![](/files/books/160/oblozhka-knigi-shpion-kotoromu-izmenila-rodina-110016.jpg)
Текст книги "Шпион, которому изменила Родина"
Автор книги: Борис Витман
Жанры:
Военная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)
– И могут быть всякие неожиданности, – добавил доктор.
Еще перед выездом на задание мы узнали о разгроме штаба Сокола и понимали, что это может сорвать весь план общего восстания Ночью раздавались отдельные выстрелы в центральной части города и где-то со стороны Флоридсдорфа, по здесь, на северо-западе, пока было тихо. Утром Эрна решила съездить домой, а я остался с Марко.
Вернулась Эрна к концу дня и рассказала что в го роде свирепствуют эсэсовцы, взбешенные действиями боевых групп Сопротивления. Ее несколько раз останавливали, но выручал пропуск медсестры В штабе группы она никого не застала, по ей все же удалось связаться с Вилли. Он предупредил, что в течение ближайших суток никто из группы не должен находиться у себя дома Надо было переждать эту последнюю волну репрессий. Лютовать нацистам осталось недолго. Части Советской Армии, как и было определено на переговорах с Кезом, упредили фланговый удар армии Дитриха и не подпустили ее к Вене.
Жена и обе дочери доктора делали все, чтобы облегчить муки Марко, вытащить его из тяжелого состояния. Более двух кризисных суток мне пришлось неотлучно пробыть в доме Колесовых, пока Марко не стало немного лучше. Он постепенно начал ровнее дышать, даже чуть улыбался и, как говорится, выплывал из глубокого и тяжелого забытья… Теперь я снова мог включиться в активную работу группы. Оставил Марко на попечении Колесовых и прежде всего поехал к Эрне – выяснить обстановку Город словно вымер. Ни гражданских, ни военных. Где-то на юго-востоке рвались бомбы, слышался рокот самолетов, отдаленный гром орудийных раскатов.
Доехал беспрепятственно Эрна была дома, в убежище не пошла. Она сообщила последние новости и но выи адрес нашего штаба. Сказала, что Вилли ждет меня.
От всей этой стрельбы, от постоянного и многодневного напряжения, со мной приключилось то, чего никогда раньше не бывало – голова стала словно раскалываться на части, я готов был либо отвинтить ее и забросить подальше, либо разбить о ближайшею стенку. Порой казалось, вот вот потеряю сознание… Я крепился как мог, старался ничем не выдать своей слабости, но Эрна быстро обнаружила некоторые странности в моем повелении. Тогда я попросил ее дать мне хоть пару таблеток от головной боли Но не тут-то было.
– Раздевайся! – приказала она.
Не дала мне даже опомниться, расстегнула пуговицы моей рубашки, мигом сняла ее и добавила
– Успокойся, пожалуйста. Никто пока не покушается на твою честь и достоинство. На целомудрие тоже!..
Слова словами, а до пояса я уже был раздет
– Мне просто придется сделать тебе так называемый психологический массаж! – произнесла она. – Ты даже не знаешь, что это такое… И через десять минут с твоей головой все будет в полном порядке. Надеюсь, как медик, я имею на это право?
Я не мог ей ничего ответить, и обувь уже покорно снял сам.
– Распусти, пожалуйста, поясной ремень. А теперь ложись на живот и постарайся расслабиться. И ни о чем не думать!
Легко сказать «Не думай…» Я помню, как однажды пришлось побывать в подобной ситуации. Но там все было еще круче. В начале войны меня вместе с другими ранеными доставили в госпиталь. Молоденькая сестра милосердия сама раздевала меня, а потом мыла, – я весь был обсыпан землей, выброшенной взрывом, и из-за ранения и контузии самостоятельно ни раздеться, ни вымыться не мог. Помню, даже в полуживом состоянии я все равно испытывал отдаленное подобие чувства стыда и даже унижения. А она раздела меня, мыла и почему-то еще плакала. Эти воспоминания прервали легкие прикосновения рук Эрны к спине. Ее пальцы скользили, едва касаясь, по плечам, шее, вдоль позвоночника. Казалось, они источали какую-то особую живительную силу, вызывали то ощущение тепла, даже жжения то приятной прохлады. Я не заметил, когда перестала болеть голова Во воем теле чувствовалась легкость, появились спокойствие и уверенность. Это было похоже на волшебное обновление. Ничего подобного до того я не испытывал. Даже не предполагал, что женские руки могут обладать такой удивительной силой. Потом Эрна предложила мне лечь на спину и стала массировать энергичными силовыми движениями. Когда она наклонялась, наши лица оказывались так близко, что я не решался даже взглянуть ей в глаза… И все-таки мне пришлось заглянуть и произнести одно слово:
– Пощади!..
– Одевайся, – сразу ответила она. – А то мы с тобой наделаем глупостей.
– А почему бы и нет? – уже вконец осмелев, проговорил я.
– Сначала понравься. Я, кажется, немного перестаралась, извини… – В ее голосе было не столько сожаление, сколько нежность.
Как бы там ни было, чего бы ни творилось вокруг, а мы в те дни были очень счастливыми, самыми близкими людьми на свете. Я не представлял себе никого другого в качестве моей будущей супруги, кроме Эрны. И, как вскоре выяснилось, она не видела никого другого на месте своего будущего мужа, кроме меня. Это была настоящая любовь.
Одной из задач нашей группы было выявление и обезвреживание «вервольфа», в переводе с немецкого– оборотней. С ними и их планами мне пришлось познакомиться несколько раньше.
По замыслу нацистов, «вервольф» должен был стать подпольной террористической организацией. Ее цель – реванш за поражение в войне. Предполагалось создать подобие нашему партизанскому движению, только с высокой степенью немецкой организации. Однако из этого ничего не вышло. Настоящая партизанщина – это все-таки чисто русское изобретение, и для его реализации, по-видимому, надо в предках иметь скифов, которые в непрерывном отступлении умудрялись побеждать даже римских легионеров.
Где-то в конце зимы 1944—45 года, выполняя заказ транспортной фирмы, я доставил днем в один из окраинных кабачков несколько ящиков вина.
На складе меня предупредили, что в ящике с голубыми наклейками – дорогое бургундское. Подъезжая к кабачку, я обратил внимание на «Оппель» с эсэсовским номерным знаком. Официант попросил отнести ящики с вином в подсобное помещение. Хозяин же кабачка в это время разговаривал с офицером в форме СС. Я был в комбинезоне грузчика, и когда проходил мимо них с ящиками, они на меня не обратили внимания. В их разговоре я уловил слово «вервольф» и по отрывкам фраз понял, что эсэсовец приехал забронировать зал на вечер для какого-то собрания.
На обратном пути я заехал к Вилли в гараж и рассказал ему об этом. Вилли был знаком с хозяином ка бачка, и вечером мы отправились навестить его Посторонних в кабачок не пускали. Вилли переговорил с хозяином, и нас под видом родственников, усадили за служебный столик, отделенный от зала легкой перегородкой и занавеской.
К восьми часам вечера начали съезжаться гости. Большинство были в штатском, в том числе й уже знакомый мне эсэсовец,
Со своего места мы могли не только все слышать, но и видеть лица участников. Главенствовал здесь рыжеволосый толстяк с глазами навыкате. Собравшиеся много пили, громко разговаривали, провозглашали тосты. Смысл скатанного сводился к одному – «они будут продолжать непримиримую борьбу при любом исходе войны!».
– Рано или поздно идеологические разногласия между сегодняшними союзниками выльются в новую войну. И тогда придет наш день, – говорил рыжий. – А пока беспощадный террор и диверсии – вот основная программа «вервольфа». Надо уже теперь открыто заявить всем трусам и капитулянтам о наших намерениях. И о нашей беспощадности! Мы превратимся в настоящих оборотней и никто не узнает нас, когда мы начнем действовать. Жестоко и решительно! Мы наденем форму наших врагов, примем их обличье и будем мстить и своим, и чужим. Мы вселим страх и ужас. Борьба только начинается!.. – неистовствовал рыжеволосый.
Слова, слова, слова Я всматривался в их лица, старался запомнить наиболее активных. Наспех сделал несколько карандашных набросков наиболее характерных и выразительных лиц – тех, что сами просились на карандаш.
Я сразу понял, что это не были нормальные немцы или австрийцы, а эсэсовская смесь конца войны (Эрзац-сс). Скорее всего это были военные и партийные бонзы, показные и, как всегда, оголтело патриотичные. Они не скрывали своих намерений. Этими наглыми откровениями отели или еще больше запугать напуганных, или подбодрить самих себя Они все еще считали себя властителями душ. К местному населению относились высокомерно и мало заботились о конспирации. Как известно, вся эта вервольфская затея провалилась.
К нам подсел хозяин. Он тоже все слышал и произнес немецкую пословицу, очень близкую по смыслу русской:
– «Нашему теляти да волка бы сожрати».
Хозяин подозвал официанта и сказал, чтобы тот принес бутылку вина из ящика с голубыми наклепками.
– Хочу угостить вас настоящим вином. Две бутылки тому, кто отгадает марку вина!
Я вспомнил про ящик, доставленный мною сюда сегодня днем.
– Это бургундское, – сразу сказал я, чтобы не тянуть.
– Вы выиграли. – Хозяин был несколько обескуражен. – Но каким образом вы угадали? Ведь об этом никто не знал, кроме меня?..
Прежде чем завершить повествование о венских событиях, следует вернуться немного назад.
Что же происходило в штабе округа 9 апреля 1945 года? В результате доноса нациста Ганслика туда ворвалась группа эсэсовцев во главе с майором Нойманом. Для рассказа об этих событиях воспользуемся подлинными свидетельствами очевидцев, приведенными в ранее упомянутой книге австрийского историка Ф. Фогля.
Свидетельство сотрудницы штабной канцелярии, дежурной по штабу Маргариты Нетч
…– Утром, 6 апреля, в дверях появился майор Пойман, начальник штаба крепости, в сопровождении нескольких офицеров и солдат СС.
Он спросил:
– Где майор Сокол?
Обер-лейтенант Рашке ответил, что Сокол у себя дома. у него приступ печени.
Тогда майор Пойман выхватил пистолет и заорал:
– Руки вверх!
Эсэсовцы тут же обезоружили обер-лейтенанта Рашке и гауптмана Гута, который спал в соседнем кабинете. Их отправили в комендатуру. Мне приказали оставаться возле телефона и ничего не говорить о происшедшем, а если позвонит Сокол, то передать, чтобы он явился в штаб. Когда Сокол действительно позвонил, я сделала вид, что звонит не он, и сказала, что обер-лейтенант Рашке с майором Нойманом находятся в комендатуре и, вероятно, сюда не вернутся.
После передачи дежурства фройляйн Рорер я находилась под стражей в кабинете Сокола. 8 апреля, в первом часу ночи, меня вызвали на допрос. Его вел сотрудник СД:
На вопрос, где Сокол, я ответила, что не знаю. Тогда с меня сорвали пальто и надели наручники.
– Скажешь ты, наконец, где эта свинья прячется! – орал гестаповец.
Не добившись от меня удовлетворительного ответа ни на один вопрос, они стали угрожать расстрелом и били. Моего отца, полковника Нетч, тоже арестовали.
Свидетельство Шарлотты Рорер, секретаря майора Сокола
…– Как только я приняла дежурство у фройляйн Нетч мне приказали, если позвонит майор Сокол, сказать, чтобы он явился в штаб.
Когда он позвонил, я сумела предупредить его. Мне также удалось незаметно уничтожить кое-какие подозрительные бумаги в ящике моего стола. Затем меня, так же как и фройляйн Нетч и других задержанных, посадили под арест. На допрос вызвали 8 апреля, примерно в два часа ночи. Угрожали пытками. Спрашивали об отношениях с майором Соколом. Я сказала, что отношения были служебными и не затрагивали политики Следующий вопрос касался многочисленных посещений штаба гражданскими лицами Я объяснила это их принадлежностью к фольксштурму. Еще перед допросом я узнала, что мой жених гауптман Гут приговорен к смертной казни. Перед тем как меня отпустили, я обратилась с просьбой к майору Нойману разрешить мне увидеться с моим женихом. На это он ответил: «Сегодня на Флоридсдорфской площади изменник будет вздернут, вот тогда и повидаешься с ним».
Свидетельство лейтенанта Герберта Носсека, офицера штаба
…– По заданию майора Сокола я должен был склонить на нашу сторону начальника радиостанции штаба обороны лейтенанта Венигера, чтобы обеспечить радиосвязь с русским командованием. Венигера я знал еще с детских лег. Но это была довольно опасная затея. Радиопеленгаторы установленные в Эйхграбене и Клостернойбурге, контролировали все пространство. Все же нам это удалось, и связь с советским командованием была установлена В четверг, 5 апреля, рано утром, мне передали приказ Сокола возглавить отряд из десяти человек и быть готовым к захвату виллы гауляйтера Вены – Шираха. Его самого мы должны были арестовать. Но в 12 часов получили отбой. Стало известно, что Ширах в 11 часов бежал из Вены в направлении Амштеттена.
В 23 часа нас созвал Сокол и сообщил, что с 24 часов вступает в действие Программа 1 (план восстания).
С крыши здания штаба мы увидели в ночном небе условные сигнальные ракеты русских и поняли, что все идет по плану
Утром следующего дня я отправился на запасную квартиру Сокола в Шпедгассе, чтобы получить дальнейшие указания. Здесь меня дожидался адъютант Сокола Ничше. Он сообщил новый адрес на Везендорферштрассе. Там я получил карту с нанесенной на ней военной обстановкой. Все это я должен был переправить в штаб маршала Толбухина в Лаабе.
Вскоре мне стало известно, что штаб округа в Вене захвачен эсэсовцами… Но Сокола им схватить не удалось. Он в это время находился на одной из запасных квартир. Дальнейшие распоряжения от него поступали через его шофера Райфа.
Незадолго перед этими событиями я встретился в казино с майором Нойманом. Он был в хорошем настроении, похлопал меня по плечу и сказал:
– Вы венцы-все плуты. Вы боретесь против нас и сотрудничаете с русскими. Но хотите вы этого или нет, Вена будет обороняться так же долго, как Будапешт, или же по моему приказу она будет превращена в развалины…
К счастью, этим намерениям не суждено было осуществиться благодаря стремительным действиям советских армий и самоотверженной борьбе австрийских патриотов-антифашистов.
Суд над майором Бидерманом, гауптманом Гутом и обер-лейтенантом Рашке состоялся 6 апреля в помещении военной комендатуры на Университетштрассе. Нацистский суд приговорил Бидермана к смертной казни. Показания против него давали лейтенант Ганслик и ефрейтор Павек.
Первоначально гауптман Гут и обер-лейтенант Рашке допрашивались как свидетели, но затем, по указанию генерала Дитриха, они были взяты под стражу и отправлены в гестаповскую тюрьму на Морцинплатц.
8 апреля полицейский суд также приговорил их к смертной казни. Все трое обвинялись в подготовке сдачи Вены без боя, в срыве оборонных мероприятий и способствовании контактам с представителями Красной Армии.
В тот же день патриоты-антифашисты Карл Бидерман, Альфред Гут и Рудольф Рашке были повешены. Но расправиться с Соколом и Кезом, а также разгромить гражданские отряды Сопротивления эсэсовцам так и не удалось. Группа саперов, руководимая Соколом, предотвратила взрыв единственного уцелевшего моста через Дунай и удерживала его до подхода передовой части Советской Армии. При этом практически вся группа была уничтожена…
Казнь майора Бидермана, гауптмана Гута и обер-лейтенанта Рашке
Сообщение народного ополченца Фердинанда Г.
Г. находился в воскресенье, 8 апреля 1945 года в служебном патрулировании во Флоридсдорфе (окраинный район Вены. – Б. В.). В 15.15 он увидел много подъехавших грузовиков с эсэсовцами и около тридцати полицейских, занявших посты у дома зодчего Ф. Диэтля на Флоридедорфской площади. Лейтенант СС отдал приказ об удалении с площади гражданских лиц. После установки оцепления подъехал большой автобус и остановился у дома № 5. По приказу лейтенанта эсэсовец принес из автобуса небольшую лестницу и веревку. Он приставил лестницу к столбу у автобусной остановки, поднялся по ней и закрепил на столбе конец веревки. То же самое он сделал на двух других столбах. Затем он подозвал двух эсэсовских солдат (иностранцев) и крикнул:
– Выходи!
Дверь автобуса открылась, и появился офицер лет шестидесяти, без погон, со связанными руками. На груди щиток с надписью: «Я сотрудничал с большевиками». Двое эсэсовцев отконвоировали офицера к столбу.
Лейтенант крикнул:
– Поднять!
Офицера приподняли, лейтенант накинул петлю на шею и по команде оба подручных стали тянуть жертву вниз. Это длилось недолго, пока у повешенного не высунулся язык.
Второй приговоренный офицер, прежде чем быть повешенным, крикнул:
– С Богом и Австрией!
Это привело лейтенанта в бешенство. Приговоренный выскользнул из петли и упал на спину. Лейтенант спрыгнул с лестницы и наступил офицеру на горло. Двое эсэсовцев связали ему ноги, а лейтенант ударил его штык-кинжалом в лоб. После чего офицера повесили. Так же повесили и третьего офицера. Лейтенант собрал своих людей и, посмеиваясь, сказал:
– Дело сделано.
На вопрос собравшихся жителей, кого повесили, лейтенант отвечал:
– Это не венцы и не австрийцы, это предатели…
Жители, присутствовавшие при казни, выкрикивали эсэсовцам:
– Для вас тоже найдется место и веревка!
Проведенные нацистами аресты и казни хотя и нарушили действия отдельных боевых групп и помешали полному осуществлению всего задуманного, но основные операции по срыву планов гитлеровцев и сохранению Вены были выполнены. Действия движения Сопротивления оказали существенную помощь Советской Армии. Они практически полностью парализовали обороноспособность венского гарнизона и ограничили маневр нацистских спецслужб и частей СС.
В городе уже несколько дней не работали магазины. Часть из них, так же как и многие склады, были разграблены. Инициаторами грабежей преимущественно выступали иностранные рабочие. Они раньше других оказались в бедственном положении: ни крыши над головой, ни продовольственных карточек, ни очага, где можно было бы хоть что-то приготовить…
Моя новая квартирная хозяйка фрау Ольрог, у которой я был на полном пансионе, горестно разводила руками. В доме, кроме небольшого запаса картошки и крупы, ничего не осталось. И все же хозяйка умудрялась целую неделю кормить меня обедами, каждый день меняя меню. Она даже обижалась, если я опаздывал к обеду в эти дни.
Милая старенькая фрау Паула Ольрог, она была истинной венкой, доброй, аккуратной, умеющей вкусно готовить.
С Эрной наши отношения были достаточно определенными. Мы решили стать мужем и женой, как только выяснится мое положение. Она была согласна отправиться вместе со мной туда, куда меня пошлют… Или ждать меня – столько, сколько потребуется… Но ни мне, ни тем более ей и в голову не приходило, куда у нас могут заслать… А уж тех, кто умеет любить и жертвовать собой – и подавно. И сколько лет у нас надо ждать…
Уже гремели завершающие бои. Сузилась до предела, вытянутая ранее на тысячи километров, главная линия фронта – сузилась и превратилась в кольцо вокруг Берлина. Еще немного, и кольцо стянется в петлю вокруг того места, откуда началась эта война, – петлю вокруг Рейхстага и Рейхсканцелярии.
Передовые части Советской Армии очищали район за районом Вены от разрозненных групп эсэсовцев. Первая колонна танков и бронетранспортеров добралась и до нашего района. С балконов и из окон домов свешивались белые полотнища капитуляции и красно-белые флаги независимой Австрийской Республики. Жители сперва нерешительно, потом посмелее стали выходить на улицу, приветствовали танкистов.
Машины остановились. Из первого танка вылез чумазый командир в промасленном комбинезоне. Он знал несколько немецких слов. Его окружила толпа. Завязалась беседа. Я еле сдержал себя, чтобы не подойти к нему, обнять, заговорить по-русски. Но война еще не окончилась, а для меня вдвойне – ведь я все еще оставался Вальдемаром Витвером.
Вслед за первыми частями Советской Армии начали подтягиваться обозы. Недалеко от нашего дома появилась походная кухня. Ее обступили дети. От ароматного запаха русской каши просто «кружилась» голова Расторопный повар не чурался добровольными помощниками. Ребята подтаскивали хворост. Несколько женщин принесли из дома стулья, уселись вокруг большого таза и старательно чистили картошку. Детвора уже получила по первому куску хлеба. Отношения налаживались…
Вскоре после того как Вена была очищена от остатков гитлеровцев, сюда прибыл маршал Толбухин, и состоялась сто встреча с руководителем движения Сопротивления Карлом Сцоколлем (Соколом).
14. «УРА! НАШИ!»
Заканчивалась моя деятельность в группе «Веринг». Тяжело было расставаться с Веной, но еще тяжелее – покидать верных товарищей, близких друзей. Они уговаривали меня остаться хотя бы еще на год, предлагали должность референта в только что сформированном правительстве республики, брались уладить этот вопрос с советским командованием. Однако желание вернуться домой было неодолимо. Я отказался от всех предложений. Для моей страны война еще не окончилась. А значит, и для меня.
В те дни я был занят составлением отчета об участии в движении Сопротивления, но успел только собрать некоторые документы…
Поздно вечером, 19 апреля, в дом, где я теперь жил, явились двое советских военнослужащих и предложили ехать имеете с ними. Куда и зачем, не сказали. Внизу уже ждала машина. Примерно через час мы прибыли в Бадей, небольшой городок юго-западнее Вены. Здесь размещался штаб Толбухина. Меня поместили в просторную комнату на втором этаже богатого особняка со множеством лепных украшений. Снаружи здание охранялось автоматчиками. Сюда же доставили майора Сокола. Мне сказали, что в ближайшие дни нас, вероятно, отправят самолетом в Москву. Пока с нами никто не разговаривал, мы могли общаться между собой и нас неплохо кормили.
Так прошло четыре дня. О нас словно забыли. Я получил возможность ближе познакомиться с Соколом. Прежде я его видел всего один раз, когда вместе с Вилли присутствовал на совещании руководителей групп. Сокол был человеком невозмутимым и даже, как мне показалось, на редкость спокойным. Его карие глаза искрились еле заметной насмешкой и не задавали вопросов (а ведь как-никак это были «НАШИ» игры, и «НАШИ» фортеля могли бы вызывать недоумение у Сокола). Его мягкий голос будто призывал к выдержке и терпению. В сочетании с невысоким ростом, весь его облик как-то не вязался с той ролью легендарного руководителя всего движения Сопротивления Австрии, которую он так долго и результативно выполнял. Он оказался общительным, эрудированным и добрым собеседником. Интересовался Москвой, русским языком. Старался с моей помощью увеличить небольшой запас известных ему русских слов, фраз и, нужно сказать, быстро достигал в этом направлении определенных успехов. Время шло для нас незаметно.
В один из дней нашего не совсем понятного заточения я увидел небольшую заметку во фронтовой многотиражке (возможно, это был «Боевой листок», отпечатанный типографским способом). Газетку кто-то случайно обронил в ломе, а может быть, мне ее подбросили… В ней сообщалось, что успешное проведение всей Венской операции стало возможным благодаря действиям СМЕРШа и отряда Дунайской флотилии. В результате– наряду со всеми прочими успехами, удалось сохранить от разрушения город Вену… и т. д., и т. п…. Там же сообщалось о представлении к правительственным наградам широкого круга участников операции. Но ни словом не упоминалось в ней ни о Соколе, ни о роли австрийского движения Сопротивления Эта заметка вызвала у меня чувство жгучего стыда за соотечественников. Я не знал, как сказать об этом Соколу. Решил отложить этот неприятный разговор, по крайней мере, до следующего дня и обдумать все подробно. Кое о чем я уже начал догадываться.
А к вечеру за мной пришли. И как ни в чем не бывало сержант повел меня в соседнее здание. Там, в просторном, ярко освещенном кабинете, я предстал пред очи щеголеватого майора, одетого в новенькие, с иголочки, китель и бриджи – при золотых погонах! Он держал в зубах сигарету «Джонни», небрежно перебрасывал ее из одного угла рта в другой, подражая блатным манерам. Он остановил на мне профессионально-испытующий взгляд и обратился к девице с погонами лейтенанта. Ее гимнастерка, туго перехваченная ремнем, подчеркивала отменную пышность ее форм.
– Спроси-ка у этого …уева фон-барона! Знает ли он, с кем имеет дело? – Начало было многообещающим.
(В моих немецких документах, в целях конспирации, я действительно значился как фон Витвер.)
Переводчица, видимо, привыкшая к лексическим изыскам не моргнув, перевела вопрос и довольно точно Я поблагодарил ее и ответил по-немецки, что ее помощь нам не потребуется, поскольку я русский язык знаю не хуже…уева майора.
– Что он там хрюкает на своем свинячем языке?
Со мной так даже в гестапо не разговаривали, и я ответил ему:
– Судя по мундиру, я имею дело с советским офицером; что же касается «свинячего», то это язык Маркса и Энгельса, – мне захотелось уязвить майора. – Этим «свинячим» языком в совершенстве владел Владимир Ильич Ленин!
Майор сначала чуть не поперхнулся, а в следующее мгновение обрушил на меня ноток похабщины – это у него, по всей вероятности, был такой прием в следственной работе. И все это по прежнему в присутствии женщины: «Боже, как я, оказывается, отвык от всего родного» – и за какие-то два с лишним года!
Он добивался от меня – «всего ничего» – отказа от того, что было в моем письменном отчете; рвал у меня на глазах документы, подтверждения, справки и сами листы отчета; еще я должен был наскоро признаться в сотрудничестве с парой иностранных разведок, и не каких-нибудь заурядных, а самых знаменитых; требовал полного признания в добровольной сдаче в плен – якобы в добром здравии и при оружии, – а это, как раз именовалось, по приказу Верховного, «изменой Родине!», и еще надо было письменно отречься уж совсем не известно от чего. Вот и все.
Несколько раз майор хватался за кобуру, грозил пристрелить тут же – но вскоре убедился, что этот прием на меня не действует… В конце концов он мне окончательно надоел.
– Отказываюсь отвечать на ваши вопросы, – сказал я. – И вообще разговаривать с вами больше не буду – Я потребовал у смершевца встречи с представителем фронтовой разведки.
Как и следовало ожидать, моя строптивость не осталась без последствий – он тут же отправил меня в подвал, именуемый карцером. Где только они находят такие занюханные и загаженные трущобы – талант особый!.. Тусклый электрический свет едва проникал снаружи через крохотное оконце у потолка На полу спали несколько человек. Под ногами хлюпала грязь. Поверхность стен была влажной и липкой. В подвале раньше хранился уголь. Когда рассвело, можно было разглядеть на каменной стене следы пуль и бурые пятна крови Видно, здесь же расстреливали… Я опустился на корточки, не решался лечь вместе с другими в липкую жижу Горькая, ядовитая обида поразила меня, и ненависть– ненависть к недоумкам вытеснила все другие ощущения. «За что?.. После всего, что было позади!..» За все годы со мной ни разу такого не случалось; я почувствовал себя совсем маленьким – меня душили слезы…
Всю ночь я не сомкнул глаз, еще надеялся, что произошла какая то нелепая ошибка и вот-вот все выяснится, и майор будет юлить и извиняться – просить прощения!.. Но перед рассветом весь жизненный опыт, а главное, интуиция забарабанили изнутри, стучали в висках и кричали: «Ду-у-урак! Идио-о-от!.. Вот и приехали!.. Ты до-о ома!. Ура, кретин!.. Это НАШИ!!». И там же вспомнилась паршивая газетенка: так вот, оказывается, в чем дело?! А я ни слова не сказал Соколу… Теперь уже проклинал себя и почти не сомневался в правильности своей догадки: негодяи из ведомства Абакумова [16]16
Начальник СМЕРШа После смерти Сталина приговорен к высшей мере наказания и расстрелян.
[Закрыть]приписали себе заслуги в успешном осуществлении Венской операции. А действительных ее участников, австрийских борцов Сопротивления, решили устранить… Я-то и подавно торчу в числе самых ненужных свидетелей (если бы еще пошел на сговор, то-сё…). Меня-то они уничтожат первым
Догадка моя стала еще реальней, когда выяснилось, что в подвале вместе со мной были люди (преимущественно советские военнослужащие), приговоренные военным трибуналом к расстрелу. В основном – за мародерство, Теперь они ожидали приведения приговора в исполнение или помилования.
И снова жизнь моя повисла на волоске Еще несколько раз меня вызывал майор и демонстративно рвал и бросал в мусорную корзину документы о действиях боевых групп движения Сопротивления.
– Все это ложь! – орал он. – Никакого движение Сопротивления не было, и твоего участия в нем тоже. Ты добровольно сдался в плен, и тебя следует расстрелять! Изменник Родины!
«ИЗМЕННИК РОДИНЫ!..» – так кто кому изменил?.. Для меня это означаю, что «не я изменил…», а «Родина изменила мне». Майор, сам того не ведая, кажется, был близок к истине. Я ответил ему, что в пле.і сдаваты я не помышлял, что меня взяли раненого, как и многих других.
– А почему ты не вцепился зубами в руку фашиста, который поднимал тебя?
– Чтобы быть застреленным? – спросил я.
– Да! Су-ука!.. Чтобы быть застреленным за Родину! – кричал следователь.
Я помню, как в харьковском котле один такой герой у меня на глазах оторвал звезду с рукава своей гимнастерки (знак политработника) и землей лихорадочно затирал оставшийся на материале след. А когда оказалось, что след все же проглядывает, приказал бойцу, который находился с ним рядом и наблюдал всю эту картину, поменяться с ним гимнастерками. Приказал и добился исполнения этого гнусного приказа. Забыть не могу… Майор ассоциировался у меня с этим проходимцем.
Я не удержался и брякнул:
– Хотел бы посмотреть, как в той ситуации укусил бы фашиста ты…
Что было дальше, рассказывать бессмысленно, да и унизительно. Или он отродясь был бешеный, или взбесился вконец.
А вообще-то следователю СМЕРШа нужно было найти, подобрать, обнаружить изменника! «Подонок, ничтожество, тип без стыда и совести» – вот этот образ он и создавал. Ему нужно было, чтобы всю его бездарную фантазию я бы ежечасно подтверждал своей подписью. И наверное, чтобы я еще восхищался его следовательским гением. Я уже начинал понимать, что он не остановится в достижении своей цели ни перед чем. Все худшее, что могло прийти ему в голову, он тут же приписывал мне и радовался, что вся эта муть и гадость влетела ему в башку. Я стал догадываться: он – мой истязатель и уродыватель – не только не одинок, но представляет целую когорту исторических выродков. Надо было искать ответы на вопрос: откуда такие могли вылупиться?! Но для этого следовало, как минимум, выжить. А здесь это было труднее, чем в харьковском котле и в эссенской бомбежке.
Оказалось, просто выжить на этой войне – остаться в живых! – и есть самое тяжкое преступление. В СМЕРШе решили, что «такое, просто так, не бывает; если бывает, то вот тут как раз и надо искать преступную подоплеку». Лучше бы они откровенно заявили: «Не вызывает подозрений и освобожден от ответственности только убитый!.. Но и тут еще надо проверить».