Текст книги "Дорога к звездам"

Автор книги: Борис Фрадкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

У Бориса, уже открывшего рот, чтобы пояснить, что он только зашел передать документы, дернулась щека. Он понял, насколько серьезно поворачивается дело. Конечно, откровенность хороша, но приведет она не только к тому, что дяде Коле дадут по шапке и навсегда закажут дорогу на строительство. Будет в корне подорван авторитет треста. А потом сделают вывод: у таких руководителей и подход к делу наверняка несерьезный и весь этот Дворец – липа.

Да и дядю, говоря по совести, ему было на сей раз жалко. Он так много сделал для него, Бориса. Дядя Коля создал проект Дворца, руководил его строительством, не жалея ни сил своих, ни времени. Он отдал душу Дворцу.

Ладно, пусть будет так.

Борис не спеша, лихорадочно приводя свои мысли в должный порядок, принялся разворачивать чертежи. Он старался говорить так, как говорил дядя Коля, объясняя Борису секреты архитектуры. – короткими скупыми фразами. Получился официальный отчет. Начальник главка молча выслушал и сказал:

– Не вижу веских обоснований. Все, что вы мне объяснили, я знал и до вашего приезда. Идемте-ка к заместителю наркома.

Тот выглядел еще более суровым. В генеральской форме, в орденах, высокий, заместитель наркома, окинул Бориса беглым недоброжелательным взглядом. Он просмотрел листки отчета, не спрашивая объяснений, долго изучал чертежи Дворца.

– Не дурно, – прогудел он, – с большим вкусом. Кто корректировал?

– Сивков, заместитель управляющего, архитектор, – пробормотал Борис.

– Светлая голова у вашего Сивкова. А вот за то, что без согласования с нами строительство продолжили, всыпать придется. – И, взглянув на начальника главка, сказал: – Строительство немедленно прекратить, рабочую силу перебросить на оборонные объекты.

– Как же перебросить? – оторопел Борис. – Нельзя перебрасывать!

– Это почему же нельзя?

– Да некого.

– То есть как это некого?

– Мы уже сами по себе переброшенные.

Борис неожиданно для себя выпалил всю историю возобновления строительства. С несвойственным ему красноречием описал он старый клуб комбината. Ни с того ни с сего рассказал, как приходилось менять шины на печах, как дерутся на комбинате за каждый килограмм стали. В общем, выйдя от заместителя наркома, Борис и сам потом не мог припомнить всего, что наговорил в кабинете. Весь день перед его глазами светилась улыбка старого генеральского лица. А последними словами заместителя наркома было:

– Придется для вас теперь где-нибудь бархат добывать, стильную мебель заказывать. А где? Вот задачу нам задали южноуральцы! Дворец будет – чудо-дворец! Молодцы!

И на прощанье пожал руку Бориса.

Эх, если бы оказались рядом Яков и Михаил!

В тот же день, заручившись броней наркомата, Борис выехал в Горький, в институт. Перед отходом поезда он дал в Южноуральск телеграмму очень короткого содержания: «Все порядке. Сивков». Едва ли там будут задумываться, который из Сивковых подписывал телеграмму.

И уже устроившись в вагоне, Борис принялся писать письмо Якову.

17

Через неделю Любу не выписали. Женщина-врач в каждый приход Якова принималась уверять, что все обстоит благополучно, но что у Якимовой держится температура и потому ей необходимо еще задержаться в больнице.

Яков нервничал и разговаривал с врачом еле сдерживая раздражение. Женщина-врач отводила глаза в сторону от его испытующего взгляда. Анна Матвеевна и Антонина Петровна успокаивали Якова, а сами встревоженно переглядывались.

Люба пересылала бодрые записки, рвалась домой к Якову, все спрашивала, как дела с ядерным сплавом, и обещалась обязательно помочь в исследованиях после выхода из больницы. Он отвечал ей в бодром, немножко подтрунивающем тоне, хотя ему было очень нелегко эти дни.

Карганов, возвращая рукопись, сказал Якову:

– Взволновал ты меня, дружок. Эдак смело задумано, дерзко.

– Значит, вы одобряете? – обрадовался Яков.

– Замысел? Да. А что ты намереваешься делать дальше?

– Экспериментировать, Герасим Прокопьевич.

– Экспериментировать… Ишь ты. С кем? С Пащенко?

– Да, с Пащенко.

– Это хорошо, что именно с Пащенко.

В голосе Карганова Яков уловил странные фальшивые нотки. Он внимательно посмотрел в добрые, отекшие глаза профессора.

Герасим Прокопьевич старательно выискивал нужные слова и выражения. Юноша слишком горяч и очень уж самоуверен. Одним неосторожным словом его можно оттолкнуть от себя. А Герасиму Прокопьевичу непременно хотелось высказать все, что он думал о прочитанной рукописи. Ему сейчас ясно одно: до экспериментатора, до научного работника Яков еще не дорос.

Карганов вспомнил свой собственный творческий путь. У него не было крупных выдающихся работ, принципиально по-новому решавших ту или иную проблему. Ему удалось выработать ряд усовершенствованных технологических процессов выплавки алюминиевой бронзы, принятых на металлургических заводах страны… но только и всего.

Между тем даже эти незначительные, на его взгляд, работы потребовали страшно много побочных, всесторонних знаний. Ему, прошедшему долгие годы систематической учебы в стенах лучшего университета страны, под руководством виднейших деятелей науки, пришлось еще многому доучиваться в таких областях, как физическая химия, механика, электротехника, квантовая механика и, чего греха таить, даже в литературе, в грамматике русского языка.

Неправильная расстановка запятых в работе Якова не просто резала глаза профессору Карганову. Нет, все это полнее раскрывало натуру Якова, необыкновенно целеустремленную, безусловно даровитую, но… слишком узкую, пока узкую. Юноше необходима серьезная учеба.

Пусть он даже начнет эксперименты вместе с Пащенко, но разве он отдаст себя под руководство Пащенко? Не отдаст, разумеется. И правильно сделает. Пащенко даровит. У Пащенко богатый кругозор и замечательная интуиция исследователя. Однако у Пащенко нет характера, его так же легко сбить, как и увлечь.

И Яков непременно увлечет его. Они оба собьются с того размеренного ритма и спокойного тонуса исследовательских работ, без чего трудно ждать быстрых и верных успехов.

Якову придется доучиваться на ходу, самостоятельно, ценой неимоверных усилий, потом и кровью, долгие годы постигать давно известные истины, которые преподносятся в институте как часть учебной программы.

Неуклюжая ладонь Карганова легла на плечо Якова. Профессор подвел его к оптическому шлифографу.

– Известно ли тебе устройство этого аппарата?

– Немного известно.

– Видишь ты… немного. А можешь ли ты читать спектр, как читает его Евгений Борисович?

– Пока, конечно, нет.

– Значит, и тут и там за тебя придется работать Пащенко. – Карганов кашлянул в кулак. – Ты широко размахнулся, Яков. Но скажи-ка мне, дружок, можно ли вырастить дерево за один день, если ему дать даже все известные науке питательные вещества, если на него будут светить не одно, а пусть даже два солнца?

– Я думаю, нет, – ответил Яша.

– Я тоже так думаю. Излишняя поливка может погубить растение, а два солнца его попросту спалят. Научная работа, друг мой, очень капризное растение. Она требует терпения. Научную работу нужно вынашивать в себе – в своей голове и в своем сердце.

– Короче говоря, – перебил Яков Карганова, – вы считаете, что я еще не дорос до научной работы.

– Нет, я этого не сказал. Очевидно, ты уже от рождения исследователь. Только ты очень увлекся и не в меру спешишь. В тебе не два, а четыре солнца. А это, видишь ли, не всегда полезно. Может быть, парочку из них, а то и все три, следует погасить. Пусть светит пока одно, но ровно и спокойно.

– А если я хочу именно четыре? Если мне при одном темно?

– Ну, брат, это просто нескромность. Я бы на твоем месте рассуждал иначе.

– Как же?

– Ты прежде всего не горячись, слушай терпеливо. Главное – получить сплав, не так ли? А сплав не только тебе лично нужен, его требует развитие техники. Не получишь ядерного жаропрочного сплава ты, получат другие. Но поскольку ты уже сделал первый и, безусловно, верный шаг…

– Ага!

– Тс-тс… спокойствие, Яков. Поскольку, говорю, ты заглянул в самую суть явлений, не могу не выразить своего удовлетворения. Однако у меня возникают опасения насчет твоего следующего шага,

– Следующий шаг – эксперименты.

Карганов пожевал губами, снял руку с плеча Якова и погладил матовую поверхность трубы шлифографа.

– Вы не согласны, Герасим Прокопьевич?

– Какое у тебя образование, Яков?

– Неполные десять.

– Видишь ты, какое дело… Отчего бы тебе не податься в университет?

– В университет? Сейчас?

– Отчего же нет? Эксперименты от тебя не уйдут. Но лучше будет приступить к ним во всеоружии.

Яков решительно покачал головой.

– Месяц назад, – сказал он, – я еще считал это необходимым. Я так хотел учиться… А сейчас нет. Сейчас я считаю возможным обойтись тем, чего достиг самостоятельно.

– Ты жестоко заблуждаешься, Яков. Послушайся меня, старика, и не медли с учебой!

– Да нет же, Герасим Прокопьевич. – Лицо Якова стало холодным и неприветливым. – Нет! Я теперь хочу экспериментировать. Я рассчитывал на вашу поддержку.

– Вполне можешь рассчитывать на нее.

Они молча смотрели на оптическую установку, думая каждый о своем. Очнувшись от раздумья, Яков простился и, забрав рукопись, вышел на улицу.

Разговор с Каргановым оставил в его душе тяжелый след. Кругом все темнело. Яков еще не успел разобраться в своих отношениях с Турбовичем и вдруг его пытается остановить – и кто же? – человек, которого он считал другом, которого ставил рядом с Глазковым. Теперь Турбович и Карганов сливались в одно лицо. Значит, друзья остались только на комбинате: Глазков, Андронов, Гоберман. Его поддержит вся лаборатория, весь цех, весь комбинат, если потребуется.

Гоберман… Яков вспомнил последний разговор с молодым конструктором. Он посвятил Гобермана в свои замыслы. Какие круглые глаза стали у Аркадия Исаевича! Якову пришлось говорить подробнее, чем он того хотел бы.

– Яков, – предложил Гоберман, – давай вместе проектировать твою установку.

Предложение обрадовало Якова, оно было как нельзя кстати. Откровенно сказать, Яков еще не задумывался над тем, с чего начать проектирование опытной плавильной установки для получения особого жаропрочного сплава. А теперь его «соучастником» будет конструктор. Да еще какой конструктор!

И вдруг его пытается отговорить от экспериментов профессор Карганов, человек, на поддержку которого он так надеялся.

…А плавильное отделение продолжало гудеть печами, и сталь непрерывным потоком заполняла формы. Спектрографическая лаборатория по-прежнему требовала от Якова неустанного внимания. В лаборатории осваивались новые аппараты и новые, фотометрические методы анализа. Состав стали, которую плавило отделение, непрерывно менялся, совершенствовался. Только успевай!

Якову полагалось находиться в курсе всех событий на комбинате – претензии по качеству литья поступали прежде всего к начальнику лаборатории спектрального анализа, и ему первому приходилось разрешать недоразумения. Зачастую литейный цех оказывался невиновным. Якову удавалось обнаруживать отступления от технологии в тех цехах, где шла дальнейшая обработка отливок. На этот счет у него выработалось особое чутье, нюх, и его появления в кузнечном, прокатном или термическом цехе стали побаиваться.

Но как ни захватывала его работа в лаборатории, он все время прислушивался к ноющей под сердцем тревоге – тревоге о Любе. Вечером после смены, не заезжая домой, он отправлялся в больницу… Любу все еще не выписывали, почему-то перевели из восьмой палаты в третью, на первый этаж… Видеть ее он все равно не мог: окно находилось высоко и было затянуто занавесками.

Он толкался в приемной среди женщин и мужчин, пришедших с передачей. Он наблюдал, как выписывались женщины, как застеснявшиеся отцы, даже приходившие сюда не впервые, бережно принимали от медицинских сестер новорожденных. Мимо Якова иногда проходила торжественная процессия: впереди мамаша, за ней отец, за ним теща, тесть и еще родственники с цветами и без цветов. Яков смотрел им вслед и с завистью думал: «Когда же, наконец, до меня дойдет очередь вот так же выйти с Любушкой?»

Но сегодня в приемной появилась дежурная сестра и глазами отыскала Якова.

– Товарищ Якимов, – пригласила она его, – пройдите, пожалуйста.

Ему вынесли халат. Сердце дрогнуло от радости: сейчас он увидит Любу. Но он тут же перепугался: ему сделали исключение; еще никто при нем не переступал порог запретных дверей. Значит… значит, случилось что-то неладное.

– В третью палату, – шепнул за его спиной чей-то женский взволнованный голос, – плохи, видно, дела…

В коридоре его встретила уже знакомая ему женщина-врач.

– Постарайтесь только не расстраивать жену, – попросила она Якова, – убедительно вас прошу.

Третья палата находилась в конце коридора. Врач распахнула двери. В маленькой комнате стояли две койки, на них лежали женщины. Если бы не эти родные голубые глаза и не эти золотые волосы, закрывшие всю подушку, Яков не узнал бы в одной из женщин своей Любы. Ее заострившееся лицо с темными кругами около глаз было искажено страданиями. Она непрерывно облизывала сухие, потрескавшиеся губы.

– Люба! – перепугался Яков. – Тебе плохо?

– Яшенька, – проговорила она с усилием, – пришел… Я так о тебе соскучилась. Похудел… Тебе трудно, да?

Он опустился на стул и взял ее руку. Кончики пальцев Любы были синими; это совсем перепугало Якова.

– Что с ней? – Яков повернулся к врачу, стоявшей за его спиной. – Почему ей стало хуже?

– Придется оперировать, – ответила врач. – Завтра должен быть хирург из госпиталя, большой специалист.

– Оперировать?! – уже вскрикнул Яков. – Но почему?

– Яша… Яша, успокойся, – попросила Люба. – Ну ты же видишь, что пустяки. Возьми мои обе руки. Вот, хорошо. А знаешь, о чем я хочу спросить тебя: девочка… как мы ее назовем?

– Как тебе больше нравится, Любушка?

– А тебе?

– Мне больше нравится твое имя.

Она не отрываясь смотрела в его лицо.

– Какой ты у меня хороший…

Сестра принесла ребенка. Запавшие глаза Любы озарились радостью.

– Посмотри, какая у нас чудесная дочка, – сказала Люба и вдруг застонала. Даже разговор причинял ей физическую боль.

Сестра передала ребенка Якову. Он принял его неумело, страшась повредить маленькое тельце. На него глянули подслеповатые, еще неосмысленные голубенькие глазки. А Люба смотрела на отца и дочь, и по лицу ее разливалось выражение счастья и покоя.

Девочку унесли. Яков сидел около Любы, рассказывая о цехе, о своих работах над ядерным сплавом, о домашних делах, о последних сводках Совинформбюро. Люба задремала, врач попросил его уйти.

– Так что же все-таки у нее? – спросил Яков ожидавшую его в коридоре женщину-врача.

– Перитонит.

– Я не понимаю ваших терминов.

Помедлив, врач пояснила:

– Воспаление брюшины. Поддерживаем ее непрерывным переливанием крови. Организм очень сильный, думаю, справится.

Яков переступил с ноги на ногу, чувствуя противную слабость в коленях и холодок в груди. Он слыхал, что такое воспаление брюшины.

– Да вы не падайте духом, – сказала врач. – Мы пригласили очень опытного хирурга.

Выйдя на улицу, Яков долго бродил под окнами родильного дома, никак не решаясь уйти от Любушки. Он негодовал на судьбу за то, что не ему, а Любушке выпало такое испытание. Он вот, как никогда, здоров, хоть бы кольнуло где. Яков бы справился теперь с любой болезнью, даже с этим проклятым перитонитом, но Люба…

Анна Матвеевна испугалась, увидев окаменевшее лицо сына. На расспросы матери Яков бросил два слова: «Люба… плохо…» – и закрылся в своей комнате. Он уже не слышал, как мать встревоженно советуется с отцом, как оба стали куда-то собираться, как хлопнула дверь на лестницу.

На следующее утро еще до работы Яков побежал в больницу. К Любе его не пустили. Сестра сказала, что Люба спит, а хирург сможет освободиться из госпиталя только во второй половине дня.

Яков посидел на крыльце, постоял под окном палаты. Потом пошел к трамвайной остановке. Он просто не мог оставаться в бездействии, в изнуряющем ожидании и тем более в одиночестве. Так можно сойти с ума.

Трамвай остановился у комбината. Яков прошел через проходную и столкнулся с Гоберманом.

– Ну, как? – спросил Гоберман, удерживая Якова за рукав.

– Плохо…

– Так вы приходите к нам и мы обсудим ваши замыслы.

– Замыслы?

– Я имею в виду вашу установку для получения жаропрочного сплава. Я уже разговаривал со своей группой. Знаете, с каким восторгом молодежь приняла ваше предложение?

– Да какое предложение? – Яков слабо улыбнулся,

– Вы не понимаете? – Гоберман отпустил рукав и ухватился за пуговицу на пиджаке Якова. – Мы будем проектировать вашу установку. Конструкторы очень заинтересовались. Молодежь, знаете. Согласны поработать вечерами. Дело за вами, Яков Филиппович. Да… простите. А что ваша жена? Надеюсь, все в порядке? Так когда же вы появитесь в бюро?

– Постараюсь в эти дни.

– Ждем, ждем!

Наконец-то Гоберман оставил его в покое. Но и в лаборатории тяжелые мысли о Любе не рассеивались, и Яков был вынужден напрягать всю силу воли, чтобы с необходимой трезвостью решать текущие вопросы. Что-то не клеилось с анализом новой броневой стали. «Очевидно, врут эталоны», – подумал Яков и сел за стилоскопы.

Он не заметил, как около него появился Марк Захарович. Странный взгляд парторга заставил дрогнуть руку Якова, лежавшую на регуляторе. Внезапная вспышка электрической дуги упала на его побледневшее лицо.

– Что? – спросил Яков.

– Пойдем со мной, – мягко сказал Марк Захарович. – И постарайся взять себя в руки.

– Люба?…

Глазков обнял его за плечи. У проходной комбината их ждала легковая машина.

18

Яков не старался искать одиночества, чтобы остаться один на один со своим горем. Однако уйти от него он не мог. Оно туманом застилало глаза, когда он смотрел в окуляр стилоскопа. Оно мешало ясности мыслей и мучало воспоминаниями о счастливых днях, проведенных с Любой. Образ Любы заслонил собой весь мир.

Внешне Яков держался спокойно, но горе полностью завладело его сердцем. Поиски ядерного сплава показались в сравнении с этим горем малозначащими, ненужными.

Глазков чаще обычного появлялся в лаборатории литейного цеха, после работы уводил Якова к себе, в общество радушной и гостеприимной Александры Дмитриевны.

– Ничего, очнется, – уверяла Александра Дмитриевна мужа, – отойдет. Сердце у него большое, значит, и горе большое. Время вылечит.

Время… Оно продолжало вращать свой исполинский маховик, который не только обратно не повернешь, но и на мгновенье не остановишь.

Немецкие армии, размолоченные под Белгородом и Орлом, откатывались на запад. Москва непрерывно салютовала наступающим войскам. Советские войска вышли к Днепру, прорвались к Перекопу. Шестого ноября они взяли столицу Украины – Киев.

В эти трудные для Якова дни Турбович был особенно внимателен к нему:

– Даже при своем горе ты все-таки счастливее меня, – откровенно позавидовал он своему юному другу. – У тебя растет дочь. А у меня нет детей. Если бы ты знал, как это тяжело. Я никогда не предполагал, что может быть так трудно без детей. У меня есть все – любимая работа, друзья, известность, я обеспечен. Но иногда все это кажется ненужным, перестает иметь цену.

– Но у вас есть жена.

– Жена… Да, конечно, жена. За двадцать шесть лет мы достаточно привыкли друг к другу.

– То есть как это привыкли? – удивился Яков. – Разве же вы не любили друг друга?

– Я женился потому, что женились все мои друзья, потому что в мои годы уже неприлично было оставаться холостяком. Все же многое в наших взаимоотношениях сложилось бы иначе, будь у нас дети. Судьба наказывает меня, Яков.

Подолгу они беседовали о квантовой механике. Говорил в основном Турбович, а Яков слушал. Рассказы о свойствах атомных частиц Евгений Борисович пересыпал личными воспоминаниями о том, как он сам постигал эту тончайшую науку, доступную далеко не каждому. Сам Евгений Борисович занимался ею более трех десятилетий. У него имелся ряд собственных теоретических трудов, главным образом, из области спектрального анализа.

И потому что Яков уже знал эти труды, потому что они получили практическое применение на комбинате, Турбович по-прежнему вызывал у него чувство глубокого уважения.

Однако в рассуждениях Евгения Борисовича зачастую звучали слова, которые настораживали Якова. Как только речь заходила о полном познании атома, Турбович возвращался к вопросу о взаимодействии между приборами и частицами исследуемого атома, о границах наших исследовательских возможностей в мире атома, о невозможности точно учесть обратное влияние микрочастиц на измерительные приборы.

Поневоле приходилось задумываться над словами Турбовича. Но неутихающая тоска после смерти Любы мешала сосредоточиться, вникнуть в самую глубь рассуждений профессора.

Яков начал приходить в себя лишь на пятом месяце после того, как похоронили Любу.

На комбинат приехали представители гвардейского танкового корпуса. На митинге во дворе комбината директор, преклонив колено, принял от гвардейцев знамя Государственного Комитета Обороны.

На другой день это знамя было установлено в плавильном отделении литейного цеха. Его принесли Яков и Стешенко.

– А ведь победой в воздухе запахло, – сказал Стешенко.

О победе говорили все чаще, все взволнованнее,

Но не только время лечило Якова, восстанавливая его душевное равновесие. Апатия вовсе исчезла, когда он, возвратившись после работы домой, брал на руки девочку, маленькую копию покойной Любы.

Девочку назвали Любой. На пятом месяце она становилась уже забавной, точно живая кукла. Она гукала и смеялась Якову, отчего он тоже смеялся, тянула к нему крошечные пухленькие ручонки, словно перетянутые ниточками.

С Любушкой Яков мог возиться часами. Он помогал Анне Матвеевне купать ее, кормить, укладывать спать, а ночью вскакивал при первом звуке ее голоса. Кроватку Любушки по настоянию Якова поставили в его комнате.

И как это ни странно, но именно в те минуты, когда Любушка находилась у него на руках или когда он стоял над ее кроваткой, в нем начинало просыпаться страстное желание вновь погрузиться в поиски ядерного жаропрочного сплава. В его голове все отчетливее возникали контуры будущей плавильной установки.

Гоберман при каждой встрече спрашивал:

– Ну, как, Яков? Давайте же проектировать установку.

В декабре Яков принял решение. После работы он зашел за Гоберманом, и вдвоем они поехали к Пащенко.

Иван Матвеевич и Лариса играли в шашки. Торжествующая Лариса заперла половину шашек мужа. Смущенный Пащенко поглаживал щеку, напряженно всматриваясь в доску.

– А, это вы, – обрадовалась Лариса, – пора, давно пора, Яков Филиппович. Друзей стали забывать. А кто с вами? Знакомьте.

Они вчетвером сели за стол. Лариса поставила на стол вазу с печеньем и включила чайник.

– А сахара нет, – призналась она. – Мы весь месячный паек за неделю уничтожаем.

– Что ж, – обратился Яков к Пащенко, – я думаю, пора начинать изготовление установки, а там добираться и до эксперимента.

– Ага! – обрадовался Иван Матвеевич. – Так вот зачем пожаловали. Замечательно! А я уж и не знал, как с вами заговорить об этом. Все же у вас такое горе!

Лариса незаметно толкнула под столом ногу мужа. Иван Матвеевич смешался и опять принялся гладить свою розовую щеку.

– Мои конструкторы хорошо знают Якова, – сказал Гоберман, – у нас много охотников до новинок.

– Так сообщников и у нас в институте не меньше найдется, – заверил Пащенко. – Главное в нашей инициативе.

– Ешьте же, наконец, печенье, – попросила Лариса, – проявите инициативу.

Яков впервые за пять месяцев улыбнулся широкой дружеской улыбкой. Он первый потянулся к вазе.

– Сыграем? – предложил он, надкусив печенье и указывая на доску с шашками.

– Давайте!

– А ну, а ну! -оживился Пащенко. – Всыпьте ей, Яков Филиппович. Я-то с ней никак не могу справиться, и вот она нос задирает.

– Я держу вашу сторону, Лариса, – вмешался Гоберман.

Пащенко поминутно вмешивался с советами, мешая сосредоточиться Якову, и советы его каждый раз бывали невпопад. Зато Гоберман делал скупые, но дальновидные подсказки. Кончилось тем, что Яков потерпел поражение.

– Ах, ты беда! – Иван Матвеевич сокрушенно хлопнул себя по коленям. – Кто же ее сможет проучить? Нет, это уже возмутительно.

Но возмущаться Пащенко как раз и не умел. Лариса запустила пятерню в его волосы и заставила поклониться.

– Побежденные должны пресмыкаться, – сказала она. – Инициатива остается за мной.

– И вашими сателлитами, – подсказал Гоберман.

– Ну, над этим еще следует подумать. А теперь продолжаем пить чай и обсуждать установку.

Яков и Гоберман вышли от Пащенко только в третьем часу ночи. Но, возвратившись домой и глядя на спящую Любушку, Яков подумал о том, что главного сегодня не сказали: нужно продолжить разговор с Турбовичем и посоветоваться с Глазковым.

Пожалуй, это он возьмет на себя.

На другой день вечером Яков зашел к Марку Захаровичу на квартиру, но заговорить о своих делах не решился. У парторга был очень усталый вид. Разговаривая, тот явно боролся со сном. Яков поспешил проститься, он знал, какие горячие дни начались для партийной организации комбината.

Фронт отодвигался все дальше на запад. Усиливая свои удары по гитлеровским армиям, он требовал все больше металла. Артиллеристы стали предъявлять еще более высокие требования: они хотели не просто взламывать укрепления противника, но превращать их в порошок.

Не удалось поговорить с Глазковым и в течение всей следующей недели. Между тем Гоберман начал проектировать установку. Молодежь, работавшая в его группе, охотно отозвалась на просьбу помочь в проектировании. Восемь человек вместе с Гоберманом оставались по вечерам в конструкторском бюро. Сюда же приходили Яков и Пащенко.

Обступив чертежную доску, они часами обсуждали созданные люка на бумаге части плавильной установки. Их громкие голоса звучали под сводами большого зала. Самым нетерпеливым из троих был Яков, он и говорил громче. У Ивана Матвеевича гуще становился на щеках румянец, Гоберман жестикулировал, часто вставлял в разговор: «Бог ты мой, это же так ясно!»

Ожесточенные споры происходили над каждым готовым чертежом, ибо здесь возникали серьезные противоречия между теоретическими выкладками и практическими возможностями. Зачастую на чертеже делалось столько пометок и поправок, что он становился совершенно ни к чему не пригодным, и его приходилось перечерчивать заново.

Споры утомляли даже неутомимого Якова.

Побеседовать с Глазковым ему не удалось до самого исхода марта. К тому времени в чертежах установка была уже готова. Яков с помощью Гобермана успел договориться со слесарями электроцеха. Комсомольцы-электрики в принципе не возражали против помощи во внеурочное время, однако материалы на постройку просили оформить через отдел снабжения, согласно всем существующим формальностям. Тут уж без помощи Глазкова не обойтись

– Как смотрит на твою затею Турбович? – сразу же спросил Марк Захарович.

– Он не признает ее. – Яков нахмурился. – От своей лаборатории отказал. Но скажите, Марк Захарович, могут быть у меня свои собственные соображения, идущие вразрез с мнением… профессора?

– Отчего же и нет? Могут. Но ведь мнение профессора не голословно? Турбович наш, советский профессор. А как далеко ушла работа вашей троицы?

Яков перечислил все выполненное.

– Далеконько. – Марк Захарович провел ладонью по волосам и поправил очки. – Народ, стало быть, уже взбудоражен. Трудов, видимо, затратили тоже изрядно. Хорошо, Яков. Я поговорю с главным металлургом и… с Турбовичем. Я не думаю, чтобы ты занимался нелепостями.

– Марк Захарович!

– Тише, тише. – Движением руки Глазков остановил Якова. – Не первый день друг друга знаем. Давай, брат, вот что сделаем: ученый совет соберем на комбинате, пригласим профессоров из оптического института, послушаем, что они скажут о твоих замыслах. Как, согласен?

– Отчего же нет? Конечно, согласен.

– Значит, договорились. А с главным металлургом я сегодня же переговорю. Пусть он покуда обеспечит вас материалами, комбинат от этого не обеднеет.

Но спустя два дня после этого разговора Глазкова вызвали в Центральный Комитет партии в Москву, и ему поневоле пришлось отложить свое намерение. Перед отъездом он все же успел поговорить с главным металлургом. Якову разрешили изготовить плавильную установку силами электроцеха, отдел снабжения отпустил для этого необходимые материалы из фонда экспериментальных работ.

Яков не стал терять времени. Такой лихорадочной деятельности он еще никогда не развивал. Он весь как-то собрался, лицо его заострилось, губы постоянно оставались сомкнутыми. Глаза Якова светились таким страстным блеском, что на него заглядывались девушки в цехе.

Домой Яков приезжал только потому, что не мог обходиться без Любушки. Он отнимал ее у Анны Матвеевны, с жадностью принимался целовать крохотное личико ребенка. И, едва прикоснувшись к еде, мчался обратно на комбинат. Еще бы! До сих пор он мог только мечтать, а теперь наступила пора действовать, претворять мечту в действительность. Он уже видел в своем воображении бьющую из летника печи струю чудесного сплава, ощущал в своих руках тяжелые, отлитые из него детали ракетного двигателя. А вот уже стоит на широком бетонированном поле первый ракетоплан, созданный из этого же ядерного сплава.

Привычка фантазировать, заглядывать в далекое будущее делала Якова одержимым. Он рвался в небесный мир, победа казалась ему близкой, настолько близкой, что порою его охватывал восторженный трепет, и он готов был кричать об этом на весь мир.

Забегая в техническую библиотеку комбината, Яков внимательно перелистывал технические журналы, на страницах которых все чаще появлялись описания реактивных самолетов. Немцы бомбардировали Лондон ракетными, управляемыми по радио, самолетами-снарядами, англичане хвастались своими реактивными истребителями, а скромные советские «Катюши» приводили в трепет удиравшие на запад немецкие полчища.

Ракетный двигатель становился такой же реальностью, как и любой другой двигатель – паровой, электрический, дизельный. Он быстро совершенствовался, на него переключалась передовая конструкторская мысль всех крупнейших капиталистических стран.

И опасение, что кто-то прежде него построит первый космический корабль, еще больше подстегивало Якова. Он очень торопился получить свой жаропрочный ядерный сплав.

Его возбуждение действовало заражающе не только на Пащенко и Гобермана. В цехе молодежь с восторгом приняла идею создания необыкновенного сплава. Яков, как изобретатель-самоучка, стал пользоваться известностью. В глазах Якова, в его движениях, в замыслах сквозила смелость и дерзость. Как же молодежь могла оставаться к нему равнодушной?

И установка была изготовлена в такой короткий срок, на какой не мог рассчитывать и сам Яков. Ее собрали по узлам и перенесли в плавильное отделение еще до приезда Глазкова.