Текст книги "Призвание"
Автор книги: Борис Изюмский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
– В поход, в поход! – воскликнула Серафима Михайловна, делая вид, что не замечает, как смущенно зарделась Анна Васильевна от ее ласки.
Девушка спрятала в книгу письмо, поправила стопку ученических тетрадей на столе и, надев пальто, подошла к зеркалу. Бокова в ожидании ее остановилась у стола.
На всех вещах в этой светелке, как тотчас же назвала ее про себя Серафима Михайловна, лежал тот отпечаток девичьих рук, что сразу бросается в глаза, придает комнате свою особую прелесть.
Над столом в рамке репродукция картины Шишкина «Апрель»: стая грачей взвилась над по-весеннему оголенными деревьями, проступили лужицы подтаявшего льда на реке, и лодка на берегу, накренившись, привалилась к прибрежным безлистым кустам.
Возле стола, на этажерке – ровные ряды книг, пожалуй, их было больше всего в комнате.
Серафима Михайловна осторожно отодвинула узкую высокую вазу на столе с лиловыми слегка присушенными цветами «Сентябринами», как называли их в этих краях, и взяла в руки вышитую дорожку.
– Новая? – спросила она, с интересом разглядывая рисунок, сделанный художественной гладью.
Через несколько минут они вышли на улицу.
– Претите, что заставили вас ждать, – извинилась Анна Васильевна, когда они подошли к Бокову и Кремлеву.
– Пора им привыкать – густым голосом заявила Серафима Михайловна. – Рыцари, за нами! – скомандовала она и, продев руку под локоть Анны Васильевны, ласково привлекла девушку к себе: – Литераторша вы моя!
Они шли впереди мужчин, и Серафима Михайловна громко рассказывала:
– Я вашего Балашова встретила у школы, остановила: «До меня дошли слухи, Борис, что вы неважно учитесь… – дурная слава». Так, поверите ли, – оскорбился: «Это мой вчерашний день, – говорит. – Сведения, поступившие к вам, задержаны доставкой».
Они рассмеялись: Серафима Михайловна – баском, Анна Васильевна – звонко. Уж очень все это походило на Балашова, и они сейчас так ясно представили его, словно увидели перед собой.
– За Бориса сейчас и комсомольцы и мы все основательно взялись, – сказала Рудина. – Между прочим, он мои задания по литературе выполняет так, что любо слушать и читать.
– Вы представляете, Анечка, – воскликнула старая учительница, делая такие крупные шаги, что Анна Васильевна едва поспевала за ней, – читала я своим мальчишкам «Слово о полку Игореве»:
Ибо стали брат брату
«Это мое! А то – тоже мое» – говорить
И стали про малое молвить князья:
«Это великое!»…
Поднимается Петр Рубцов, есть у меня такой су-у-рьезный юнец, и вывод делает:
– Сплочения не было, вот и силы не было!
Серафима Михайловна с гордостью посмотрела на Анну Васильевну, призывая ее в свидетели исключительной развитости своих детей.
– Я поручила, Серафима Михайловна, Виктору Долгополову провести у вас в классе беседу: «Что значит быть пионером?» – ведь скоро у вас все они станут пионерами.
– Скоро, скоро! А вы, Анечка, когда проводите сбор в шестом «А»? Хочу прийти с Плотниковым – пусть посмотрит, послушает, уж больно тема для него подходящая: «Терпение и труд – все перетрут». В самую точку!
– Послезавтра. Приходите!
Они вышли на неширокую улицу. Коридор из деревьев упирался в темносинюю пропасть неба.
– Жаль мне будет расставаться со своими пострелятами, – призналась Серафима Михайловна. – Никак привыкнуть к таким разлукам не могу, как доведу до пятого класса, так жаль отдавать их. Да, кажется, в первом классе, что я получу в следующем году, будут и девочки, и мальчики…
– А я своим девятиклассникам предложила: прочитайте «Грозу» Островского и подумайте – кто виноват в гибели Катерины? – посмотрела на Серафиму Михайловну увлеченно загоревшимися глазами Анна Васильевна, – какие споры поднялись, какие споры! Вы знаете, как они любят изрекать философские истины, и все таким «высоким штилем». «Дикой – носитель грубой самодурствующей силы!»… А в общем-то мнения разделились: Рамков говорит: «Борис виноват!», Балашов: «Я считаю – Кабанова и ее милый сыночек», «Нет, – кричит Сема, – религиозные суеверия Катерины». И только наш классный мудрец Витя Долгополов застенчиво изрек: «Я думаю, Катерину погубил уклад тогдашней жизни».
* * *
…Слушателей собралось в Доме учителя много, лекция о международном положении была интересной, но лектор – высокий мужчина с быстрыми движениями рук – несколько позировал, «играл», и это не понравилось Сергею Ивановичу.
Каждый раз, когда лектор театрально замирал, готовя эффектную фразу, многозначительно приподнимал указательный палец правой руки, Кремлеву становилось неловко, он морщился, словно от боли. «Хороший лектор, – досадуя, думал он, – и не понимает, что сила в естественности. Попробовал бы говорить так перед учениками!»
Не понравилась Сергею Ивановичу и склонность докладчика к многозначительным недомолвкам.
После лекции Сергей Иванович попросил своих товарищей подождать его несколько минут у выхода, а сам прошел в кабинет заведующего Дома учителя, где лектор в это время надевал пальто. Больше никого в кабинете не было.
Сколько раз внушал себе Кремлев, что не станет вмешиваться «не в свои дела», но всякий раз нарушал обет, потому что каждое дело считал своим, не мог равнодушно проходить там, где чувствовал, что в состоянии помочь.
Вот и сейчас он подошел к лектору.
– Не посчитайте это за проявление нескромности, – просто сказал он, – но мне хотелось бы дать отзыв рядового слушателя…
– Пожалуйста, – с любезной улыбкой повернулся к нему лектор, готовясь услышать привычные для него похвалы.
Сергей Иванович высказал то, что он думал о лекции.
– Может быть, из ложной деликатности вам об этом до сих пор никто не говорил, и это вводило вас в заблуждение.
Лектор стал серьезным. Ему неприятно было услышать такую критику, но чутье опытного человека подсказывало ему, что она – не от желания поучать, а от честного стремления помочь.
– Спасибо, – искренне сказал он, – я подумаю над вашими замечаниями.
Сергей Иванович нашел своих товарищей на улице.
– Теперь вы меня извините, что я заставил вас ждать, дела, и здесь дела, – шутливо сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на Анну Васильевну..
– Догадались мы уже, какие у вас дела, – засмеялась Серафима Михайловна. – Небось, отчитали? И поделом! Хорош, но нуждается в методических советах…
В разговор вмешался муж Серафимы Михайловны.
– Бывает так; и неплохо играет артист, но чувствуешь – он внутренне любуется собой, и невольно появляется неприязнь к нему… Не можешь забыть ни на минуту, что он играет. Или журналист… написал статью… и остроумно, и стилем хорошим, но сквозь строки пробивается самолюбование: «вы поняли, какой я умный… а этот, этот оборотец каков!» И читать не хочется!
– Верно! Так и в нашей профессии, – подхватил Кремлев. – Иной учитель как будто все делает правильно, а тошнит от его действий, потому что он видит не школу, а себя в школе, и все озирается: заметили? Оценили как следует его благородство, дальновидность, самоотверженность?
ГЛАВА XV
Электрические часы у почты показывали без четверти шесть, когда Кремлев, выйдя из трамвая, встретился с Вадимом Николаевичем. Корсунов обрадовался.
– Хорошо, что я тебя увидел. Пойдем ко мне, покажу радиоприемник новой марки…
Кремлев, сожалея, развел руками.
– Не могу… У меня в шесть часов исторический кружок.
– Подождут полчаса… Ничего не произойдет.
– Нет, нельзя, я приду к тебе завтра.
Он пожал руку Вадиму Николаевичу и пошел широким шагом к школе. Как будто ничего особенного и не сказал Вадим Николаевич, а в этом его «подождут» был весь он.
«Если к детям относиться с большим человеческим уважением, – думал Кремлев, – они ответят тем же».
Поднимаясь по лестнице школы, он прикидывал, с чего сегодня следует начать? Наверно, с организационных дел… Затем Костя Рамков сделает политинформацию, Сема Янович покажет аллоскопную ленту «Жизнь Радищева» и прочитает документы о Радищеве. Сергей Иванович помог Яновичу разыскать их в городской центральной – библиотеке. В конце занятия проведем викторину «Кто, где, когда?» Победителю Сергей Иванович решил подарить книгу академика Грекова с надписью: «От исторического кружка».
Интересно, сколько человек прийдет на занятие? Оно было третьим по счету. На первое явилось одиннадцать, на второе – семнадцать… Даже Борис Балашов пришел, – вероятно, чтобы разведать – стоящее ли дело?
Сергей Иванович поднялся до площадки второго этажа, мельком взглянул в окно. Внизу черную крышу невысокого дома устилали опавшие листья. Вот и осень глубокая…
Школьный сторож Фома Никитич, сидя на табуретке, недалеко от вешалки, одобрительно смотрел вслед Кремлеву.
«Самостоятельный», – с уважением подумал старик, вкладывая в это понятие свой особый смысл.
Фома Никитич был в некотором роде достопримечательностью школы, частью ее истории.
Раненный в русско-японскую войну, он, после госпиталя, поступил в маленькую частную гимназию, что была на месте нынешней школы. На его глазах, уже в советское время, школу расширили, и он точно помнил, в каком году какой корпус вырос.
Во время Великой Отечественной войны Фома Никитич оказал немалую помощь Волину, оставленному в городе обкомом партии для партизанской борьбы с оккупантами. Фома Никитич прятал оружие, был верным, надежным человеком. Его наградили медалью «За победу над Германией», и в первый день учебы, на октябрьские и майские праздники, он с гордостью прикалывал эту медаль рядом с георгиевским крестом.
Фома Никитич неизменно стоял «на вахте» в вестибюле у часов, давал звонки, а в свободное от службы время столярничал, – делал школьную мебель.
Трудно было бы представить себе восемнадцатую мужскую школу без Фомы Никитича. Его помнило несколько поколений, закончивших эту десятилетку, и если старые друзья-одноклассники встречались где-нибудь после долгой разлуки, один обязательно спрашивал у другого:
– Фома Никитич-то жив?
И тот, кого спрашивали, с радостью отвечал, подражая Фоме Никитичу:
– Еще ба!
И они весело хохотали, вспоминая, как не раз пытались провести Фому Никитича, отвлечь его внимание, улизнуть из школы и как всегда терпели неудачу – он разгадывал все их плутни.
…Сергей Иванович пересек зал. В пионерской комнате репетировал струнный оркестр. За дверью учительской – там заседал родительский комитет – слышался голос Ксении Петровны Богатырьковой:
– Нас двадцать семь человек, да актив… представляете, какая мы сила, если все придем на помощь учителям?
В приоткрытую дверь географического кабинета Кремлев увидел Серафиму Михайловну. Она с малышами мастерила карту. Склонившись над огромным полотном, расстеленным на столах, Бокова командовала:
– Толя – ножницы! Вот здесь мы изобразим новую железную дорогу. У кого фотография Сталинграда?
Войдя в исторический кабинет, Кремлев был приятно поражен: «Ого, да здесь человек двадцать пять!»
В задних рядах сидел Балашов. «Понравилось, дружок, – подумал Сергей Иванович. – Надо будет поручить тебе один из докладов».
Подойдя к столу, Кремлев взглянул на ручные часы.
– Восемнадцать ноль-ноль, – сказал он спокойно. – Начнем нашу работу.
Костя Рамков, быстро наклонившись к Долгополову, шепнул: «Военная точность».
Сергей Иванович достал из полевой сумки общую тетрадь, передал ее Рамкову.
– Здесь прошу отмечать, чем мы занимались. Поручите художнику красиво написать в начале тетради: страница почета.На нее по решению большинства мы будем заносить имена самых лучших и активных историков кружка…
– Сергей Иванович, – принимая тетрадь, сказал Костя, – я думаю, страницу почета надо покрасивее нарисовать: знамена, кругом лента…
– Конечно! Да вот еще что, – обратился Кремлев ко всем, – вы знаете ученого нашего города, профессора Сабурова? Как вы считаете, не следует ли избрать его почетным председателем нашего кружка и поручить трем кружковцам попросить профессора прийти к нам? Он недавно возвратился из очень интересной археологической экспедиции.
Руку поднял Костя Рамков, встал, энергично убрал со лба прядь волос.
– Предлагаю выбрать делегацию из пяти человек.
– Не многовато ли? – усомнился Сергей Иванович.
– Пять! Пять! – раздалось несколько голосов.
Главой делегации избрали Бориса Балашова.
– Он найдет там, что сказать профессору.
– Дипломат… – иронически заметил Костя.
Борис Балашов снисходительно улыбался, но чувствовалось, что ему приятно было это поручение.
– Нам надо, товарищи историки, выработать устав кружка, – предложил Кремлев. – Но по одному принципиальному вопросу следует договориться сейчас. Я думаю – членом кружка может быть только тот, кто по истории имеет оценку не ниже четверки. А это покажут итоги в конце четверти. Каково ваше мнение?
Кое-кто помялся, пробурчал: «А если способности средние?» – но руку за это предложение подняли все.
– А теперь подумаем о плане работы. Вы, Долгополов, хотите что-то предложить?
– Да, – поднялся Виктор. – Хорошо бы, Сергей Иванович, кино-вечер устроить. Показать фильм «Петр I», выставку в фойе сделать…
– И чтобы консультант от кружка сидел, на вопросы отвечал, – не выдержав, перебил Виктора Костя Рамков.
– Верно! – согласился Долгополов и кротко посмотрел на Костю, словно ждал, не будет ли тот еще говорить, но Костя, сам недовольный тем, что выскочил, нахмурился. – И потом интересно было бы, – продолжал Виктор, – писать историю нашего города.
В это время в коридоре школы директор с недоумением спрашивал у Толи Плотникова:
– Ты почему здесь так поздно?
– У нас кружок «Умелые руки», мы с Серафимой Михайловной карту делаем, – поднял Плотников вверх лицо со свежей глубокой царапиной во всю щеку и вдруг с гордостью сообщил:
– Борис Петрович, у меня двоек нет!
– Вот это молодец! – воскликнул Волин. – Порадовал, право порадовал! Передай маме: директор похвалил, сказал, что ты честный человек. Ясно?
– Ясно, – блаженно улыбаясь, подтвердил Плотников.
– А теперь достигай следующей высоты, чтобы троек не было!
– Трудно! – вздохнул Толя и потупился.
– Не спорю! «И косить тяжело, и копнить тяжело, только спать легко, да не нанимает никто!» Верно? – смеясь одними глазами, спросил директор.
Толя понимающе улыбнулся, воинственно выпятил грудь и убежденно воскликнул:
– Достигну! Вот посмотрите, Борис Петрович, – достигну! – И почему-то добавил: – А я с Леней Богатырьковым и Борей Балашовым дружу, они у нас были дома. Старшие товарищи!
– Добрые друзья! – похвалил Борис Петрович. – Ну, желаю успеха!
«Ишь ты… Старшие товарищи… Умеет сказать! А недавно заявил: „Бояре подстригли Шуйского под монаха“. Резонно. Если можно подстричь под бокс, то почему нельзя под монаха?»
Он пошел дальше и не видел, как Плотников от избытка переполнивших его чувств подскочил а дернул себя за ухо.
* * *
К восьми часам вечера школа погружалась в тишину. Уходил дежурный учитель, сделав последние записи в журнал, группами, оживленно обсуждая что-то, спускались по лестнице запоздавшие ребята. Хлопала внизу дверь. Фома Никитич начинал свой вечерний обход.
После восьми часов он становился, по его собственному выражению, «ночным директором». Ему оставляли «всю секретную часть», – ключи, и он, позванивая ими, раза два в течение ночи делал обходы: не попахивает ли где гарью, нет ли подозрительного шума? Сейчас он проверил, везде ли потушен свет, набросил громыхающий крюк на выходную дверь и ушел в свою комнатку.
Школа отдыхала.
Через два-три часа по домам уснут и ее неугомонные питомцы, и только учителя еще долго будут сидеть за своими рабочими столами, составлять конспекты уроков, проверять тетради.
Фома Никитич, придя в свою комнату, сказал удовлетворенно жене, вешая пиджак на спинку стула:
– Все в порядке… Объявляется перекур с дремотой…
Он снял ботинки, улегся в пестрых, старательно заштопанных носках на высокую, с широкими спинками, кровать, покрытую серым, почти до пола свисающим одеялом.
Протянув сухонькую руку к бра над кроватью, зажег свет, упавший ярким кругом на подушку, и, привалившись к матерчатому коврику на стене, стал читать вслух роман.
В комнате вкусно пахло печеным хлебом, громко постукивали ходики на стене. Фоме Никитичу не читалось: скучно без газет. Понедельник был самым нелюбимым днем его. Фома Никитич считал себя большим знатоком политики, знал названия партий и газет буржуазных стран, хорошо понимал десятки мудреных фамилий, любил делать политические прогнозы, комментировать Лукерье Ивановне международные обзоры, или поддразнивать ее, затевая антирелигиозные диспуты. В таких случаях она сердито говорила:
– Молчи уж лучше, шалаш некрытый. С тобой говорить, что кнутом по воде бить.
Отложив роман, Фома Никитич включил радио и добродушно предложил:
– Танцуй, бабка, што ж музыку даром расходовать! – и, довольный своей шуткой, расхохотался.
– Залился, залился, пустосмех, – начала беззлобно пробирать его Лукерья Ивановна, но Фома Никитич в последние годы стал туговат на ухо, особенно в сырую, как сегодня, погоду, и обращал внимание на воркотню супруги не больше, чем на жужжание мухи. Лукерья же Ивановна, вдоволь отчитав мужа, усмехнулась:
– Благодать: и душу отвела, и человека не обидела…
Пришел в гости завхоз Савелов. Сели пить чай.
Фома Никитич, аппетитно отхлебывая с блюдечка и придерживая его снизу растопыренными пальцами, говорил внушительно:
– Наш-то директор, Борис Петрович, – правильный человек. Школа, как тот смазанный механизм работает.
Он звонко откусил крепкими зубами кусок сахару и, пососав его, солидно продолжал:
– Мне вчерась говорит, наш-то директор, – не думайте, говорит, Фома Никитич, что вы есть винтик небольшой, неважный, – от вас многое зависит…
Он помолчал и значительно подтвердил:
– Еще ба! Стою на ответственном посту.
Фоме Никитичу на мгновенье представилась сияющая от восторга рожица Толи Плотникова, когда тот подбежал недавно к нему: «Фома Никитич, Фома Никитич, я по географии пять получил!» Он его тогда еще похвалил: «Молодец, Плотников, я же говорил, что у тебя голова, как у того министра. А ты кем полагаешь быть, как подрастешь?» – «Первым помощником Сталина!» – ни на секунду не задумываясь ответил Толя. – «Хорошее дело задумал», – одобрил Фома Никитич.
Старик при этом воспоминании улыбнулся и веско повторил, глядя на гостя:
– Свой ответственный пост имею.
– Да вы, Сидор Сидорович, вареньица побольше берите, – пододвинула вазочку Лукерья Ивановна.
– Благодарствуйте, – деликатно покашлял Савелов на тыльную сторону ладони и вытер большим платком широкое с красноватым отливом лицо.
Фома Никитич придвинулся к гостю вплотную, испытующе посверлил его маленькими глазками.
– Как полагаете, Сидор Сидорович, кто воспитал, к примеру, таких, как Гастелло? А?
Савелов посматривал выжидающе, знал, что отвечать в таких случаях не следует.
– А вашего сынка Петра инженером кто сделал? – продолжал допытываться Фома Никитич и после паузы убежденно воскликнул:
– На-аши ж! Учителя! Я считаю, – от их работы все будущее в полной зависимости. Верно? Скажем, вы и я – образования не получили… не дали нам его те буржуи… А теперь, – Фома Никитич приблизил свое лицо почти к самому лицу собеседника, всматривался в него несколько секунд и, откинувшись на спинку стула, закончил – всеобщее образование! Я в газете прочитал: двести тысяч школ у нас в Советской России. Шутка сказать – двести тысяч!
Он разгладил седые свисающие усы.
– Хочу я, Сидор Сидорович, – старик строго посмотрел на жену, предостерегающе свел на переносице седые брови, словно этим давал понять, что здесь уж не потерпит никаких возражений, – хочу письмо написать самому товарищу Швернику Николаю Михайловичу. Напишу: сорок один год в школе работаю… Досконально знаю, как учителя наши трудятся… знаком… и надо, Николай Михайлович, указ такой издать, чтобы учителям звание Героя Труда присваивали. Верно?
– Оно так, – согласился гость, – но только затруднительно определить качество. Скажем, зерно – это понятно: влажность, сорность… Или, к примеру, прокат стали…
– И здесь все ясно! – решительно прервал Фома Никитич, – Серафима Михайловна наша сколько людей достойных воспитала? Это вам качество? Есть у нее и герои, и ученые, – и никакой сорности. Или взять Бориса Петровича… – Фома Никитич опять подошел к излюбленной теме, и Лукерья Ивановна только поспевала подливать мужчинам чай.
* * *
…Закончив занятие с кружком, Кремлев вышел с несколькими ребятами из школы на улицу. Они проводили его до трамвайной остановки, подождали, пока сядет, и дружной ватагой двинулись в противоположную сторону.
– Он мне нравится, – словно продолжая ранее начатый разговор, признался Виктор Долгополов. Виктор не назвал имени Сергея Ивановича, но все поняли, что Долгополов имел в виду его.
– Резкий, – мимоходом, не настаивая особенно на своем мнении, бросил Балашов и начал что-то независимо насвистывать.
– С такими деточками, как мы, не только резким будешь – из себя выйдешь, – возразил Виктор и повернул к Борису свое круглое добродушное лицо. – Но зато Сергей Иванович не заигрывает… и нет у него казенщины. Когда мало – деловой и строгий, и всегда отзывчивый, как отец…
– И слов зря не тратит, а учит, – подтвердил Костя, стремительно перебросил сумку из правой руки в левую, – не то, что француженка – Капитолина, как заведет, как заве-де-ет свою машину: «Тише, тише, сколько раз вам, говорить… Почему вы такие несознательные? Вы уже не маленькие», – тошно слушать! А иногда мед точит, вроде она такая добрая: «Мальчики, перестаньте», – за нее стыдно!
Они были, как всегда, прямолинейно-жестоки в оценке взрослых и не делали никаких скидок.
– Химик вчера опять отличился, – презрительно усмехнулся Балашов.
Он шел несколько впереди товарищей и говорил не оборачиваясь.
– Кол мне поставил не потому, что я не знал, а за фамилию, – не нравится она ему. Мне теперь за химию тошно браться…
Он зевнул с деланным равнодушием.
И тут прорвалось долго сдерживаемое недовольство Корсуновым. Обрадовались возможности, хотя бы между собой, за глаза, отплатить недобрым словом за сухость, придирки, за то, что сторонился их.
– Воображает и любуется собой! «Я – свирепый», а толку-то от этой свирепости, – осуждающе воскликнул Рамков и даже побледнел от возбуждения. – И Борис Петрович строг, а у него не обидно двойку получить. После этого его даже еще больше уважаешь, а самому стыдно…
– Но химик хорошо знает свой предмет, – стараясь быть беспристрастным, возразил Долгополов.
– Метан презренный! – с новой силой обрушился Костя, – Просим его: давайте вечер химии проведем, так куда там! Как что нас касается – ему сразу некогда. Когда Анна Васильевна говорит мне, – Рамков энергично снял и снова надел фуражку, – «еще немного настойчивости и будет пять», так хочется действительно добиться, оправдать ее доверие. А этот, Кол Николаевич, замораживает: трудишься, трудишься и хоть бы слово похвалы, – ну прямо руки опускаются!. Дружков на пять ответил, а он говорит: «После тройки пять не ставлю».
– У председателя учкома отсталые настроения, – поддел Костю Виктор и, близоруко сощурив глаза, посмотрел добродушно на него.
– Ничуть не отсталые! Но нельзя же опрос превращать в допрос! Дело не в двойке его. Я и сам прекрасно понимаю, что требовательность нам на пользу. Но эту требовательность по-разному можно проявлять. А он во всем формалист!
– Я случайно слышал, как Сергей Иванович внушал «Колу», – живо сказал Сема, срываясь с баска на фальцет – «Нам пора работать с микронной точностью». Это, значит, в педагогике… А химик ответил, – Сема очень удачно скопировал его – «Рано об этом говорить, уважаемый товарищ, мы в педагогике ходим по колено в сугробах – едва ноги вытаскиваем, а ты нам пластикой советуешь заниматься».
– Вот в том-то и беда, – саркастически заметил Борис, небрежно просунув руку за борт пальто, – он «по сугробам ходит», а отдуваться приходится нам.
– Вспомните Гаврилу! – озорно блеснул глазами Рамков.
Так непочтительно они называли учителя русского языка в 6 и 8 классах Гавриила Петровича. Это был один из тех, сейчас уже нечасто встречающихся учителей, которые, приобретя в институте некоторые знания, на всю жизнь застывают в начальном положении, вопреки всем законам диалектики.
Познания Гавриила Петровича не выходили за пределы учебника. Он будто бы и старался, и к урокам готовился, но в классе сразу отдавал все, что было у него за душой, и, не имея «запаса прочности», беспомощно барахтался, если ему задавали вопросы.
Он нудно мямлил в ожидании звонка и, казалось, сам делал все, что мог, чтобы ребята у него на уроках баловались. У такого и не хочешь, а начнешь, от тоски и нудьги, придумывать себе развлечения.
– Да, Гавриле до пластики далеко! – улыбнулся Сема.
На перекрестке юноши остановились.
– Значит, у Виктора встретимся? – напомнил Костя. – Сергея Ивановича ты пригласил на именины? – спросил он Долгополова.
– Еще утром… Но не знаю, придет ли?
Они разошлись в разные стороны.
* * *
Сергей Иванович, расставшись с ребятами, хотел было поехать домой, но потом решил сойти у сквера, посидеть, подумать наедине.
Он выбрал скамейку в тени. Из-за ограды виднелись широкая улица, матовые гроздья плафонов. С утра шел дождь, к вечеру подморозило, и застигнутые врасплох листья деревьев, тяжело, неохотно, падали наземь.
Кремлев раскинул руки вдоль спинки скамьи и сидел отдыхая.
Классом он был доволен. Девятый «А» отрешался от своей замкнутости. Костя организовал в школе стрелковые состязания, Сема – шахматный турнир, Виктор все свободные часы пропадает у малышей Серафимы Михайловны. Не было такого большого дела в школе, которое девятиклассники не считали бы своим.
«Но вот – Балашов… Придется серьезно заняться воспитанием его родителей, а для Бориса найти интересное дело в школе… Главное же, самое главное – расширять опору в классе, неутомимо внушать: мы – частица общешкольного коллектива».
Уже теперь заносчивость Балашова не находила поддержки у класса, вызывала возмущение.
– Ты разыгрываешь из себя критически мыслящую личность, – прямо говорил ему Рамков, – нас нулями считаешь, но единица-то без нулей – ничто… Согласись, ничто?
Сергей Иванович улыбнулся, провел ладонью по высокому лбу. – Посмотрел на часы. Было около девяти. Он вспомнил, что Виктор просил его прийти сегодня к нему – отпраздновать день рождения. Сергей Иванович ответил ему неопределенно:
– Если смогу…
Сейчас решил: «Зайду на часок» – и, поднявшись, направился к выходу из сквера.
* * *
На главной улице в окнах витрин сверкали неоновые лампы, толпы гуляющих заполнили тротуар. Как и в каждом небольшом городе жизнь вечерами сосредоточивалась на этой главной улице, и она становилась шумной и многолюдной.
Сергей Иванович прислушался к разговорам. Паренек в матросском бушлате говорил белокурой девушке:
– Представьте себе шторм… и опять же – представьте себе маленькую посудину, по-нашему, шхуна. Но комсомольский экипаж…
– Скорость резания можно увеличить втрое!.. Я это доказал Никанору Алексеевичу практически, – жестикулируя говорил крепыш в длинном синем пальто.
«Каждый о своем, и каждый увлечен, – подумал Кремлев. – Вот бы подслушать, о чем говорили на этой улице сто лет назад и о чем будут говорить через столько же лет?»
К удивлению Сергея Ивановича торжество у Долгополовых не начинали, ждали классного руководителя. Здесь уже были Сема, Костя и другие друзья Виктора.
Сияющий именинник радостно встретил Кремлева.
– Спасибо, что пришли!
Сергей Иванович мысленно побранил себя: «Сухарь, не додумался купить подарок». Но тотчас нашел выход: достал из кармана гимнастерки самопишущую ручку и протянул ее Виктору.
– Извини, скромный подарок…
Скоро все уселись за стол, но учитель заметил, что ребята почему-то мнутся, многозначительно переглядываются.
«Ах, вот оно что!»
Посередине стола красовалась бутылка вина.
«Кто его знает, как следует поступать в таких случаях классному руководителю? Учебники педагогики этого не предусматривали. Сказать: „Я не пью“, – значит, быть ханжой; улыбнуться и твердо потребовать: „Уберите!“ – это будет вполне правильно… и немного глупо. Они, конечно, поставили эту проклятую бутылку не потому, что уж так им хотелось вина, а для испытания моей педагогической ортодоксальности. Вот хитрые, и глаза потупили – выжидают»…
Костя, сидящий ближе всех к Сергею Ивановичу, глядел прямо, и на его восторженном лице можно было прочитать: «Неужели вы, Сергей Иванович, после того, как мы вас так доверчиво, с открытой душой пригласили сюда, неужели вы будете сейчас читать нам нотацию о вреде крохотной рюмочки, сурово сдвинув брови, окажете: „Ни в коем случае“?»
Мать именинника – веселая, еще молодая женщина с совершенно седыми волосами, – желая выручить воспитателя, сказала извиняющимся тоном:
– Нас здесь, Сергей Иванович, шестнадцать человек… это по наперстку получится.
Когда же открыли бутылку, наполнили рюмки и пригубили их, Костя Рамков не выдержал и, пригибаясь к столу, беззвучно затрясся: в бутылке с винной этикеткой был квасок.
Вволю нахохотавшись, с увлечением набросились на пироги. Стало шумно и весело.
– Как хотите, но это непорядочно, – возмущался Кремлев, – вы безупречно держитесь на моих уроках и позволяете себе безобразничать на уроках французского языка. Я требую от вас…
– Сергей Иванович, – умоляюще сложил руки Сема Янович, – разрешите перейти на нейтральную тему…
Учитель рассмеялся.
– Пожалуй, правильно. Не будем омрачать именин.
Шумнее всех вел себя Костя.
– Близорук, близорук, – возглашал он, подмигивая в сторону Виктора, – а до торта через хлеб дотянулся!
Виктор смущенно отдернул руку от торта.
– Друзья, – не унимался Костя, – кто пробовал шампанское с горчицей?
Сергею Ивановичу приятно было, что его присутствие не сковывает ребят, что они оставались самими собой, хотя и не забывали о нем. Расстояние между учениками и учителем – естественно. Но оно должно быть соответственным образом окрашено, и дело учителя позаботиться об этом.
– Сергей Иванович, возьмите, пожалуйста, – через стол подал учителю самый большой кусок торта Костя и, покосившись на Виктора, хитро добавил: – От прогрессивной и наиболее сообразительной части нашего общества.
Сам Костя ел очень мало, но больше всех заботился, чтобы у соседей на тарелках было полно. Убедившись, что все заняты едой, Костя начал приставать к имениннику:
– Нет, ты скажи, скажи несколько раз быстро: «Съел тридцать три пирога с пирогом да все с творогом».
В передней раздался звонок. Открывать пошла мать Виктора. В дверях показался широкоплечий Богатырьков. Он действительно походил сейчас на юного Добрыню Никитича, каким его рисуют в былинах: широкоскулый, с сильной шеей, открытым добрым лицом. Нехватало только русой редкой бородки.
Богатырькова встретили радостными возгласами: – Леня, скорей!
