Текст книги "Любить меня - плохая идея (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

Соавторы: Саша Яр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 39. Я не заслужила

Глава 39. Я не заслужила

Я смотрю ему в глаза и пытаюсь понять, зачем ему всё это.

Бах блокирует дверь всем телом, явно не собираясь меня выпускать. Какого чёрта?

В голове крутятся догадки. Наверное, мой тихий побег просто не принесёт ему должного удовлетворения.

Ему же нужно шоу. Наверняка хочет лично постоять в толпе и посмотреть, как я выйду под софиты и облажаюсь.

Сто процентов ждёт момента, когда Макс поймёт, какую ошибку совершил, променяв сыгранный состав на девчонку, которая тупо не попадает в ноты.

– Хочешь посмотреть, как я опозорюсь? – спрашиваю я и дёргаю рукой, пытаясь высвободиться. Но пальцы Артёма сжимаются только крепче.

– Нет. Мне это не надо.

– Тогда зачем? – спрашиваю я.

– Чтобы ты перестала постоянно сбегать, – отвечает Бах. – Чуть что не по-твоему – ты сразу в кусты. И Макса сейчас готова кинуть прямо перед выходом.

Меня возмущает такая наглость. Он серьёзно будет читать мне мораль?

– Я не нуждаюсь в твоих советах, – отрезаю я. – Тем более от того, кто сам делает то же самое. Ты вчера сбежал и бросил группу.

– На то были причины.

– Причины? – я криво усмехаюсь. – Надо же. Вот и у меня есть свои причины. Отпусти меня.

Я снова тяну руку на себя, но Артём не сдвигается с места.

– Нет, – говорит он. – Макс слишком много вложил в это дело, чтобы ты взяла и так просто всё испортила.

Мы стоим друг напротив друга под приглушённый стенами грохот музыки из зала. И самое паршивое, что Бах прав. Я злюсь на его уверенность, на эту дурацкую ситуацию, но больше всего – на саму себя.

Макс реально поверил в меня, а я сейчас стою у выхода и веду себя как трусиха.

Если я сейчас выскочу на улицу, то просто докажу Баху, что он прав.

Я с силой вырываю руку, и в этот раз Артём разжимает пальцы. Он делает шаг назад, освобождая мне дорогу.

Разворачиваюсь спиной к уличной двери и шагаю обратно в душный, пропахший энергетиками и алкоголем зал.

В эту же секунду динамики взрываются плотным гитарным перебором. Вибрация проходится по стенам и отдаётся прямо в подошвах моих ботинок.

Микрофон на сцене коротко фонит, а затем гул толпы перекрывается голосом Макса:

– Здорова, «Эклипс». Мы – «Без тормозов». И сегодня мы сыграем для вас кое-что новое.

Я проталкиваюсь через плотное кольцо студентов у края танцпола. Макс стоит в центре сцены, одной рукой привычно держит гриф гитары, а другой поправляет стойку. Он сканирует толпу и находит меня почти мгновенно.

Напряжённый взгляд впивается в моё лицо.

Я обхожу колонки и подхожу к краю платформы. Макс шагает ко мне, перехватывает моё запястье и одним сильным рывком втаскивает меня на сцену.

Свет от софитов бьёт по глазам, заставляя щуриться.

Сотня людей внизу мгновенно превращается в сплошную тёмную массу, от которой волнами исходит шум.

Макс не отпускает мою руку, притягивает ближе к себе.

– Вставай к микрофону, Мишка, – негромко произносит он, игнорируя свист из зала. – И просто смотри на меня. Поняла?

Я коротко киваю. Он отпускает меня и отступает на шаг, перехватывая гитару удобнее.

Я подхожу к микрофону и обхватываю пальцами стойку. В груди становится тесно от пульса, ладони всё ещё скользкие от пота, но отступать некуда.

За спиной Стас чётко отсчитывает ритм палочками. Раз, два, три.

И пространство клуба взрывается плотными, жёсткими аккордами. Зал одобрительно ревёт.

Я делаю глубокий вдох. Ловлю взгляд Макса – требовательный, удерживающий моё внимание, не дающий мне шанса сорваться в панику. Придвигаюсь вплотную к микрофону и вступаю точно в такт нашей песне:

– Я не боюсь, я не боюсь финала.

Мой голос звучит из динамиков немного хрипло, непривычно громко, но ровно. Вроде не фальшивлю.

Макс одобрительно дёргает уголком губ, бьёт по струнам, и я крепче сжимаю стойку, чувствуя, как с каждой новой строчкой страх выветривается из головы.

– Я в твоих аккордах растворяюсь.

Я втягиваюсь. С каждой спетой строчкой страх отступает, оставляя вместо себя волну адреналина.

Музыка грохочет так громко, что вибрация отдаётся в груди.

Я смотрю только на Макса.

Он абсолютно в своей стихии – дерзкий, уверенный, подчиняющий себе весь этот хаос и толпу.

Мы стоим настолько близко, что я физически ощущаю жар, исходящий от его тела.

Его плечо касается моего, и припев мы поём вместе, в один микрофон.

Последний аккорд обрывается резко.

Музыка стихает. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

Я не сфальшивила. Спела ровно так, как мы репетировали, вытянула все ноты.

Зал почему-то молчит.

А затем тишину прорезает резкий свист.

Я опускаю взгляд на первый ряд. Танцпол прямо перед сценой плотно забит девчонками, и они смотрят на меня с откровенной неприязнью.

– Максим! Максим! – начинает скандировать правый край зала, хлопая в ладоши.

– Убери её со сцены! – визгливо кричит кто-то из центра.

– Давай свою песню, а не это фуфло!

Щёки мгновенно вспыхивают от стыда. Толпа гудит, освистывая меня всё громче. Им не нужна новая песня, им не нужна никакая вокалистка.

Им нужен их солист, и я здесь просто лишняя.

Макс шагает к своему микрофону.

– Хватит! – рявкает он в зал, обрывая скандирование.

Но мне уже плевать. Ощущение публичного позора настолько сильное, что меня физически мутит.

Я отшатываюсь от микрофонной стойки. Макс оборачивается, снимает гитару и тянет ко мне руку.

– Вика, стой!

Я не слушаю. Разворачиваюсь, спрыгиваю со сцены с обратной стороны и врезаюсь прямо в толпу. Расталкиваю людей плечами, игнорируя возмущённые маты и пролитое на куртку пиво. Мне просто нужно исчезнуть отсюда.

Продираюсь сквозь танцпол и ныряю в узкий тёмный коридор, ведущий к служебным помещениям. Вжимаюсь спиной в стену за автоматом с сигаретами и замираю.

Спустя пару секунд мимо меня быстро проносится Макс. Он сканирует взглядом коридор, но не замечает меня в тени и устремляется дальше, к запасному выходу.

Как только он скрывается за поворотом, я срываюсь с места. Выбегаю в холл, наваливаюсь всем весом на входную дверь и выскакиваю на улицу.

Свежий воздух обжигает лёгкие, но я не останавливаюсь. Просто бегу прочь от клуба, не разбирая дороги.

Ненавижу. Как же я всё это ненавижу.

Я ведь не просила, я с самого начала не хотела петь.

Макс сам меня заставил, вытащил под эти проклятые софиты на растерзание своей публике.

Торможу только через несколько кварталов, когда в боку начинает невыносимо колоть, а ноги просто отказываются двигаться.

Падаю на жёсткую деревянную лавочку на пустой автобусной остановке. В ушах до сих пор звенит этот издевательский девичий свист. Они словно специально это орали.

Чтобы унизить, чтобы раздавить меня.

Но я ведь всё спела правильно, я ни разу не сфальшивила. Я не заслужила такого отношения.

Пальцы дрожат так сильно, что я с трудом разблокирую экран телефона и через приложение вызываю такси.

Всю дорогу до дома я тупо смотрю в окно на смазанные огни ночного города, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. «Я этого не заслужила», – безостановочно, как заевшая пластинка, крутится в голове.

Расплачиваюсь с водителем, поднимаюсь на свой этаж и поворачиваю ключ в замке.

В зале почему-то горит свет. Хотя отец с Ирой спят уже в это время.

Отец выходит из кухни мне навстречу и выглядит откровенно паршиво.

Лицо серое, волосы растрёпаны, а в руках он нервно сжимает мобильный.

– Пап? – спрашиваю я, скидывая ботинки. – Что-то случилось?

Он смотрит на меня несколько секунд, словно подбирая слова.

– Вика... – его голос звучит неестественно глухо. – Мама и Сергей попали в аварию.

Я замираю на месте, так и не сняв куртку.

– Что?

– Ничего неизвестно, – отец качает головой, отводя взгляд. – Мне позвонили десять минут назад. Они в больнице.

Глава 40. Принятие

Глава 40. Принятие

Горло сжимает словно удавкой. Не могу ни вздохнуть, ни сказать ничего. Больно в груди. Глаза жжёт.

Как? Как случилось? что с мамой? Что теперь делать? А с братишками кто остался теперь?

Сотни вопросов проносятся в голове. Голова кружится и, кажется, я сейчас сама грохнусь в обморок. Папа и Ира подхватывают меня, ведут на кухню. Ира даёт стакан воды.

– Тише, Вик. Спокойно. Ещё ничего не известно, – успокаивает папа. Ира гладит меня по голове и плечам. Обнимает за плечи.

– Пап уже звонил в больницу, – говорит она. – Но пока ничего не говорят.

Я киваю. Слушаю их и киваю, снова и снова. А в груди всё так же болит. Хочется сбежать, спрятаться ото всех, закрыться и реветь, реветь от несправедливости этого мира.

– Я в комнату, – выдавливаю из себя. – Там побуду.

Поднимаюсь и иду по ярко освещённому коридору, цепляясь взглядом за узоры на обоях, чтобы не потерять равновесие, и захожу в свою комнату.

Слова про больницу и аварию никак не хотят укладываться в голове.

Они кажутся какой-то злой, нелепой шуткой на фоне того позора, от которого я только что так отчаянно бежала.

Я прислоняюсь лопатками к стене, чувствуя, как тело вдруг перестаёт меня слушаться.

Меня пробивает крупная дрожь, с которой я физически не могу справиться. Зубы стучат друг о друга.

Делаю пару шагов до кровати и забираюсь на матрас прямо в одежде.

В носу щиплет, а желудок сводит болезненным спазмом.

Слёзы начинают катиться по щекам сами собой.

Просто горячие, безостановочные дорожки, которые разъедают макияж, нарисованный Мариной.

Я реву из-за всего сразу. От стыда из-за выступления, от издевательского свиста фанаток в клубе. Но сильнее всего – от слов отца, на фоне которых вся эта драма с Максом кажется мелкой и абсолютно неважной.

Авария. Больница. Ничего не известно.

Я сворачиваюсь в клубок, подтягивая колени к груди.

Мы с мамой постоянно ругались. Последний год не могли нормально проговорить по телефону и пяти минут, чтобы не сорваться во взаимные упрёки.

Мне казалось, что я ей вообще не нужна, что она вычеркнула меня из своей новой жизни с Сергеем.

Но сейчас, когда мне сказали, что её может не стать, внутри всё ноет от тупой боли. Это же моя мама.

И мелкие. Стёпка и Илюха. Если случится самое страшное – что с ними будет?

Кому они вообще нужны? Отец Сергея их точно не заберёт, ему плевать на детей, а наш общий дедушка умер два года назад. Их раскидают по детдомам?

От этой мысли я начинаю скулить. Не могу сдержать рвущийся наружу крик.

Я зарываюсь лицом в подушку, чтобы отец через стену не услышал, как я плачу.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я достаю его дрожащими пальцами и смотрю на яркий экран.

Десять пропущенных от Макса. Следом начинает названивать Марина.

Они меня потеряли. Но я не хочу ни с кем сейчас разговаривать, не хочу ничего объяснять и выслушивать их сочувствие или упрёки.

Зажимаю кнопку сбоку и полностью выключаю телефон. Швыряю его на тумбочку.

Часа через два, когда слёз уже не остаётся, а в висках начинает гудеть от напряжения, со стороны улицы доносится знакомый голос.

– Вика! – орёт Макс под моими окнами. – Мишка, я знаю, что ты дома! Выходи!

Я крепче зажмуриваюсь и натягиваю одеяло на голову. Только его мне сейчас не хватало.

– Вика! Выйди, надо поговорить!

Он кричит ещё минут десять. Потом кто-то из соседей с балкона грозится вызвать полицию, и голос Макса, наконец, стихает.

Я лежу в темноте, уставившись в стену. Думаю без конца о том, что теперь будет дальше. Братишек жалко, маму жалко и себя тоже. Вспоминаю, как раньше жили, когда я ещё мелкой была, как мама смеялась, а отец меня на плечах нёс. Было так хорошо. И ведь счастливы были. Мама любила папу. И я любила их. Почему всё вот так получилось?

Мысли в голове кружатся и кружатся, как стая ворон. Я не сплю почти всю ночь. Проваливаюсь в тяжёлую, мутную дрему только под утро, когда за окном начинает сереть небо.

Будит меня стук в дверь. Не сразу понимаю, что происходит. Я рывком сажусь на кровати, сбрасывая одеяло. В комнату заглядывает отец. Он уже одет в уличную одежду, под глазами залегли глубокие тени.

– Вика, там твой парень... – начинает он, но я перебиваю.

– Скажи ему, что я не выйду. И видеть его не хочу. Пусть уходит, – хрипло говорю я.

Сейчас мне всё равно на Макса, на всех. Не хочу никого видеть и разговаривать, что-то объяснять.

Отец как-то странно смотрит на меня, кивает и закрывает дверь.

Я откидываюсь на подушку. Из коридора доносятся приглушённые мужские голоса.

Я не могу разобрать слов, да мне и плевать, о чём отец там с ним говорит. Внутри пусто.

Я уже всё для себя решила за эту тяжёлую ночь.

Всё складывается одно к одному. Универ я морально не потяну – после вчерашнего позора на сцене я просто не смогу туда вернуться и смотреть в глаза людям, которые были в клубе.

А маме и, главное, братьям сейчас нужна реальная помощь, а не мои попытки доказать кому-то свою самостоятельность.

Я поднимаюсь с матраса, провожу руками по лицу, стирая засохшие разводы от туши, и иду на кухню.

Отец сидит за столом напротив Иры. Перед ним стоит кружка с остывшим кофе. Он даже на работу сегодня не поехал.

Я останавливаюсь в дверях и складываю руки на груди.

– Пап, – говорю я тихо. – Я поеду домой. Обратно. Я должна быть там. И о мелких буду заботиться. Им сейчас нужнее.

Глава 41. Вернулась

Глава 41. Вернулась

Автобус тормозит, высаживаюсь на остановке, не доезжая до автовокзала. На улице уже темно, но дорога знакомая. Меня не было дома уже месяц. Кажется, здесь ничего не изменилось, и в то же время что-то неуловимо изменилось. Остаток пути до нашего частного дома я иду пешком. Дорожная сумка через плечо. Вечерний воздух привычно пахнет дымом от топящихся печек.

А вот впереди вижу дом. Толкаю тяжёлую калитку, слышу знакомый металлический лязг щеколды и поднимаюсь на деревянное крыльцо.

В прихожей горит свет. Стоит мне открыть дверь и переступить порог, как из комнаты вылетают мелкие.

Стёпка и Илюха бросаются ко мне, едва не сбивая с ног, крепко обхватывают руками за пояс и прижимаются.

– Вика! Приехала! – кричит Илюха, утыкаясь носом мне в живот.

– Мы соскучились, – подхватывает Стёпка, заглядывая мне в лицо. – А мамы с папой нет. Они уехали.

Из кухни в коридор выходит тётя Наташа, сестра Сергея. Мы с ней мало общались, она маму недолюбливала всегда. Маму вообще вся семья Сергея так и не приняла. Поэтому я относилась к его родственникам так же, как они относились к нам.

– Надолго ты? – спрашивает она вместо приветствия.

– Всё зависит от того, как дела у мамы и Сергея, – отвечаю я, разуваюсь, вешаю куртку на крючок.

Наташа коротко вздыхает и тянется за своим пальто.

– Ну, тогда надолго, – произносит она. Покосившись на мелких, тихо добавляет: – Пацаны ничего не знают, я им не говорила. Пойду я домой, раз ты приехала. Завтра с утра на смену.

Она обувается, быстро прощается с мальчишками и уходит, хлопнув входной дверью.

Я остаюсь с братьями одна. Значит, они ещё ничего не знают. Может это и к лучшему. Я сама не особо знаю, как дела у мамы. Утром, как узнала про аварию, сразу попросила папу купить мне билет до посёлка. Потом восемь часов на автобусе. Папа отговаривать не стал.

Оглядываюсь по сторонам. Дом вообще не изменился. Знакомые обои с цветами, вечно скрипящая половица в коридоре, въевшийся запах маминых духов. Она запах жасмина всегда любила.

Такое ощущение, словно я никуда и не уезжала на эти два месяца. Вот только сама я чувствую себя иначе. Неожиданно повзрослевшей. Те капризы и недовольство, что я высказывала маме, кажутся какими-то глупыми.

Пока ехала в автобусе много о чём подумать успела. И про Максима, и про свою учёбу, и про то, что сейчас возможно всё изменится. Если мама...если она не выкарабкается, то...

Я трясу головой, чтобы даже не допускать мысли, что её может не стать. Но в голове всё равно эта мысль остаётся. Её не вытрясти. Просто надо признать, что братьям я сейчас нужнее.

Да и я уже приняла это. И приняла своё поражение в попытке изменить судьбу. Видимо, не предназначена я для большого города, сцены, амбиций и всей этой столичной суеты.

Мама всегда твердила, что ничего путного из меня не выйдет, что я зря туда сунулась. И оказалась абсолютно права. Какая теперь к чёрту учёба, когда она в больнице, а мелкие остались одни.

Я обычная неудачница, которая вернулась ровно туда, откуда пыталась сбежать. И вселенная мне это отлично показала. Ткнула носом, так сказать.

Прохожу на кухню, отгоняя эти мысли. Сейчас от них всё равно нет никакого толку.

Открываю холодильник. На полках ожидаемо пустовато: кастрюля с остатками супа, кусок сыра, начатый пакет молока. Мелкие крутятся рядом, заглядывая мне под руки. Про маму и Сергея я молчу, решая не затрагивать эту тему. Потому что даже не знаю, как им сказать.

– Ну, рассказывайте, как тут дела без меня? – спрашиваю я, доставая молоко.

Стёпка старше Ильи на три года, ему десять, тут же начинает тараторить.

Вываливает на меня историю о том, как они вчера строили крепость во дворе из старых досок и как соседский кот пробрался к ним в дом, стащив со стола сосиску.

– Вик, – дёргает меня за рукав Илья, перебивая брата. – А нальёшь чай? С молоком, как ты умеешь.

– Налью, конечно, – я достаю с полки кружки. – А на ужин что хотите? Суп будете?

– Макароны! – хором заявляют они.

Я киваю, достаю с нижней полки шкафа пачку спагетти и набираю холодную воду в кастрюлю.

Слушаю их болтовню, смотрю на ровное синее пламя газовой конфорки и концентрируюсь на простых, механических действиях. Только бы не дать панике окончательно меня сожрать.

Руки двигаются сами по себе, автоматически выполняя привычные действия, а в голову тут же лезут мысли, от которых я так старательно отмахивалась всю дорогу.

Макс. Наверное, нужно было с ним попрощаться. Сказать хоть что-то, а не исчезать вот так, молча, даже не сняв трубку и ничего не объяснив. Но я просто сбежала.

И он сто процентов именно так и подумает. Решит, что я не выдержала вчерашнего позора на сцене, сломалась.

На душе тоскливо и паршиво, но я запрещаю себе плакать. Наплакалась уже.

Вода в кастрюле закипает, я бросаю макароны. И заодно решаю сделать сырный подлив. Мальчишки раньше любили его с макаронами.

Я с силой надавливаю сыром на тёрку, едва не счёсывая костяшки пальцев об острый металл.

Осознавать, что с Максимом всё кончено очень больно. Больно даже просто думать об этом, вспоминать, как он держал меня за руку перед микрофоном, как смотрел. Наша первая ночь на всю жизнь останется в памяти. Но я заставляю себя проглотить эту горечь.

Какая теперь вообще разница, что он там решит и как меня назовёт?

Я уже всё решила для себя. Я остаюсь здесь.

Так будет лучше. И для него, и для меня. Максу не нужна проблемная девчонка, которая срывает концерты и тянет за собой бесконечный ворох семейных драм.

У него амбиции, музыка, толпы фанаток. Ему нужен кто-то, кто будет соответствовать. А у меня теперь – реанимация, мать, которая неизвестно выживет ли, и два брата, за которых я в ответе.

Мы просто из разных миров, и наша попытка пересечься была ошибкой с самого начала.

Глава 42. Я не могу

Глава 42. Я не могу

* Максим *

– Мы предлагаем вам полноценный тур по всей России, – представитель музыкального лейбла закрывает глянцевую папку и кладёт ладони на стол. – Тридцать городов, крупные площадки, полная логистика за наш счёт. Вы сейчас на волне, ваш трек «Без тормозов» рвёт чарты. Самое время ковать железо. Жду вашего ответа.

В студии становятся непривычно тихо. Слышно только, как гудит вентилятор в углу. Я перевожу взгляд с чёрной папки на лица парней. Они все смотрят на меня. В глазах Левого восторг, Правый стиснул гриф своей басухи. Каждый сдерживает себя, чтобы не показаться мальчишками. Мы ведь шли к этому с первой репетиции в грязном гараже.

Внутри меня адреналина, потому что это именно то, ради чего я рвал связки и не спал ночами.

В голове пролетают все бессонные ночи и работа сутками. Я ведь работаю с пятнадцати лет. Сначала на гитару зарабатывал, потом на квартиру. Сам поступил, сам группу сколотил, ребят собрал просто на голом упрямстве. Никто не помогал. А кто бы помог, если у меня никого, кроме мамки. А ей не до моей музыки, у неё одни мысли, где бутылку достать.

И вот он шанс.

Я блядь, ждал его кажется всю свою жизнь. Наверно, единственный из группы кто верил, что у нас получится. Парни-то не всерьёз воспринимали, и до сих пор, похоже, просто занимаются, чтобы не скучно было.

Смотрю на представителя лейбла и медленно выдыхаю.

– Нам нужно время подумать, – отвечаю я.

У Левого отваливается челюсть. Мужик в пиджаке понимающе кивает

– Ну раз надо подумать. Думайте. Только не очень долго. Мы хотели уже с понедельника запустить подготовку концерта, – поднимается со стула, жмёт мне руку и выходит из студии.

Секунду ничего не происходит. А потом парни просто взрываются.

– Сол, ты ёбнулся?! – Дэн вскакивает с дивана, едва не роняя гитару. – Какое, на хрен, подумать? Мы этого ждали с самого начала! Ты чего творишь?

Они налетают на меня со всех сторон, перебивая друг друга. Я тру шею ладонью, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Отказываться от такого предложения – это выстрел себе в ногу.

Я отлично это понимаю. Но перед глазами стоит Вика на сцене. Я себя до сих пор чувствую себя виноватым. Это ведь Анжела ребят подговорила, они, глядя на неё, стали бросаться едой на сцену и свистеть. Но виню себя за то, что не предусмотрел. Надо было Анжеле не просто сказать, что всё кончено между нами, а пригрозить и объяснить, чем ей это всё может обойтись.

Как я это сделал после выступления.

Только вот поздно уже. Вика сбежала. А потом ещё и новость с её родителями. Это пиздец, конечно!

Сижу здесь, а сам понимаю, что с ней надо быть. Но отец Вики сказал, чтобы я дал ей время.

Я дал. А теперь вот это предложение. Сука, как же не вовремя.

– Ребят, тормозите, – я поднимаю руку, обрывая их гвалт. – Я собрался к Вике ехать. Вы же знаете, что последний концерт из-за этого отменили. Вы сами тогда согласились, что так надо. Ей сейчас моя поддержка нужна. Сами знаете.

Правый фыркает, откидывая бас на стойку.

– Поддержка? Сол, спустись на землю. Она тебя бросила, – жёстко бросает он. – Собрала вещи и свалила в свой посёлок, даже ничего тебе не сказав. Хотела бы поддержки, не сбежала бы.

– Одно дело – отменить выступление в клубе, когда мы сами себе хозяева, – поддакивает Левый, подходя ко мне вплотную. Он злится, и я его не виню. – Другое дело – проебать предложение всей жизни из-за девчонки, которая тебя динамит! Только не говори мне, что ты серьёзно готов всё это бросить?

Он смотрит на меня в упор, ожидая ответа. Я смотрю на парней. На аппаратуру, на исписанные листы с текстами, раскиданные по столу. Я не могу их предать. Это и их жизнь тоже.

– Не готов, – отвечаю я прямо, глядя Дэну в глаза. – Но и Вику я бросить не могу. Я поеду за ней.

– Я тебя понимаю, Сол, – внезапно подаёт голос Стас. Грув сидит за барабанной установкой, скрестив руки на груди. Он всегда самый рассудительный из нас, его мнению я доверяю. – Но у тебя есть время только до понедельника. Ты можешь съездить к ней, поддержать, разобраться во всём и успеть вернуться. Некрасиво бросать ребят и группу на таком этапе. Мы же вроде команда.

Я коротко киваю. Он прав. Пытаться усидеть на двух стульях – паршивая затея, но выбора у меня сейчас нет. Я не останусь здесь, зная, что Вика там одна.

– Окей, – говорю я, забирая со стула свою куртку. – Попробуем так. Я уеду сегодня. К понедельнику буду в городе и подпишем контракт.

Кирилл скептически скрещивает руки на груди и качает головой.

– Да она тебя, может, даже в ворота не пустит. Зря только время потеряешь.

Я накидываю куртку на плечи, застёгивая молнию.

– Ну, не пустит – значит, буду знать, что не пустила. Развернусь и уеду, – отвечаю я, направляясь к двери. – Лучше я это сделаю, чем буду всю жизнь жалеть, что зассал и даже не попробовал.

Я толкаю тяжёлую дверь студии, выходя в коридор, и на ходу достаю ключи от машины. У меня есть два дня, чтобы добраться до её посёлка и доказать ей, что она ошибается, пытаясь вычеркнуть меня из своей жизни.

Падаю на водительское сиденье, бросаю ключи в подстаканник и завожу мотор. Приборная панель вспыхивает неоновым светом. Я выруливаю со стоянки клуба, выжимая педаль газа, и направляю машину в сторону выезда из города.

Трасса ночью почти пустая. Редкие фуры проносятся навстречу, ослепляя фарами, но я не обращаю на них внимания. Я просто гоню вперёд, чувствуя, как под капотом ровно гудит двигатель.

Я знаю, куда ехать. Адрес мне Викин отец скинул, когда я к ним заходил. Он тогда мне и рассказал и про аварию, и про то, что Вика собрала вещи.

Её побег со сцены, отключённый телефон, игнор. Она привыкла закрываться от мира и сбегать, потому что уверена – её проблемы никому не упёрлись. Знакомое чувство, я через него прошёл, и как никто понимаю сейчас Вику. Только у меня не нашлось человека кто бы помог. Я сам выкарабкивался, а она девчонка, ей помощь нужна. Моя поддержка.

Она реально думает, что я позволю ей просто исчезнуть, слить нас и зарыться в своё чувство вины.

Хреново она меня знает.

Шесть часов за рулём, несколько остановок по дороге, чтобы размяться. Пара стаканов кофе, чтобы не уснуть. Стараясь не думать о плохом. Как бы это банально ни звучало, но плохие мысли всегда притягивают говно.

Я только поэтому и вылез из нищеты. Всегда верил в себя и что всё будет хорошо. Вот и сейчас представляю себе, что Вика обрадуется, когда увидит меня. С родителями её тоже будет всё нормально. У них есть дети, им есть ради чего стараться выжить. Так что Вике просто нужна поддержка, чтобы она не думала, что она одна.

Я глушу мотор, когда небо над крышами уже становится серым, а уличные фонари гаснут.

Навигатор приводит меня на узкую улицу частного сектора. Вокруг деревянные дома, лай собак из-за заборов и глубокие лужи на разбитом асфальте.

Я выхожу из машины, застёгивая куртку. Воздух здесь колючий, влажный, пахнет дымом и мокрой землёй. Подхожу к высокому металлическому синему забору и бью кулаком по калитке.

Звук разносится по всей улице.

Жду с минуту. Стучу ещё раз, громче.

Слышу, как скрипит дверь дома. По двору шаркают быстрые шаги. Замок на калитке щёлкает, и деревянная створка приоткрывается.

Вика замирает в проёме. Она выглядит откровенно паршиво. Бледная до синевы, под глазами залегли тёмные круги, волосы собраны в небрежный пучок. На ней какая-то растянутая мужская кофта, в которой она тонет, и спортивные штаны.

Она смотрит на меня так, будто увидела призрака. Глаза расширяются, пальцы судорожно вцепляются в край калитки.

– Макс? – хрипло выдыхает она. – Какого хрена ты здесь делаешь?

– И тебе доброе утро, Мишка, – спокойно отзываюсь я.