Текст книги "Дорога к звездам"

Автор книги: Борис Фрадкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

5

Анна Матвеевна мыла посуду после обеда. Филипп Андреевич прошел с газетой в большую комнату. Яков уже сидел над своими книгами по реактивной технике, а Борис то заходил в кухню, то выходил из нее и все поглядывал на Анну Матвеевну, не решаясь спросить о чем-то.

– Ну, как дела с Дворам культуры? – заговорила Анна Матвеевна.

– Нормально. К осени левое крыло закончим. А знаете, почему так здорово подвигается? Из-за ихнего директора. – Борис кивнул на комнату, где сидел Яков. – До чего напористый человек! Со стройки будто и не вылезает. Когда только успевает свои дела делать. А главное, все у себя на комбинате выкраивает. Знаете, какие люстры в электроцехе изготовили? Я такой красоты и во сне не видел. Там Михаил командует. И все, что для стройки необходимо, директор все достанет. Наш-то иногда распишется: невозможно, мол, дефицит. А этот словно из-под земли добудет.

– Для рабочих старается.

– Уж очень деловой человек. Ну и народ в него верит, со спокойной совестью люди работают – знают: не заест, остановки не получится. Мои бухгалтеры – что твои каменщики. Кирпичик к кирпичику, как костяшки на счетах, кладут. Нормально получается. Проводку взялся Яков делать, – Борис понизил голос, – скрытой поведут. Культурно получится.

– А как Николай Поликарпович трудится?

К этому, собственно, Борис и подводил разговор.

– Тоже со стройки не вылезает. Даже бриться перестал. Раньше пил, но все-таки брился, а сейчас на Карабаса походит. Я слышал, его Яшкин директор расхваливал: уж больно ловко физкультурный зал получился. А дядя Коля уже какой-то особенный жилой дом проектирует, у которого все комнаты на юг будут. Он мне наброски показывал. И вот, – Борис передохнул, – и вот просит помочь ему.

– Чем помочь?

– Чертить. Я пробовал. Получается. И он меня хвалил. Он мне такое объяснял, до чего бы самому всю жизнь не додуматься. Говорит, мне обязательно учиться надо, на архитектора. Я твердо решил: в этом году десятый класс закончу. В школу рабочей молодежи поступлю.

– Это не плохо. Изменился, значит, Николай Поликарпович.

– Совсем его теперь не узнать! Анна Матвеевна, я… я вот подумал… и он очень просит.

– Ну, ну, говори, Боря, не стесняйся.

– Переехать мне к нему нужно.

– Что ж… тебе виднее. Ты теперь человек взрослый, самостоятельный.

После ужина, перед сном Борис сказал о своем намерении Якову. Тот долго думал, отвернувшись в сторону. Пока они не разделись, все молчали. Уже перед тем как выключить свет, Яша взглянул на товарища. Вдруг он не выдержал и улыбнулся как умел улыбаться только он один: сдержанно, но и лицом и глазами.

– Бей архитектора! – закричал Яша и с подушкой в руке перемахнул на кровать Бориса.

Впервые они схватились бороться. Загремели опрокинутые стулья, вздрогнул задетый стол и с него на пол посыпались книги по реактивной технике. Испуганная Анна Матвеевна заглянула в комнату.

– Очумели? – рассердилась она. – Под нами люди живут!

Филипп Андреевич появился за ее спиной, сказал: «Ну их, дай молодой крови побеситься», – и захлопнул дверь.

Обвив друг друга руками за пояс, Яша и Борис кружились по комнате, громко пыхтели, крякали, лица их вспотели. Долго никому из них не удавалось добиться перевеса. Потом, потеряв равновесие, они разом грохнулись на пол. Борис едва не оказался на обеих лопатках, но у него было побольше опыта. Яков еще недостаточно окреп, чтобы осилить своего бывшего заступника. Он и опомниться не успел, как увидел на себе сидящего верхом Бориса.

– Хе-хе! – победно кричал Борис. – Дайте мне кто-нибудь нож, я сдеру с него скальп!

И, уже сидя рядом с Яковом на кровати, сказал:

– А здоров же ты, дьявол, стал. Я ведь и Мишку с одного маха укладываю. Придется тоже физкультурой заняться.

– Утихомирились? – Анна Матвеевна снова заглянула в комнату. – Может, потребуете снова ужином кормить, так не рассчитывайте. За сегодня все продукты съедены.

– Потерпим, – заверил ее Борис.

Анна Матвеевна залюбовалась молодыми людьми. Они сидели обнявшись. Майки обнажали их загоревшие, налитые силой плечи. Но другая, необъяснимая сила была на их лицах. Она роднила друзей и в то же время делала непохожими. Один подвижной, быстрый, ни минуты покоя; другой спокойный, невозмутимый. У одного все чувства рвутся наружу, на лице, как в книге, можно прочесть все, что лежит на душе. У другого мягкие черты, улыбка добрая, и смутить его ничего не стоит.

В эту ночь они не могли наговориться. Неожиданно у обоих появилась беспричинная восторженность, будто они собирались в далекое и необычайное путешествие.

Уже засыпая, Яков пожалел:

– Жаль, что тебе Катя разонравилась. У нее с Любой дружба как у нас с тобой. А теперь ее Стешенко сватает.

– А… она? – чуть слышно спросил Борис.

– Люба говорит, что у них настоящая любовь. После победы собирается к Стешенко на родину ехать, в Донбасс куда-то.

Борис промолчал. Яков не мог видеть его лица. Когда он снова окликнул Бориса, тот не отозвался.

После отъезда Бориса комната показалась Яше необычно просторной и пустой…

Вот Глазков говорит о творческом коллективе. Как создать его? Кто пойдет с ним, Яковом, одной дорогой? Получается так, что лучшие школьные друзья расходятся разными дорогами,

6

Яша зачастил к Глазкову. Его тянуло к этому удивительному человеку. И не только потому, что Марк Захарович был внимательным и интересным собеседником. Яшу тянуло к нему, как растение к солнцу. Глазков поражал его необыкновенной ясностью мыслей, а главное – их новизной.

– Значит, ты задался целью разрешить проблему полета в космическое пространство, – подводя итог последнему разговору, сказал Марк Захарович. – Значит, ты ищешь пути к научному открытию.

– Да, Марк Захарович.

– А что значит сделать открытие? – Глазков поднял палец, выждал, пока Яша подумает, и сам ответил: – Это значит вырвать у природы какую-то тайну. Так? Хорошо. Но как ты думаешь: отчего бывает так, что много людей работают над одной и той же проблемой, а разрешить ее удается очень немногим или даже только одному человеку?

– Ну, случай помог. Способности неодинаковые.

– Способности? Г-мм… Разумеется, способности играют большую роль. Но помогут ли они, если не придет на помощь то, что ты назвал «случаем»?

– Н-не знаю…

– Не помогут, Яков. А что такое случай? Это значит: исследователь шел по ложному пути, но незаметно для себя свернул в сторону и вдруг оказался на верной дороге. Теперь посуди сам – может получиться так, что человек всю жизнь проплутает в потемках и лишь за пять минут до смерти выберется на правильную дорогу? Верная дорога, – Марк Захарович поправил очки, – понимаешь, – одна. Каждым явлением природы управляет совокупность совершенно определенных законов. Ложных дорог может быть сколько угодно. Ложных толкований каждого явления можно придумать великое множество.

– Постойте, постойте! – заволновался Яков, чувствуя, что начинает понимать Глазкова, и опасаясь, как бы не потерять нить его мысли. – Не хотите ли вы сказать, что существует способ для нахождения верных путей?

– Способ… Именно об этом я тебе и хочу сказать. Нет, такой универсальной отмычки к открытиям, Яков, не существует. Однако есть такая наука, такое руководство к действию, которая помогает понять общий механизм природы и общества, ту самую совокупность законов, о которых мы с тобой толкуем.

Глазков повернулся к столу и придвинул к себе стопку книг – сочинения Карла Маркса, Энгельса, Ленина.

– Вот кто ее создал, Яков, – сказал он. – Величайшие мыслители нашей эпохи. Существует диалектический материализм, наша коммунистическая теория познания. Она-то и помогает найти кратчайший путь к любому открытию.

Яша зачарованными глазами смотрел на книги. Слова Марка Захаровича были для него необыкновенным откровением.

– Могу я попросить у вас почитать эти книги? – спросил Яша.

– Я и сам хотел предложить их тебе. Но не все сразу, разумеется. Попробуй разобраться сначала вот в этом.

Марк Захарович встал, подошел к полкам и откуда-то с самого края извлек тоненькую брошюрку.

– «О диалектическом и историческом материализме», – прочел Яков. – Философия, да?

– Философия. – Глазков утвердительно наклонил голову. – А тебя что, пугает это слово?

– Не знаю. Я ведь собираюсь решать технические проблемы, а философией занимаются…

– Кто?

– Ну… философы.

– Так было, Яков. Да и то в далекие времена. В нашей стране каждый ученый должен быть философом. Но… к этому вопросу мы с тобой, вероятно, вернемся позже, когда ты прочтешь кое-что. Я бы не решился посвящать тебя в диалектику, если бы ты не ушел так далеко. Дальше без диалектики тебе будет очень трудно. Вот ты рассказывал мне о тупике, в который будто забрел. В твоих словах звучит сомнение. Ты так и не знаешь, удастся ли тебе выбраться из этого тупика. А тупика-то вовсе и нет и не было! Это мираж, Яков, это еще твоя наивность и неопытность, и прежде всего в том, что ты называешь философией. Ты, друг мой, продолжаешь идти вперед, только вдруг перестал замечать свое движение. Собственно, что тебя смутило? В своем стремлении в небесный мир, то есть в неизмеримо большое, ты неожиданно для себя забрел в мир атома, в неизмеримо малое. А наша диалектика как раз утверждает неразрывную связь между большим и малым, она учит понимать великое единство природы. Человек, постигший диалектику, не знает никаких тупиков. Так-то…

– Диалектика… – Яков вслушался в это звучное слово. Само по себе оно ничего уму не говорило. Юноша вопросительно посмотрел на Марка Захаровича.

– Это слово пришло к нам из древности, но суть не в дословном его переводе, а в том, какой внутренний смысл в нем таится. Подойдем к окну, Яков.

Окно выходило на центральную улицу поселка, и из него хорошо было видно стройку Дворца культуры. Сквозь строительные леса уже просвечивал светло-серый слой штукатурки, белели оконные рамы. На крыше поблескивали свежие листы железа…

– Подвигается стройка, – сказал Марк Захарович.

– Ого, еще как! – подхватил Яков. – Там добрая половина комбината работает.

– Но ведь идет война. До Дворца ли нам, Яков?

На комбинате это возражение высказывали многие, и никто так яро не выступал против него, как Глазков.

– Ну и что же, что война? – удивился Яков. – Нас и на Дворец хватает.

– Ага! Вот ты, сам того не подозревая, и заговорил языком диалектики. Правильно, Яков, народ свои силы чувствует, уверенность в том, что их и на победу над фашизмом достанет, и на строительство дворцов. Не будь такой уверенности, никому бы в голову не пришло заниматься дворцами. Теперь скажи мне: кто принес народу эту уверенность?

– Партия.

– Правильно. Но откуда сама партия почерпнула ее? Из диалектики, Яков. Из познания объективных законов развития природы и общества, законов, которые существуют и действуют независимо от воли людей. Законы эти говорят о том, что в борьбе нового со старым новое неодолимо. Новое, молодое – это мы, наша Родина.

Яков задумчиво глядел на стройку Дворца, словно видел ее впервые. Отсюда, с высоты четвертого этажа, она открылась перед ним вся в беспорядочном нагромождении штабелей леса, гор, кирпича, куч мусора, в движении людей и машин. Строительство шло так, будто не было войны и где-то в ожесточенных сражениях не решался вопрос: кто кого?

Выйдя от Глазкова, он засунул руки в карманы и, расставив ноги, долго стоял неподвижным. В душе нарастала новая тревога. Значит, до сих пор он, Яков, рисковал пройти мимо чего-то необходимого для него как будущего ученого. И это в тот момент, когда он считал себя способным своротить горы!

Остывающее после знойного дня небо подергивалось серовато-оранжевой шлаковой пленкой, на которой тут и там плавали пепельные комки облаков. Вздохнув, Яков медленно зашагал вдоль тротуара.

Читать брошюрку он начал еще сидя в трамвае. Яша сначала перелистал ее: хотелось прежде получить хотя бы отдаленное представление о содержании предмета. Даже отрывочные строки заинтересовали его. Придя домой, Яша сел за брошюру уже по-настоящему. На прочтение тридцати четырех страниц ушло немногим более часа. Но в этих немногих страницах содержался целый океан мыслей, Яша оказался неопытным пловцом – многого он не понял. Самую значимость он только угадывал. Лишь подсознательно Яша улавливал, что за этим океаном перед ним по-настоящему может открыться тот небесный мир, в который он стремился.

Возвращая брошюрку, Яша ничего не сказал Глазкову, а тот решил, что расспрашивать еще преждевременно. Нужно было дать поразмыслить Якову.

– А теперь прочти вот это.

Глазков подал Яше «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

– Энгельс? – сказал Яша. – Хорошо, прочту.

Книга оказалась интересной, она была как бы продолжением недавно прочтенной брошюрки. Теперь он узнал такие вещи, над которыми еще не задумывался.

Затем Глазков предложил Яше «Диалектику природы», тоже Энгельса. Это оказалось труднее, но зато ближе Яше. Он не стал читать сплошь, да и Глазков не советовал. Яша прочел о диалектике, основных формах движения, об астрономии и о роли труда в процессе превращения обезьяны в человека.

Последний раздел произвел на юношу особенно сильное впечатление. Прочтя его, Яша крепко задумался.

Труд создал человека!

…Много тысячелетий назад наш предок покинул ветви исполинских деревьев. Его передние конечности освободились для труда и стали руками.

От первого каменного топора к современным промышленным комбинатам лежит трудный и кровавый путь, проделанный человечеством. Сначала это была борьба только с природой. Но по мере того как накапливались богатства, созданные руками и разумом человека, зарождалась другая борьба – с себе подобными, присваивающими чужой труд.

Тяжелой поступью проходили века. Спартак потрясал здание Римской империи. Страшнее извержений Везувия были извержения народного гнева…

Со ступени на ступень… Не мирно, не спокойно, нет! Пылали города, целые государства превращались в руины. Шаг за шагом. Один имущий класс сменялся другим, более сильным, более алчным в погоне за наживой.

И как это сказал Глазков? В непрерывной, в неутихающей борьбе. Борьба противоречий есть движущая сила и природы и человеческого общества. Борьба… Но какое отношение имеет она к межпланетным кораблям? К какой борьбе должен готовить себя он, Яков Якимов? Если бы попал на фронт, то дело ясное – враги перед глазами. Или вот Кашин… А в науке? Борьба за тайны природы? Но где же тут противоречия? Где враги?

– Подожди, Яков, – успокоил его Марк Захарович – не все сразу. Поймешь и это.

Понемногу Глазков увлекал Яшу все глубже в философию, в теорию познания, как Ира когда-то увлекала в небесный мир. Марк Захарович не устраивал с ним обсуждений прочитанного, опасаясь разочаровать сухостью общих положений. У него всегда находились живые примеры. Взять хотя бы борьбу Коперника или Бруно. Один из них погиб на костре. Разве здесь дело только в невежестве людей того времени? Нет. Шла борьба между новым и старым мировоззрением. Она подрывала устои церкви, а вместе с нею господствующего класса.

Яша и Марк Захарович обсуждали работы Ньютона, Ломоносова, значение паровой машины.

– Каждое техническое открытие совершается не само по себе, -сказал однажды Марк Захарович, – его выносит на поверхность движение истории.

– Не совсем понимаю, – ответил Яков. – Фарадей изобрел электрическую машину, и начался тек электричества. А если бы не он? Не было бы машины.

Марк Захарович отрицательно покачал головой.

– Ты жестоко ошибаешься, Яков. Если бы не родился Фарадей, электрическую машину изобрел бы кто-нибудь другой. Электричество стало нужно людям, чтобы быстрее двигаться вперед. А родись Фарадей на сто лет раньше, мы бы ничего не знали о нем. Он остался бы безвестным, пусть даже очень талантливым изобретателем. Техническое изобретение или научное открытие только тогда имеет общественное значение, когда отвечает назревшим потребностям общественного строя. Видишь ты, какое тут дело. Великие личности появляются только тогда, когда перед обществом встают на очередь великие задачи…

Яша вслушивался в слова Глазкова. Откуда в нем все это? Но о себе Марк Захарович рассказывал скупо и неохотно. Однако и то немногое, что удалось узнать Яше, еще более возвысило Глазкова в его глазах.

Глазков был старый специалист – понятие, применимое к нему не в том смысле, в каком оно было принято для старых интеллигентов, чуждавшихся Советской власти. В большевистскую партию Марк Захарович вступил еще в 1909 году.

– А знаешь ли, Яков, какие это были мрачные и тяжелые годы? – сказал он, бросая взгляд на репродукцию с картины, где Ильич поднялся в гневном порыве. – Царь торжествовал победу над первой русской революцией, тюрьмы не вмещали политических, и виселиц в стране было куда больше, чем церквей. Так-то… Я только что закончил университет. Хорошо закончил. Мне предложили побывать за границей, на что я охотно согласился. Меня пугало происходившее на родине. В сущности, я спасался бегством. Я уехал с женой, с Сашенькой. Она вместе со мной закончила университет, а в те времена это было не так-то просто.

– А ваши родители были богаты?

– Моя родословная не сложна, Яков; отец переплетчик, дед переплетчик. Правда, оба были мастера своего дела и жили без нужды. Не могу сказать, чтобы мне жилось тяжело, но отец был враг безделья и с малых лет приучал меня к труду. Я вырос среди книг, читал все, что приносили для переплета. У меня шесть братьев и две сестры. Все живы и здоровы. Но… это уже не имеет отношения к нашей беседе. Что ты меня еще спрашивал?

Дальше Яков узнал, что Марк Захарович побывал на сталелитейных заводах Крупна в Германии, объездил промышленные центры Франции, Бельгии. Он слушал лекции знаменитого Хютте в Лейпцигском университете.

– Я видел много, – сказал Марк Захарович, в раздумье наклонив голову, – и отсталость России меня поразила. Я пытался сообразить, чем это вызвано, но в моей голове был сплошной хаос мыслей. Во время учения в университете я, к стыду моему, общался с молодыми людьми, в которых ошибочно видел цвет нашей молодежи. Они любили философствовать (философствовать в твоем прежнем понятии), то есть попросту болтали о справедливости, о правах человека, о демократии и, как черт ладана, боялись слова «революция». Настоящих людей я тогда не распознал, Яков.

– Ну, а потом, потом?

– В Мюнхене я встретился с эмигрантом из России, энергичным молодым человеком, ярым приверженцем Ленина. Я попробовал вступить с ним в полемику – куда там! Разве я мог устоять против здравого смысла?

– Кто же это был такой?

– Андронов, Валентин Трофимович.

– Андронов?! Неужели? Наш Валентин Трофимович?

– Он самый, Яков. Если бы ты знал, как он высмеял меня с моим мировоззрением кустаря-переплетчика! Мы стали друзьями. Так бывает. Вместе вернулись в Россию. Теперь, еще раз взглянув на происходившее на Родине, я не мог оставаться пассивным свидетелем. Я вступил в Российскую Социал-Демократическую Рабочую партию. И это случилось в тот момент, когда кое-кто трусливо покидал ее, дабы не навлекать на себя самодержавную немилость. Я поверил Ленину. А после того, как прочел его «Материализм и эмпириокритицизм», я понял, что это прозорливый гений, смотрящий на сотни лет вперед.

– А Александра Дмитриевна?

– Ах, Александра Дмитриевна, – улыбнулся Глазков. – Мы не расставались с нею… кроме тех случаев, когда нас разлучали особые обстоятельства. Она была мне настоящей подругой, Яков, и в беде, и во всех испытаниях, выпавших на мою долю.

– А дальше? Что же вы делали дальше?

– Тебе непременно хочется знать это?

– Ну конечно же!

– Я постоянно учился, да и сейчас еще продолжаю учиться у основателей партии, у наших вождей, Яков. Сам я оставался только муравьем революции, работал всюду, куда меня только ни посылали, и выполнял любое поручение.

– И вас… арестовывали?

– Неоднократно. Посмотри на мои зубы. Видишь? Вставные почти обе челюсти. Это меня в тульской охранке разделали. Мы там вместе с Валентином на оружейных заводах группу организовали. И очутились в Нарымском крае, откуда выбрались только в марте семнадцатого года. Что, теперь удовлетворено твое любопытство?

– Нет! Нет! – запротестовал Яша. – Расскажите все, до сегодняшнего дня. И о себе, и об Андронове.

Во время гражданской войны Андронов был назначен комиссаром в конную армию Буденного. Он бился с Деникиным, с поляками, брал Перекоп. А Глазков оставался в «гражданке». Он руководил уцелевшими заводиками, восстанавливал мосты, ремонтировал железнодорожные пути. Трудно перечислить все, что приходилось выполнять Марку Захаровичу. Однако в нем не ослабевала тяга к металлургии и вот он опять занялся своим любимым делом.

Да, это был удивительный человек. Даже внешностью своей, своими манерами Глазков выделялся среди цеховых работников. На нем всегда был беленький свежий воротничок, черный шелковый галстук. Глазков никогда не повышал голоса, с его губ ни разу не сорвалось крепкое словцо.

– Я хочу уважать свое собственное достоинство и достоинство других людей, – сказал однажды Глазков Яше, услышав от того приправу к какому-то восклицанию. – При мне прошу говорить чистым русским языком.

Если бы Яшу спросили, на кого он желает походить, он, не задумываясь, ответил бы:

– На Марка Захаровича.