саира. У нее был поразительно богатый голос. – Разве за последнее время мы не выдавали предостережений? Почему ты думаешь, что мы помалкиваем? Некоторым из нас плохо при мысли о будущем.

– Разве мы когда-нибудь становились на чью-то сторону, Дейн? – спросил Фитч.

Лондонманты существовали со времен Гога, Магога, Корина [37]37
  Корин – легендарный основатель Корнуолла, где прежде обитали великаны. Их предводителя, Гогамагога, Корин одолел в схватке один на один, сбросив его с утеса.


[Закрыть], Митры и так далее. Подобно своим собратьям в других психополисах, парижтургам (для Билли Дейн старательно произнес это на французский манер: паритудж), варшавтархам, берлинмагам, они всегда хранили подчеркнутый нейтралитет, что и позволяло им выживать.

Не стражи города: они называли себя его ячейками. Они вербовали молодых и обучали их магии, превращениям, предвидению и диагностическим трансам, которые именовали урбопатией. Они настаивали на том, что являются лишь каналами для потоков, собираемых улицами. Они не поклонялись Лондону, но относились к нему с почтительным недоверием, направляя по тому или иному руслу его нужды, потребности и прозрения.

В это невозможно было поверить. Начать с того, что они не были единым целым – хотя в то время и были – и не имели единого плана действий. Гештальтная столичная общность с районами вроде Хокстона и Куинз-Парка, подвластных влиянию самых зловещих сил, с более агрессивным и самостоятельным Уолтемстоу, с переменчивым и не умеющим хранить секреты Холборном: все они, пререкаясь друг с другом, вместе составляли зримое лондонское целое.

– Никто не дает прямого ответа о том, что надвигается, – сказал Билли.

– Что ж, его трудно различить, – сказал Фитч. – Кроме того, что оно кроваво… Самая его сердцевина. Я кое-что вижу. – Билли и Дейн переглянулись. – Ну ладно. Вам нужно чтение. Хотите знать, что происходит? Саира, Маркус. Давайте покажем Дейну и Билли то, что мы видим.

Снаружи в них ударил ветер.

– Вы знаете, что за нами охотятся? – шепотом спросил Билли у Саиры.

– Да, – сказала та. – Это мы поняли. – Она курила с небрежной элегантностью, заставив Билли вспомнить тех девушек, с которыми ему трудно было общаться в школе.

– О чем призадумался? – спросила она.

– Да так, об одном своем друге и его подружке. – Это было правдой. – Не могу даже… – Билли опустил взгляд. – Он умер, вот что меня сюда привело, а я не могу помочь, все думаю о нем, о том, что она… – И это было правдой. – Так жаль, что я ничего не могу ей рассказать, она даже не знает, что тот умер.

– Скучаешь по нему?

– Еще как!

Маркус тащил тяжелую сумку.

– Знаю, Дейн, ты предпочел бы остаться под крышей, – сказала Саира, – но сам знаешь, как это действует.

Дейн следил за небом и за зданиями, держа руку в сумке, на своем оружии. Они шли между стеклянными фасадами и банками, мимо кофеен и закусочных, в глубины лондонского Сити, обходя подальше оживленные места с обилием пешеходов и рабочих в комбинезонах.

Саира искоса поглядывала на Билли. Он не замечал по-настоящему, куда они идут, не держал глаза нараспашку, хотя и понимал, что надо бы. Он пребывал лишь в настоящем мгновении, настоящей секунде, погрузившись в скорбь из-за этого, из-за того, что случилось. Ориентировался он на звук шагов своих спутников.

Саира окликнула Фитча и тихонько с ним заговорила. Дейн прислушался.

– У нас нет времени, – сказал он.

Они оказались на улице пошире, неподалеку от красного почтового ящика. Теперь Билли озадаченно смотрел, как Фитч прикладывает к ящику руки, словно нащупывая нерожденное дитя. Фитч натужился, будто хотел просраться.

– Быстрее, – бросил он, обращаясь к Билли. – Это не будет длиться вечно.

– Я не…

– Ты хотел что-то сказать подруге друга, – тихо пояснила Саира.

– Что?

– Подумай о том, что тебя гложет. Поговори с ней.

Что за чушь, подумал Билли. Лицо у Саиры было старательно безразличным, но доброжелательный тон злил его. Билли понимал, что Саира ни в чем не виновата. Мне не справиться с этой шарадой, подумал он.

– Тебе станет легче, – сказала она. – Это не Хокстон. Здесь ты вполне можешь это сделать.

Лондон как терапия, так, что ли? Все было чем-то другим, и это, наверное, тоже? Почему Дейн никого не подгонял? Билли в раздражении обернулся: Дейн был на месте и просто ждал. Он стоял под открытым небом, выставленный напоказ, дико торопящийся, он ждал, чтобы Билли сделал, что ему надо, как будто считал это хорошей идеей.

Не похоже, что я сейчас заплачу, подумал Билли, но эта мысль явилась некстати, и ему пришлось отвернуться. К почтовому ящику. Он подошел к нему.

Довольно унылая метафора, слишком очевидное соответствие; он собирался передать сообщение по традиционным каналам. Билли чувствовал нелепость происходящего и нежелание в нем участвовать, но не мог посмотреть на тех, кто его ждал, и по-прежнему думал только о Леоне и, ощущая свою косвенную вину, о Мардж. Прохожие были, но на Билли никто не смотрел. Он уставился во тьму прорези почтового ящика.

Пригнулся к нему. Приблизил к нему рот. Лондон как терапия. Билли прошептал в ящик:

– Леон… – Он сглотнул. – Мардж, прости. Леон умер. Кто-то убил его. Я делаю, что могу… Он умер. Прости, Мардж. Держись подальше от этого, хорошо? Я делаю, что могу. Береги себя.

Зачем они вынуждают его так делать? Кому от этого польза? Он прижался лбом к металлу и подумал, что заплачет, но снова стал шепотом проговаривать свое послание и вспоминать ту сцену, которую едва запомнил, – стычку между Леоном и Госсом и исчезновение Леона. И плакать ему больше не хотелось. У него и вправду появилось чувство, будто он бросил что-то в прорезь.

– Полегчало? – спросил Дейн, когда Билли отошел от ящика. – Выглядишь лучше.

Билли ничего не сказал. Саира тоже промолчала, но в том, как она на него не смотрела, что-то было.

– Здесь, – сказал Фитч посреди тупиковой улочки, забитой разным хламом.

За деревянным забором раскачивались краны, подобные доисторическим тварям. Грохотала и завывала строительная техника, кричали рабочие.

– Никто ничего не услышит, – добавил Фитч.

Он достал из сумки комбинезон, защитные очки, респиратор, лом и видавшую виды болгарку. Странный облик для столь хрупкого человечка. Дейн пояснил Билли:

– Маркус как-то там подавляет иммунитет, Саира занимается пластикой, но Фитч, хоть и стар, у них главный, потому что он – гаруспекс. Читает по внутренностям, – добавил он, увидев недоумение на лице Билли.

Фитч стал стариком в защитной экипировке. Он запустил свою машину и с металлическим и цементным скрежетом повел черту по мостовой. Позади лезвия ключом забила кровь.

– Господи! – воскликнул Билли, отскакивая.

Фитч снова провел резцом вдоль щели – и тут же покрылся налетом из цементной пыли и мелких кровяных брызг. Когда он опустил болгарку, с нее стекали капли. Вставив во влажно-красную трещину лом, Фитч надавил на него сильнее, чем можно было ожидать. Камни мостовой разошлись.

Из дыры полезли кишки. Кишечные кольца, багровые и окровавленные, влажно булькали среди мясистой массы.

Прежде Билли полагал, что внутренности города окажутся взрытым суглинком, корнями, трубами, которым полагалось быть скрытыми. Он думал, что Фитч извлечет на свет для истолкования кусок почвы с кабелями, червями, водопроводным железом. Утроба – утроба в буквальном смысле – повергла его в шок.

Фитч что-то бормотал, нежно, как пианист, касался этой путаницы пальцами, осторожно перебирая волокнистые трубки, исследуя углы между витками лондонских внутренностей, запрокидывая голову, как будто они отражали что-то в небе.

– Смотрите, смотрите, – сказал он. – Смотрите, вот, вот. Видите? Видите, что они говорят? Теперь всегда одно и то же. – Он обводил рукой некие очертания в груде кишок. – Смотрите. – Требуха двигалась. – Все закрывается. Что-то поднимается. Кракен. – Билли и Дейн уставились на него. Это что, новость? Кракен? – И вот, смотрите. Огонь. Всегда огонь. Кракен и все бутыли. Потом – пламя.

Кишки серели, втекали друг в друга, сливаясь в единую массу.

– Фитч, нам нужны подробности, – сказал Дейн. – Нам надо точно знать, что именно вы все видите…

Но словесный поток Фитча не знал ни удержу, ни загона, ни пастьбы.

– Огонь все забирает, – говорил он, – а кракен движется, а огонь все забирает, стекло улавливает огонь, пока тот не взмывает в песчаном облаке. А тогда все уходит. – Объединенные кишки вливались в груду шлака, становясь цементом. – Все исчезает. Не просто вот так, как здесь. Сгорает, как не было. Мир уходит вместе с этим, и небо, и вода, и город. Лондон исчезает. И это уходит, и вот уже этого никогда не было. Ничего.

– Это не тот конец, что предполагался, – прошептал Дейн. Не его вожделенный тевтический конец света.

– Все, – сказал Фитч. – Кончилось. Навсегда. Отныне и присно. В огне.

Его палец перестал двигаться, указывая теперь на выпятившийся и оседающий холмик цемента. Фитч поднял взгляд. У Билли из-за накала стариковской речи давно уже зачастило сердце.

– Все кончается, – сказал Фитч. – А другие возможности, необходимые, чтобы с этим сражаться, улетучиваются одна за другой. – Он закрыл глаза. – Кракен горит, склянки и аквариумы горят, и потом все горит, а дальше никогда ничего больше нет.

Глава 34

Кэт Коллингсвуд находилась в складе без окон, похожем на забытый кукольный домик, на территории полицейского участка в Нисдене. Бэрон наблюдал за ней через армированное проволокой дверное стекло. Он и раньше видел, как Коллингсвуд проделывает подобное. Это была методология ее собственной разработки. Сзади стоял со скрещенными руками Варди, глядя через плечо Бэрона.

В помещении было пыльно. Коллингсвуд считала, что наличие этой сухости, осыпавшихся крупиц времени, повышает действенность метода. Но полной уверенности у нее не было. Она воспроизводила по максимуму обстоятельства первого своего кавалерийского успеха, понимая, что любое из них может ничего не значить, а сама она – кто-то вроде скиннеровской крысы в лабиринте [38]38
  Беррес Фредерик Скиннер (1904–1990) – американский психолог-бихевиорист, пропагандист бихевиористских техник модификации социального поведения; ставил опыты на крысах.


[Закрыть]. Поэтому груда пустых картонных коробок в углу месяцами оставалась в одном и том же виде. Когда Бэрон ненароком сшиб одну, Коллингсвуд выплеснула на него ушат брани и потратила несколько минут, чтобы восстановить все как было, словно образованные коробками углы особым образом влияли на силу.

«Вати сюда не придет, – говорила она перед тем Бэрону, – даже если бы мог». На участке имелись стражи, следившие за тем, чтобы в здешние фигурки и игрушки не вселялись блуждающие сущности. «Надо застать его там, где он живет». Не в статуях – в них Вати отдыхал. А обитал он в одном из бесконечных колебаний эфира.

Посреди комнаты, освещенной рядами ламп, имелась куча магических причиндалов: жаровня, где горел химически окрашенный огонь; табурет, на котором стояли бутылки с кровью; листы особой бумаги со словами на древних языках. Вокруг располагались три включенных в сеть старых телевизора, излучавших на все это статические помехи.

– Ну вот, – непринужденно сказал Бэрон Варди, – очередь за УПК.

Коллингсвуд капнула в огонь крови, высыпала в него маленькие урны с пеплом. Огонь вспыхнул нестерпимым блеском. Она добавила бумажки. Языки пламени меняли цвет.

Флуоресцентный свет разровнял сцену колдовства, оставив мало мест, где можно было бы собираться или прятаться, – но теням этого хватило. Лоскуты, вроде полос грязного воздуха, появлялись вновь и вновь. Коллингсвуд что-то бормотала, затем нажала на кнопку пульта, и телевизоры начали показывать огню заезженные видеофильмы. Звук был приглушенным, но слышным – шероховатые лейтмотивы, обрывочный монтаж, мужское ворчание.

– Полиция, – сказала Коллингсвуд. – Служебный вызов.

Над поднимающимся огнем стали извиваться изменчивые очертания, произнося что-то невнятное, оставь,расслышала она один из шепотков.

Коллингсвуд бросила в огонь две видеокассеты. Хлынул дым, потом сгустился, и сквозь него пронырнула тьма. Слышалось шипение – кажется, удовлетворенное. Коллингсвуд прибавила звука. Телевизоры заорали. Варди помотал головой.

– Думайте, что хотите, – сказал Бэрон. – Какая она все же умница, сообразить такое.

– Тот факт, что вы скончались, – объявила Коллингсвуд шепчущимся отсутствиям, – не означает, что вы не на службе.

Те затараторили при виде суровых мужчин с несовременными стрижками, экранных автомобильных погонь и кулачных драк. Она бросила в огонь еще одну кассету и несколько книг в мягких обложках. Тени заурчали.

УПК, так прозвал Бэрон сущности, которые вызывала Коллингсвуд. – Умершие Полицейские Констебли. Населять эфир можно тысячами способов, однако эта промежуточная среда всегда остается такой, какова она есть, и призраки, духи, души лучезарных мечтателей протискиваются друг мимо друга, образуя сложную бестелесную экосистему. Кто лучше приблизится к бестелесному бунтарю Вати, чем бестелесные силы закона?

– Ну же, констебли, – призвала Коллингсвуд. – Я бы сказала, что вы живете ради такой вот хрени, но это было бы немного безвкусно.

Она подтолкнула все телевизоры к языкам пламени. Тени-полицейские выписывали спирали над огнем, ухая, как призрачные тюлени.

Какофония наслаивающихся друг на друга старых фильмов. Кинескопы телевизоров потемнели, и сначала один из них, а вскоре и два остальных взорвались, прекратив воспроизведение. Из их решеток повалил дым, потом под давлением со стороны УПК, которые, лопоча, вбросили в телевизоры градиент тепла; он устремился обратно.

так высоко.Злобно-ворчливый голос среди внезапной тишины.

так высоко был просцениум, древо токующих глаз.

оставь,услышала Коллингсвуд, вечер, вечер, весь вечерь весь, сей фараон, сержант, упал с лестницы, так высоко просцениум.

– Итак, – сказала она. – Констебль Смит, констебль Браун и констебль Джонс. Вы трое – настоящие герои. Вы пожертвовали жизнью ради правопорядка. Во имя долга. – Дымные призраки содрогались, то появляясь в поле зрения, то исчезая, горделиво ожидая продолжения. – Теперь у вас есть возможность поступить так еще раз. Поработать ради тех пенсий, которых вы так и не получили, верно? – Она подняла большую папку. – Здесь вся информация по делу, которой мы пока располагаем. Нам нужен один плохой парень по имени Вати. Он порхает с места на место, этот Вати. Нам надо ухватить его за полу и заставить повиноваться.

вати? вати?произнес какой-то голос из дыма, за щит как брат за щит чучмек кот ест вати гад?

– Минутку, – сказала Коллингсвуд.

пепел пел,услышала она, на пол гада.Она бросила папку в огонь, чту за честь.

Призрачные существа издали такие звуки, словно опускались в горячую ванну, и взбили в эфире пену, из-за которой у Коллингсвуд зачесалась кожа.

Призраки, подумала она. Будто бы.

Это было надувательством, жертвы которого сами оказывались обманным трюком. Своего рода процессом убеждения. Того, что сотворила Коллингсвуд, основывавшегося на смутных, но очень гордых воспоминаниях о подтрунивании в столовой, о подстреленных злодеях, о поставленных на место заносчивых субчиках, о прокуренных офисах и грязных, мерзких, почетных смертях несколькими мгновениями раньше, просто не существовало.

С призраками ладить трудно. Остаток человеческой души, любой человеческой души вообще, слишком сложен, противоречив, своенравен, не говоря уже о травме, нанесенной самой смертью, чтобы сделать хоть что-то нужное для кого-то. В тех редких и произвольных случаях, когда смерть не оказывается концом всему, невозможно сказать, какие именно стороны, какие обособившиеся грани личности возьмут верх над другими, утверждаясь в своей посмертной индивидуальности.

Отнюдь не парадоксально при явлении призраков – так оно лишь представляется живым – то, что призраки часто совершенно не походят на тех, чьей тенью стали; то, что ребенок, которого навещает ласковый при жизни, горячо любимый дядюшка – жертва рака, – может шарахаться от его привидения, жестоко и мстительно изводящего племянника; то, что дух ужасающего ублюдка непрерывно улыбается и пытается в неуклюжем своем эктоплазматическом обличье покормить кошку, которую увесисто пинал за неделю до того. Даже если бы Коллингсвуд обладала способностью вызвать дух самого упорного, уважаемого, бескомпромиссного из бойцов Летучего отряда за последние тридцать лет, он вполне мог оказаться задумчивым эстетом или малолеткой с глупой ухмылкой. Так что опыт и рвение подлинно умерших поколений были для нее недоступны.

Существовала другая возможность. Растормошить несколько грубых полицейских функций, полагающих себя призраками.

В этой смеси, несомненно, присутствовали некие составляющие душ, взятые у действительно погибших полицейских, – основа, грунтовка полицейского мышления. Суть, как давно поняла Коллингсвуд, заключалась в том, чтобы сохранять это в самом общем виде, настолько безличном, насколько возможно. Она умела состряпать работника сверхъестественного агентства из воли, технических приемов, обрывков памяти и прежде всего картинок – чем тривиальнее, тем лучше. Отсюда и сжигание дешевых полицейских драм. Отсюда – телевизоры и кассеты, копии «Летучего отряда» и «Профессионалов», приправленные ради ханжества щепоткой «Диксона», закрученные в бессмысленные грезы золотого века: нужно было показать сотворяемым призрачным функциям, что делать и как себя держать.

Места для нюансов не было. Коллингсвуд не заботили тонкости полицейской службы, появившиеся после дела Лоуренса [39]39
  Стивен Лоуренс (1974–1993) – чернокожий подросток, убитый на автобусной остановке в юго-восточном Лондоне. Убийство его осталось нераскрытым, а опубликованный в 1999 году «доклад Макферсона» вскрыл многочисленные недостатки следствия, вызванные «институциональным расизмом» полиции. В 2011 году по вновь открывшимся обстоятельствам следствие было возобновлено; двое из четверых, подозревавшихся в 1993 году, предстанут перед судом.


[Закрыть], групповая психотерапия, работа с общественностью. Нет, у нее было нечто такое, о чем грезил наяву весь город: идеализируемые семидесятые с правильными мужиками. Ради этого восходил на погребальный костер DVD с «Жизнью на Марсе» [40]40
  «Жизнь на Марсе» – британский телесериал, транслировавшийся по первому каналу Би-би-си в 2006–2007 годах. Его герой, манчестерский полицейский Сэм Тайлер, попадает из 2006 года в 1973-й. Название сериала происходит от одноименной песни Дэвида Боуи («Life on Mars», 1971).


[Закрыть].

Коллингсвуд пробуждала к существованию упорные, фанатичные шаблонные образы, верившие в то, что они настоящие. Она слышала, как сама соскальзывает в их абсурдный регистр самовыражения, – китчевый прононс и всемерно подчеркиваемый лондонский акцент.

– Приступайте, господа, – велела она. – Вот ваш объект. Вати. Последний известный адрес: любая чертова статуя. Занятие: пакостить нам жизнь.

Им не надо было быть умными, да они бы и не смогли, эти поддельные призраки; однако они обладали злобной хитростью, а еще понятливостью – благодаря многолетней работе сценаристов, упражнявших свою фантазию, мелкий ублюдок,слышала она их слова, подать сюда этого хмыря, сверхурочно, немедленно, слизняк, босс, сержант, продолжать наблюдение за улицей.Они клокотали, кудахтали. Коллингсвуд слышала, как они называют имена из дела – вати билли дейн адлер арчи тевтекс чертова нора, —заученные ими из горящих документов.

Сущность или сущности – они попеременно то объединялись, то разъединялись – все выскользнуло из области восприятия, из помещения, долбаный урод,услышала Коллингсвуд.

– Хорошо, – сказала она им вслед, когда запах сгоревшей дряни и взорвавшихся телевизоров, который уже не сгущался вокруг духов, начал заполнять комнату. – Доставьте его. Не… вы понимаете. Доставьте этого гада сюда. А мы зададим ему несколько вопросов.

Мардж обошла все места, которые, по ее представлениям, могли хоть как-то касаться Леона и Билли, и вывесила там копии объявления. Полтора часа за ноутбуком, два файла в формате jpgи стандартный текст: ПРОПАЛИ ЛЮДИ. Мардж указала их имена и номер мобильного телефона, который купила специально, исключительно для этих розысков.

Она приколола объявления к деревьям, разложила их на прилавках газетных киосков, приклеила скотчем к бокам почтовых ящиков. На протяжении пары дней она могла бы сказать, что воспринимает свое положение настолько нормально, насколько это возможно для человека в таких обстоятельствах. Мардж сказала бы так, хотя, да, конечно, лишилась возлюбленного ошеломляющим образом, и, конечно, угрозы от тех страхолюдных типов звучали просто жутко, порой с нами случаются жуткие вещи.

Мардж перестала говорить себе это, когда по прошествии одного дня, а затем и еще одного так и не обратилась в полицию по поводу уличного происшествия. Потому что – а вот здесь становилось трудно подыскать слова. Потому что в мире что-то стало другим.

Те полицейские. Они так жаждали получить от нее ответы, так заинтересованы были в ней как в свидетеле, но ни в одном Мардж не нашла ни капли личной озабоченности. Им явно приходилось заниматься очень важным заданием, которое – Мардж осознала это довольно ясно – не имело ничего общего с ее безопасностью.

Что это все означало? Что за чертовщина, думала она, происходит вокруг?

У нее было такое чувство, что она поймана, словно ее окружает некая растягивающаяся ткань. На работе все доходило до нее как через фильтр. Дома ничто не работало как надо. Вода в кране брызгалась, перебиваемая воздушными пузырями. Ветер, казалось, твердо вознамерился стучать ей в стены и окна сильнее обычного. По вечерам плохо принимал телевизор, а фонарь за окном то загорался, то гас, возмутительным образом испорченный.

Не один вечер провела Маргиналия, шагая от дивана к окну, и обратно, и опять к окну, и выглядывая, как будто Леон – или Билли, который не однажды появлялся в этих, как их назвать, мечтаниях, – мог оказаться снаружи, стоять в ожидании, прислонившись к фонарному столбу. Но там оказывался лишь прохожий, свет из ближайшей бакалейной лавки и фонарь, к которому никто не прислонялся.

Однажды ночью, после многих часов погасания-загорания, этого театрального эффекта, наблюдаемого сквозь шторы, раздраженная Мардж присмотрелась к фонарю повнимательнее и с физическим содроганием, с ощущением прозрения, мгновенно заставившим ее побрести к окну, держась за стены, осознала, что мигание не было беспорядочным.

Она обнаружила некий цикл. Неподвижно просидев несколько минут, наблюдая и подсчитывая, Мардж наконец неохотно, будто тем самым допускала нечто нежеланное для себя, начала делать записи. Фонарь включался и выключался. Вспышка, вспышка. Горит недолго, потом подольше, потом еще дольше. Вкл, выкл, вкл-вкл-вкл, выкл, вкл, выкл, вкл, выкл, затем перерыв и снова короткий цикл.

Да. Как же иначе? Длинные и короткие сигналы, выверенные комбинации. Фонарь выплескивал свет в азбуке Морзе.

Мардж нашла эту азбуку в Сети. Фонарь говорил: ЛЕОН УМЕР ЛЕОН УМЕР ЛЕОН УМЕР.

Мардж заставила его сообщать ей это повторно, множество раз. Все эти долгие минуты она не думала о том, как себя чувствует. «Леон умер», – шептала она, пытаясь не осознавать значения этих слов, а лишь убеждаться, что правильно перевела точки-тире проблесков.

Она расслабилась. В дурной абсурдности того, как пришло известие, было, конечно, что-то ужасное; да и самих слов, их содержания, объяснения, почему исчез Леон, она не могла не постичь, удержать вне восприятия. Мардж заметила, что плачет. Плакала она долго, почти беззвучно, глубоко потрясенная.

Настроившись за это время на световой ритм, она сразу же осознала внезапную заключительную перемену. Она схватила расшифровку азбуки Морзе, роняя на нее слезы. Эту последнюю фразу фонарь повторил только дважды. ДЕРЖИСЬ, прочла она, ПОДАЛЬШЕ.

Жалобно всхлипывая при каждом вздохе и двигаясь словно сквозь что-то клейкое, Мардж прошла к компьютеру и принялась за поиски. Ей ни на мгновение не пришло в голову повиноваться предписанию.