Текст книги "Дорога к звездам"

Автор книги: Борис Фрадкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

Люба поджала губы, пригладила завитушки волос за ухом: нам, мол, этого разъяснять вовсе не требуется.

У третьей печи рядом со сталеваром теперь бывали технологи, приходил главный металлург завода. Анализ следовал за анализом. Образцы испытывали и на механическую прочность, и на химический состав. В печь давали уже незнакомые Любе присадки редкоземельных элементов.

Первую плавку принял сам Глазков. Сигнал на выпуск стали подал Любе главный металлург завода. От Глазкова не отходил и Кашин. Старший электрик проявил необыкновенную деловитость, интересовался результатами анализов, вместе с Любой стоял за пультом, покрикивал на Якимова, приказывая ему не отходить от электромоторов.

А тут в новом литейном цехе начался монтаж оборудования.

«Вот когда можно по-настоящему освоить автоматику», – решил Яков и отправился к главному металлургу за разрешением. Ему охотно позволили и присутствовать при сборке и непосредственно участвовать в ней.

Монтажом руководил Гоберман. Он очень одобрительно отнесся к намерению Якова, объявил, что сам будет консультировать его по всем вопросам конструкции. Между юным монтером и старшим конструктором с первого дня их встречи на комбинате установились дружеские отношения.

Но, пожалуй, Яков слишком увлекся. Следовало щадить себя, помнить о головных болях, которые нет-нет да и давали о себе знать.

В тот день, когда третья печь поставлена была на пробную плавку специальной стали, Яков вышел в ночную смену, хотя день провел на сборке автоматики. Для увлекающегося человека время идет незаметно. Якову едва удалось выкроить полтора-два часа, чтобы съездить домой пообедать. О сне уже нечего было и думать. Впрочем, Яков особенно и не горевал об этом. В работе ночь проходит незаметно, быстрее, чем дневная смена, а уж завтра он отоспится сразу за все.

На комбинат Яков приехал в половине первого ночи. С мастером Юркиным он пошел из кабины в кабину, от печи к печи. В приеме смены Яков был очень придирчив. Он научился замечать малейшие технические неполадки.

– На второй печи искрят щетки среднего мотора, – сказал он Юркину. – Притирайте.

– Да они и до нашей смены искрили, – оправдался Юркин.

– Притирайте! – упрямо повторил Яков. – Иначе смену не приму.

– Ч-черт… – пробормотал Юркин.

На третьей печи все было в порядке. Люба уже стояла у пульта. Странная неподвижность девушки, ее окаменевшее лицо с мутными заплаканными глазами сразу привлекли внимание Яши.

– Что с тобой, Люба?

– Ничего, ничего, – тихо и торопливо ответила Люба.

– Ты уж со мной сначала покончи, – заворчал Юркин. – Ребята спать хотят.

– Люба, слышишь? – Яков взял ее за руку, – Ну?

– Отец… – шепнула она, и из глаз ее покатились слезы.

– Дмитрий Васильевич? Что? Говори же!

– Над Берлином…

– Любушка! – Яков порывисто прижал девушку к своей груди. – Любушка моя…

– Сбили, значит? – негромко спросил Юркин.

– Антонина Петровна знает?

Люба утвердительно кивнула головой.

– Зачем же ты ушла от нее? – Голос Яши стал хриплым, он никак не мог проглотить комок, вставший в горле. – Тебе нужно идти домой. Справимся без тебя. Я сам постою у печи. Иди, Любушка.

Попросив Юркина остаться у пульта, он проводил Любу до ворот завода.

10

Вся эта ночь походила на тяжелый кошмарный сон. Гибель Дмитрия Васильевича потрясла Яшу. Только теперь он с полной остротой осознал, что такое война. До сих пор он воспринимал ее как-то одним умом, сейчас она задела его сердце. Ненависть к убийцам этого замечательного человека жгла его мозг. Погиб близкий, дорогой ему человек, отец Любушки.

Неожиданно у Яши разболелась голова. Он ходил по кабине, пробовал стоять неподвижно, дважды бегал в душевую и подставлял голову под кран с холодной водой. Боль угрожающе нарастала. Яша знал уже, что теперь она сама по себе не пройдет. Пришлось оставить у пульта монтера-новичка, поступившего вместо Бориса, тридцатилетнего болезненного мужчину, и отправиться в здравпункт. От принятого порошка боль утихла, но в голове осталась тяжесть. Яша забыл, что позади сутки без сна.

Доверять новичку управление печью, на которой шла опытная плавка, было рискованно. Яков опять встал к пульту.

Обычно ночная смена проходила у Якова в беготне, в хлопотах, – он всегда умел находить себе и своим помощникам работу. Хозяйство было большое и сложное. Но в эту ночь, точно по заказу, все шло совершенно спокойно. Монотонно гудели печи, неподвижно замерли стрелки амперметров.

И Яшу неудержимо потянуло ко сну. Неподвижное стояние у пульта было не для него. Оно утомляло несравненно больше, чем перетаскивание мостовых ферм на субботниках или ювелирная работа на монтаже автоматики в новом литейном цехе.

А тут еще голова… После приступа боли мозг требовал сна.

Яша тер глаза, ходил по кабине, размахивал руками и проклинал свою физическую слабость. Вон Стешенко довольно насвистывает, каждую минуту через синее стекло заглядывает в печь, о чем-то советуется с дежурным технологом и показывает Яше большой палец. Шла последняя опытная плавка. Если ее примет государственная комиссия, все шесть печей начнут выпуск особой бронебойной стали.

Яша взглянул на часы: пять часов. Кто работал в ночные смены, тот знает: это самое трудное время, если не выспался днем. Каждое мгновение сон может одержать верх, стоит только ослабить с ним борьбу.

Стешенко заглянул в кабину, посмотрел на приборы.

– Богатая устойчивость! – сказал он довольно. – Что значит -сам хозяин взял вожжи в руки! – и встряхнул Якова за плечо.

Неизвестно для чего заглянул в кабину заспанный Григорий Григорьевич и поискал что-то глазами.

А Яков думал: «Скоро ли кончится эта ночь?»

Без четверти шесть Стешенко засунул два пальца в рот и засвистел так, как еще никто от него не слышал. Плавка закончилась, пора было выпускать сталь.

Теперь надо поднять электроды, выключить напряжение и наклонить печь. У Яши отличная память. К тому же он ни за что на свете не позволил бы себе заснуть у пульта. Но он отвратительно себя чувствовал. Глаза заволакивало туманом, голова кружилась.

В его сознании остались движения, связанные с отводом ножей рубильника, в памяти сохранилось также глухое уханье масляного выключателя за стеной. Кроме того, Яша запомнил свет зеленых сигнальных ламп, вспыхнувших как только погасли красные. Однако все это происходило как во сне. Будто действовал кто-то другой, а Яша только наблюдал его действия сквозь туманную колышащуюся завесу.

Подняв электроды, он стал наклонять печь. Мерно гудел мотор над площадкой, клокочущая струя стали ударила в ковш. Здесь следовало быть особенно внимательным. Чрезмерно поспешный наклон приводил к закипанию стали в ковше. Она разъяренными волнами бросалась на стенки ковша, и ценный металл разбрызгивался по чугунным плитам пола.

Напряжение развеяло сон. С глаз упала пелена тумана, в голове прояснилось. Печь наклонилась плавно, управлять ею Яше труда не составляло.

Высоко поднятые электроды наклонились вместе с печью. Ковш висел на тросе мостового крана. Случалось, что электроды касались троса. Это было нежелательно, но и не страшно, если только… печь не находилась под напряжением. Яша с досадой убедился, что слишком высоко поднял электроды и соприкосновения с тросом избежать не удастся.

Неожиданно между тросом и электродом вспыхнула ослепительная дуга: печь не была выключена! Яше показалось, что он действительно спит и видит самый болезненный, тяжелый сон. Он стремительно обернулся. На распределительном щите горели зловещие огоньки красных сигнальных ламп. Охнув, он бросился к щиту, выхватил рубильник.

Поздно!… С площадки раздались громкие испуганные возгласы.

Первым в кабину ворвался Кашин, словно его каким-то чудом перенесло из дома в цех. За старшим электриком показался бледный Стешенко, двое его подручных. У Кашина глаза были навыкате, губы дрожали, и он сначала не мог произнести ничего членораздельного.

– И-д-и-о-т! – завопил он. – Ворон ловишь? Разиня! Прочь из кабины! Вон! Прочь из цеха! К чертовой матери, сию же минуту!

Он засуетился у пульта, отшвырнув Якова с такой силой и такой ненавистью, каких от него нельзя было ожидать. Но у пульта уже нечего было делать.

– Что ты наделал? – проговорил Стешенко, не сводя с Якова быстро мигающих испуганных глаз. – Какой металл пролил… Эх!

В дверях собиралось все больше народу. Яша увидел растерянное лицо Кати. Оно больше всего поразило Яшу. Ему казалось, что все внутренности превратились в куски льда.

Трос перегорел, как бумажная нитка, ковш опрокинулся, и расплавленный металл хлынул в пролет разливочного отделения. Что он там натворил – Яша боялся себе и представить. Густой дым, который от блеска расплавленной стали, казался багряным, заволок все пространство над пролетом.

– Вон! – повторил Кашин, но уже таким торжествующим и счастливым голосом, что Яше стало совсем плохо. – Чтобы тебя сию же минуту не было в отделении! Тебе здесь больше делать нечего. Иди, спи на здоровье!

Он хотел сказать что-то еще. Да, да, Яша отлично видел, что из него рвутся потоки слов, его глаза, противные, бесцветные глаза, на этот раз блестели.

Юноша вышел из кабины совершенно ошеломленный. На площадке собралась толпа, сбежались люди со всего цеха. Яшу проводили такими репликами, что ему лучше было бы сгореть в пролитой стали или провалиться сквозь землю…

…На улице подморозило. Плотная ночная мгла еще окутывала завод, поселок, город. После яркого света плавильного отделения она показалась Яше совсем непроглядной.

Он не шел, а почти бежал. Ноги его дрожали, Яша шатался, словно пьяный. Он часто оглядывался и никак не мог осознать случившегося. Казалось, что все это снится…

Если бы это был действительно сон…

– Любушка, Борис, – прошептал он, – Любушка…

Яша с горечью подумал, что будь рядом с ним Борис или Люба, ничего подобного не случилось бы. Вот что значит остаться без друзей, одному.

11

Утром за ним прибежала Катя.

– Тебя Андронов вызывает, – шепнула она Якову, – приказал немедленно приехать.

– Не поеду, – отказался Яков. – Мне страшно его видеть. Не хочу.

– Нет, нет, что ты, Яша, – оглядываясь на дверь комнаты, горячо зашептала Катя. – Непременно нужно ехать. Разве ты преступник какой-нибудь или нарочно это сделал? Андронов поймет, он хороший. И тебя все знают.

– Ну, хорошо… Ну, поеду…

– Сейчас? Да?

Сердце у Яши упало. Встречи с начальником цеха он боялся больше всего. Мать обеспокоенно поглядывала на сборы Яши, хотя ничего еще не знала.

Яков вышел из квартиры и на лестнице увидел Любу. Похудевшая за ночь, серьезная, она стояла на лестнице, положив руки на перила. «Это Катя ее с собой привезла», – рассеянно подумал Яков. Он молча спустился по лестнице и вышел из подъезда. Люба с Катей шли позади.

Девушки проводили его до трамвайной остановки, пытались заговорить, но Яша угрюмо отмалчивался.

Подошел трамвай.

– А ты куда? – удивился Яков, увидев, что Люба входит за ним в вагон.

– С тобой.

– Вот еще новости какие. Что я, ребенок, что ли?

– Нужно… Яша…

Губы ее задрожали, глаза повлажнели, она отвернулась в сторону. Сегодня девушке было больно вдвойне.

Они приехали на завод, вошли в цех. У кабинета Андронова Яша остановился, чувствуя, как деревенеют ноги и замирает сердце.

Яша вошел, и Люба вошла следом за ним. Андронов разговаривал по телефону. Его стол окружили механики и монтеры из обрубочного отделения. Пришлось ждать, пока не освободится. Эти несколько минут ожидания совсем истомили Яшу. Когда он, наконец, остался лицом к лицу с начальником цеха, его начало знобить от нервного напряжения.

– А ты еще зачем? – спросил Андронов Любу.

Люба попятилась к дверям, но из кабинета не вышла,

– Выйти! Ну?

Она прислонилась спиной к стене, заложила руки за спину и вскинула голову. Губы ее плотно сомкнулись. Яша понял, что ее можно удалить только силой. Понял это, видимо, и Андронов. Он резко повернулся к Яше:

– Кто научил тебя сделать это?

– Что… сделать, Валентин Трофимович?

– То, что ты сделал сегодня ночью. Ну?

Губы Яши перекосились, его всего передернуло.

– Не смейте говорить мне таких вещей! – проговорил он срывающимся от волнения, но злым голосом.

– Балбес! Шляпа! – загремел Андронов. – Ты знаешь, что натворил – участок вывел из строя, сколько людей покалечил. И опытная плавка – псу под хвост! Все нужно начинать сызнова. Ба-а-ал-ван… Увольняю тебя и отдаю под суд. Иди!

Яша направился к дверям.

– Стой! Садись. Рассказывай…

– О чем… рассказывать?

– Не знаешь, о чем? Как ворон ловил, рассказывай. Молчишь? Дурень… Достукался.

Андронов вскочил из-за стола и тяжело прошел по кабинету. Пол, казалось, готов был рухнуть под его тяжелыми шагами.

– Здесь что-то не так, Валентин Трофимович, – произнес тихий, но отчетливый голос Любы. – Я не верю, чтобы Яша мог допустить такую оплошность.

– Адвокат! – начальник цеха метнул на девушку грозный взгляд. – Ты-то чего переживаешь? Я тебя за одно заступничество из цеха выставлю. Работнички…

– Мы – комсомольцы, Валентин Трофимович.

– Забыли, что комсомольцы. Тетери вы, вот кто. Ну, убирайтесь!

Проходя по цеху, Яша с болезненной остротой почувствовал, как дорого ему стало все в нем: люди, с которыми он успел подружиться, и машины, ставшие понятными, как смена дня и ночи, и даже пропитанный гарью, насыщенный пылью воздух.

– Еще, может быть, все уладится, – пыталась успокоить Люба Яшу.

Нет, он понимал, что ничего не может уладиться, потому что до отчаяния переживал свою оплошность и не мог бы себе ее простить.

В этот день не вышел на работу механик плавильного отделения Мохов. Он вернулся с ночной смены, содрогаясь от озноба, и поспешно лег в постель. Ему становилось все хуже. Григорий Григорьевич постучал в стену к соседям и попросил вызвать врача.

Под вечер к нему в комнату тихо постучали. Однако это был не врач. Григорий Григорьевич увидел Кашина. Глаза механика заметались по комнате, сразу прошел озноб, его бросило в жар, жар сменился ледяными мурашками, побежавшими вдоль спины.

Кашин плотно прикрыл за собой дверь, постоял, прислушиваясь к тишине в квартире, и, не ожидая приглашения, сел на стул у изголовья кровати.

– Так, – резко бросил он, и Григорий Григорьевич отпрянул к стене, словно его ударили в лицо. – Достукался, любезный? А?

– Я, – начал Мохов, – понимаете…

– Понимаю, – усмехнулся Кашин, – месть. А о последствиях вы, дорогой мой, подумали? Вы подумали о том, что идет опытная плавка, выполняется особое задание Комитета Обороны?

– Ну как же так? – забормотал Григорий Григорьевич. – Вы убедили меня…

– Я вас ни в чем не убеждал.

– Вы обещали сразу же появиться в кабине и…

– Не помню никаких обещаний.

– Нет, нет, это вы подвели меня. Я бы никогда не сделал этого, если бы вы не сказали…

– Ничего я тебе не говорил, сам ты все это придумал. Понял? Вредитель ты, враг народа.

Из груди Григория Григорьевича вырвался болезненный стон и, бледнея, он откинулся на подушку – ему стало дурно. Кашин равнодушно смотрел, как сползает набок голова механика. Впрочем, едва ли сейчас кто-нибудь узнал бы в нем хлопотливого и добродушного старшего электрика. Бесцветные глаза его стали ледяными, лицо, жесткое и бесстрастное, обрело выражение воли.

Когда Мохов стал приходить в себя, Кашин сказал:

– Ладно, успокойся, выдавать тебя не буду. Сам держи язык за зубами. Деньги за работу получишь сейчас. – Он положил на стол пачку сотенных бумажек. И жестко добавил: – В следующий раз получишь больше. Только учти – зря платить не стану. А за отказ выполнять задание… сам знаешь, что тебя ждет.

Григорий Григорьевич застывшими, широко открытыми глазами долго смотрел на дверь, за которой скрылся Кашин.

– О! – простонал он и, схватившись за голову, заплакал тихо, но горько, как плачет обиженный ребенок,

12

За эти дни Яша очень изменился: лицо, и без того скучное, потемнело, на переносице появилась складочка. Яша словно стал старше. Подавленный, слонялся он по квартире, не отвечая на расспросы матери, отворачиваясь от сочувствующих глаз Бориса. Нет, он не думал, что разом все рухнуло. Он терзался тем, что причинил зло людям, которые доверяли ему, уважали его, несмотря на молодость. А еще он ожесточался на свою физическую слабость, клял головную боль, которая так не вовремя подвела его и стала причиной катастрофы. Ну как же это он не мог пересилить себя? Раскис… Подвел комбинат…

Теперь оставалось ждать ареста. Его будут судить, и весь завод узнает об этом. А как он после посмотрит в глаза друзьям? О том, что сейчас переживают отец и мать, лучше уж и не думать…

Каждый стук в дверь квартиры заставлял Якова замирать посреди комнаты и до боли в скулах стискивать зубы. Его начинала бить дрожь. Чего боялся он? Наказания? Нет, это не был страх за собственное благополучие. Его оторвут от любимого дела, оторвут от всего того, без чего жизнь потеряет всякий смысл.

Уже под вечер пришел милиционер и вручил повестку о вызове к следователю.

Яша долго блуждал среди бесчисленных коридоров старинного трехэтажного дома. Раньше в нем помещалось купеческое коммерческое училище. Переходов было много. Женщина, спешившая с кучей папок под мышкой, указала ему нужную комнату.

В комнате за письменным столом сидел молодой смуглый мужчина с худощавым живым лицом. Он указал Яше на стул и положил перед собой желтую папку.

– Якимов?

– Да.

– Имя, отчество?

Затем последовало много вопросов о семье, о работе. Мужчина старательно записывал ответы Яши. Потом он откинулся на спинку стула и сказал:

– Ну, а теперь рассказывай, что у тебя случилось в цехе.

Это было очень трудно рассказывать. Яша с усилием выдавливал из себя каждое слово. Следователь, казалось, и не слушал, он внимательно изучал кончики своих ногтей. Но на каком-то месте рассказа, на каком именно, Яша и сам не заметил, он вдруг встрепенулся, поднял голову.

Когда Яша умолк, следователь начал расспрашивать его о том же самом, о чем только что было рассказано. Яше, в сущности, пришлось еще раз повторить рассказ. Однако отвечая на вопросы, Яша инстинктивно угадал определенную линию, вокруг которой шел допрос и к которой его настойчиво подталкивал следователь.

– А что это значит: зеленые и красные лампочки? – снова спросил следователь. – Печь включена – красные? Так. А выключена – зеленые? Понял.

Яша внимательно посмотрел на молодого мужчину. Его больше всего интересовали в рассказе зеленые огоньки. И чем дальше шел допрос, тем увереннее складывалось в сознании Яши убеждение, что зеленые огоньки, почудившиеся ему в ту ночь, не мираж, не сон.

– Нарисуй-ка мне расположение кабины печи, – потребовал следователь. Он пересел рядом с Яшей и внимательно следил за движением его руки. Затем он очень методично расспросил о порядке выпуска металла, дважды заставил повторить, что включается при этом и что выключается.

– На каком щите находятся зеленые лампочки? – спросил следователь. – На этом? Хорошо. А ты стоял вот здесь?

Он заставил Яшу подняться на ноги. Стол они приняли за печь, один стул за пульт, второй – за щит управления с автоматами.

– Ты должен был смотреть на печь? То есть вот так?

Да, получилось похоже. Следователь отстранил Яшу, встал на его место и стал глядеть на стол-печь. Яша понял: тот убеждается, виден ли стул, представляющий собой «щит».

– Та-а-ак… – внимательный и пристальный взгляд заставил Яшу потупиться.

– Ничего странного, на твой взгляд, в ту ночь не приключилось? – спросил следователь спустя некоторое время.

– Странного? – Яша недоуменно пожал плечами.

– Может быть, присутствие какого-нибудь незнакомого человека?

– Нет, кажется были только свои.

И вдруг Яшу словно кольнуло. Он вспомнил лицо Кашина, его бесцветные, охваченные непонятной и неуместной радостью глаза. Конечно, это не могло иметь отношения к делу, но появление старшего электрика все же оставалось ему не понятным.

– Кашин… – начал он и опять пожал плечами.

– Ну, ну?

– Да нет, это мне уж от страха, наверное, так показалось.

– Что именно?

– Кашин, – набравшись храбрости, закончил свою мысль Яша, – ночью никогда в отделение не приходил. А тут его словно нечистая сила принесла. Он радовался больше всех.

– Радовался, говоришь?

Сосредоточенное лицо следователя даже испугало юношу. В глазах мужчины появился угрожающий блеск.

– Как вел себя Кашин? Расскажи подробней.

В другое время Яша изнемог бы от подобного допроса, но теперь он начал понимать, что вокруг него происходит что-то неладное, что событие имеет какую-то другую сторону. Очень смутно молодой человек уже догадывался, на какую нить наводил его следователь. Впрочем, отпуская Яшу домой, следователь ни словом не подтвердил Яшиной догадки. Яше он велел ждать следующего вызова и ни с кем не делиться своими показаниями.

На другой день Люба, забежавшая к Якимовым после ночной смены, рассказала Яше:

– Ночью пришел к нам в отделение какой-то чудак, торчал на печах до пяти утра, а в пять вызвал Кашина из дома и начал мудрить: то прикажет включить печь, то выключить. Сам смотрит в окно кабины, на щиты оглядывается.

– Кто же это?

Люба пожала плечами.

Спустя два дня Яшу снова вызвали к следователю. Только теперь он не чувствовал себя подсудимым. Юноша верил человеку, с которым разговаривал в прошлый раз. Яша знал: следователь все объяснит, докажет его невиновность, потому что это наш, советский следователь.

– Как живешь, Якимов? – спросил следователь,

– Плохо.

– Что так?

– Без работы, без комбината, какое житье?

– Это правильно! Что ж, завтра можешь выходить на работу. Рад? То-то. Смотри, впредь почаще на сигнальные лампы оглядывайся и… на людей.

– Значит… Кашин?

– Враг. Но не своей рукой он включил рубильник, пока ты боролся со сном. Кто? А вот подумай. Не знаешь? Врага ищи там, где больше людской грязи. Мохов Григорий Григорьевич тебе знаком? То-то и оно. Так иди, Яков Якимов, работай, живи, как жил.

Следователь крепко пожал Яшину руку. Прыгая через несколько ступенек по широкой парадной лестнице, Яша слетел вниз к раздевалке, кое-как накинул на себя пальто, не застегивая его, не надевая кепки, выскочил на улицу к ожидавшей его Любе. Он схватил ее, закружил и, не стесняясь никого на свете, поцеловал в губы, в щеки, в глаза. Потом, глубоко вздохнув, Яша распахнул шире пальто, подставил ветру свою открытую голову и сияющими глазами посмотрел вокруг себя. Вокруг был его мир. Яша любил эту улицу, на которой стоял, любил всю страну свою, любил этот свой мир. Он хотел жить в нем и ради него.

Но сегодня мир был уже немножко не таким, как вчера. Он был не только светлым. Борьба за его будущее шла не только с теми, кто жил по другую сторону рубежа. Борьба шла и внутри, рядом.

Складочка на переносье так и осталась.

Прошла неделя.

Утром Андронов вызвал к себе Якимова. Он встретил юношу насмешливым взглядом, но на его уставшем лице была простая человеческая теплота.

– Пришел, тетеря? – сказал он. – Садись. Время покуда такое, что нужно работать, да оглядываться. Враги орудуют и в тылу, пакостят, где могут… Тоже… комсомолец. Назначаю тебя временно старшим электриком отделения. Ну, ну, глаз не раскрывай. Выскочат, пожалуй. И похудел уже, желтый стал. Переживал, что ли? В кулаке держи себя. Да заходи, о работе будешь докладывать ежедневно.

И кажется Якову, что вертится вокруг него огромное колесо. Мелькают дни, события сменяют одно другое. Несет его вперед бурное, стремительное течение.