Текст книги "Пленница былой любви"
Автор книги: Бетти Махмуди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
В Детройте, когда я поделилась с Муди своими опасениями, что он мог бы задержать меня в Иране, его реакция была однозначной.
– Муди присягнул на Коране, что он не будет пытаться задерживать меня здесь вопреки моей воле, – заявила я, раздумывая, как отнесется к этому Баба Наджи. – Ты ведь человек религиозный. Как ты можешь допустить, чтобы он сделал нечто подобное после того, как присягнул на Коране?
Муди подтвердил правдивость моих слов о присяге, которую совершил перед Кораном.
– Но я оправдан, – сказал он. – Аллах простит меня, потому что, если бы я этого не сделал, она бы сюда никогда не приехала.
Баба Наджи принял быстрое решение. Реза перевел:
– Будем выполнять все, что да'иджан только пожелает.
Я рыдала, задыхалась от слез.
Вся семья делала вид, что ей безразлична моя судьба. Они обменивались между собой понимающими взглядами, явно удовлетворенные, что Муди показал свою власть над этой американской женщиной.
Мы с Махтаб плакали, пока сон не сморил моего несчастного ребенка. Я не могла сомкнуть глаз всю ночь. В голове стучало, точно молотом. Я чувствовала омерзение к мужчине, который спал рядом, и в то же время я боялась его.
Махтаб, лежавшая между нами, всхлипывала во сне так, что у меня разрывалось сердце. Как мог Муди спать так спокойно рядом со своей маленькой измученной девочкой? Как он мог поступить с нею таким образом?
Я, по крайней мере, сама сделала выбор, но в чем была повинна Махтаб? Она была четырехлетним невинным созданием, попавшим в западню жестоких реалий этого необычного, полного проблем брака.
Всю ночь я упрекала себя: как я могла привезти ее сюда?
Но не находила ответ.
Я никогда не интересовалась политикой. Я прежде всего мечтала о счастье, о взаимопонимании в моей семье. Но в эту ночь, снова и снова вспоминая всю нашу жизнь, я поняла, что даже те проблески радости, которые мы испытывали, были всегда отмечены болью.
Головные боли свели нас с Муди более десяти лет назад. Вначале боль охватывала левую сторону и затем быстро распространялась по всему телу. Мигрени начали мучить меня в феврале 1974 года. Они сопровождались обмороками и общей слабостью. Даже незначительный шум вызывал болевые ощущения в затылке и позвоночнике. Только сильнодействующие лекарства позволяли преодолеть эти мучительные боли, заснуть.
Эти страдания были еще тяжелее от того, что именно в то время, в возрасте двадцати восьми лет, я поверила, что наконец готова начать зрелую жизнь самостоятельно. Замуж я вышла по легкомыслию и оказалась в браке без любви, который закончился длительным и изматывающим бракоразводным процессом. Сейчас, однако, я вступала в этап стабилизации и счастья, что явилось непосредственным результатом моих собственных усилий. Работа в Центре «Ганкок» в Элсе штата Мичиган открывала мне перспективы карьеры в области управления. Вначале меня взяли счетоводом в ночной смене, но со временем я выросла до главного бухгалтера. Моей зарплаты хватало, чтобы иметь удобный, хотя и скромный дом для меня и сыновей Джо и Джона.
Я с удовольствием занялась общественной деятельностью: оказывала содействие местному благотворительному обществу помощи больным, страдающим атрофией мышц, в координировании годовых планов. Эта моя деятельность увенчалась участием в телевизионной программе Джери Левиса. В прошлом году я выступила по телевизору в Лансинге по случаю Праздника труда. Я упивалась вновь открытой в себе способностью к самостоятельной жизни.
Было очевидно, что я делаю успехи, что реализую (может быть, и не совсем, но все-таки) честолюбивые цели, которые поставила перед собой еще будучи девочкой. Я хотела в жизни чего-то большего: возможно, диплома о высшем образовании; возможно, карьеры судьи; возможно, иметь собственное предприятие; возможно… Кто знает? Мне хотелось вырваться из монотонного быта, в котором жили окружающие меня люди.
Но начались головные боли. Многие дни я страстно желала лишь одного: освободиться от мучительной, отупляющей боли.
Отчаянно ища помощи, я пошла к доктору Рогеру Моррису, который издавна лечил нашу семью. В тот же день он направил меня в госпиталь в Карсон Сити, где находился Центр остеопатии.
Я лежала в отдельной палате с зашторенными окнами, без света, свернувшись, как эмбрион, и со страхом слушала врачей, которые допускали опухоль мозга.
Навестить меня приехали родители из Банистера. С собой они взяли Джо и Джона. Когда на следующий день ко мне заглянул пастор, я сказала, что хочу написать завещание.
Мой случай был необычный. Мне предложили физиотерапию, а затем мануальную терапию. Мне было так плохо, что я не обратила внимания на доктора, который пришел на первую процедуру. Я лежала лицом вниз на жесткой кушетке, предоставив себя его рукам, массировавшим мышцы плеч. Прикосновения были деликатными, манеры изысканными, он был сама любезность.
Он помог мне перевернуться на спину. Я внимательно присмотрелась к доктору. Выглядел он старше меня лет на шесть. Его нельзя было назвать красивым, но коренастая крепкая фигура не могла не понравиться. Очки, придававшие ему вид ученого, закрывали лицо с восточными чертами. Если не считать легкого акцента, все остальное было вполне американским.
Звали его Саид Бозорг Махмуди, но некоторые врачи называли его просто Муди.
Процедуры доктора Махмуди были светлыми минутами моего пребывания в госпитале. На какое-то время они смягчали боль, а само его присутствие благотворно действовало на мое состояние. Он был самым заботливым доктором, с каким я когда-либо встречалась. Я ежедневно виделась с ним на процедурах, но зачастую на протяжении дня он заглядывал ко мне поинтересоваться моим состоянием. Заходил он и по вечерам пожелать спокойной ночи.
Целая серия исследований исключила наличие опухоли мозга. Медики пришли к выводу, что я страдаю острой формой мигрени, которая в конце концов должна отступить сама. Диагноз был неокончательным, но оказался правильным, потому что спустя несколько недель боль начала действительно отступать. Все это не имело никаких рецидивов, но драматически изменило ход моей жизни.
В последний день моего пребывания в госпитале доктор Махмуди сказал:
– Мне нравятся ваши духи. – Он говорил о духах «Чарли», которыми я всегда пользовалась. – Когда я возвращаюсь домой, постоянно чувствую этот запах на руках.
Он поинтересовался, можно ли позвонить мне справиться о здоровье, когда я выпишусь.
– Разумеется, – ответила я и продиктовала адрес и телефон.
Закончив процедуру, он наклонился и поцеловал в губы. Откуда мне было знать, куда приведет меня этот поцелуй?
Муди не любил говорить об Иране. «Я никогда не хотел бы вернуться туда, – сказал он однажды. – Я изменился. Мои близкие уже не поймут меня».
Хотя Муди нравился американский стиль жизни, он критиковал шаха за американизацию Ирана. Его постоянно злило, что в Иране не продают уже на каждом углу челокебабы – иранские закуски из баранины на горстке риса. Вместо этого везде буйно разрастался «Макдональд». Это была уже не та страна, в которой Муди родился и воспитывался.
Родом он был из в Шуштаре, юго-западной части Ирана, но после смерти родителей переехал в дом сестры в Хоромшар в той же провинции. Иран – типичная страна третьего мира, где отчетливо видна разница между высшими и низшими классами. Если бы Муди появился на свет в более бедной семье, он разделил бы судьбу бесчисленной бедноты Тегерана, живя в склеенной из строительных отходов мазанке, вымаливая любую работу, а то и милостыню. Но его семье Аллах ниспослал деньги и благосостояние. По окончании гимназии Муди получил финансовую поддержку и мог искать свое место в жизни. У него были свои амбиции.
Многие хорошо обеспеченные молодые иранцы путешествовали тогда по всему миру. Правительство шаха приветствовало учебу за границей, надеясь, что это ускорит развитие страны. В конечном счете эта стратегия обернулась против ее создателей. Иранцы оказались устойчивы к влиянию западной культуры. Даже те, кто на протяжении десятков лет жил в Америке, часто поддерживали связи только с другими иранскими эмигрантами. Они сохранили исламскую веру и персидские обычаи. Однажды я встретила иранку, которая прожила в Штатах двадцать лет и не имела понятия, что такое кухонное полотенце. Когда я показала ей, она признала это хорошим изобретением.
Авангард иранских студентов усвоил для себя иную вещь: убеждение, что народ может сам определить форму правления и избрать правительство. Это развитие политического сознания привело в конце концов к падению шаха.
Судьба Муди в определенном смысле была нетипичной. За двадцать лет он усвоил многие обычаи западного общества и в отличие от своих земляков взял у политики развод. Он обнаружил мир, весьма отдаленный от мира своего детства, мир, который предоставил ему больше достатка, культуры и элементарного уважения к человеческой личности, нежели иранское общество. Муди действительно хотел стать человеком Запада.
Прежде всего он поехал в Лондон, где два года изучал английский. В Америку Муди попал 11 июля 1961 года со студенческой визой, выполнил необходимые требования и первый диплом получил в университете штата Миссури. Несколько лет он изучал математику. Будучи достаточно способным, он легко справлялся с любым предметом и чувствовал, что мысль о новых успехах не дает ему покоя. Его заинтересовало инженерное дело. Он возобновил учебу, а затем получил работу в фирме турецкого бизнесмена. Фирма, которая была субподрядчиком НАСА, занималась разработкой программ «Аполлон». Муди часто с гордостью упоминал, что есть и его толика в том, что нога человека ступила на Луну.
В тридцать лет он снова почувствовал беспокойство. На этот раз его внимание привлекла специальность, наиболее уважаемая его близкими, профессия его родителей. И он решает стать врачом. Однако несколько медицинских школ отказались принять его по причине возраста. Наконец он поступил в колледж по специальности «остеопатия» в Канзас Сити.
Когда мы познакомились поближе, он как раз закончил практику в Карсон Сити и должен был начать трехлетнюю специализацию в остеопатическом госпитале в Детройте, где хотел остаться анестезиологом.
– Тебе нужно специализироваться в общей медицине, – убеждала я его.
– Анестезиология приносит деньги, – ответил Муди.
Он получил уже разрешение заниматься в Штатах врачебной практикой и прокладывал дорогу к получению американского гражданства.
Создавалось впечатление, что он собирается разорвать всякие связи с семьей. Он редко писал домой, даже своей сестре Амми Бозорг, которая переехала из Хоромшара в Тегеран. Это отсутствие контактов с близкими меня несколько огорчало. Конечно, у меня самой были проблемы в моей собственной семье, но я по-прежнему очень верила в значение родственных уз.
– По крайней мере, ты должен им звонить, – сказала я. – Ты врач, у тебя достаточно денег, чтобы позвонить в Тегеран раз в месяц.
Это я уговорила его навестить свою родню. После окончания практики он поехал, правда неохотно, на две недели к Амми Бозорг. Он ежедневно писал мне оттуда, писал о том, как сильно тоскует по мне. Я и сама была озадачена тем, что тоже скучаю по нему. И вот тогда-то я поняла, что начинаю любить его.
Мы были вместе все три года, пока Муди проходил практику. Подарки, которые он приносил мне, были какими-то особенными. Мой первый муж не признавал этого, а Муди помнил даже самые незначительные даты и часто сам готовил поздравительные открытки. В день рождения он подарил мне искусно выполненную музыкальную шкатулку, украшенную фигуркой матери с ребенком на руках.
– Потому что ты такая хорошая мать, – сказал он. Я пользовалась ею, когда укладывала Джона под мелодию «Колыбельной» Брамса. Моя жизнь, казалось, была устлана розами.
Однако я твердо заявила, что не собираюсь снова выходить замуж.
– Хочу быть свободной, – объяснила я ему. – Не хочу ни от кого зависеть.
И он тогда чувствовал то же самое. Практика в госпитале Детройта была связана у Муди с дополнительными дежурствами. Тем временем в Элсе я примерялась тщательнее, чем когда-либо, к роли главы дома, своего собственного дома. Начала осуществляться моя многолетняя мечта: я записалась на курсы и успешно изучала управление промышленностью.
Когда Муди вырывался в конце недели, он ехал три с половиной часа на машине, чтобы увидеть меня и мальчишек. Всегда привозил много подарков. В те уик-энды, когда он должен был дежурить у телефона, я отправлялась в Детройт и оставалась у него.
Поцелуи Муди действовали на меня так, что я забывала обо всем. Он был нежным любовником, заботился, чтобы мне было приятно так же, как и ему. Никогда до того я не чувствовала такого сильного физического влечения. Мы просто не могли насладиться друг другом.
Наша жизнь, полная напряжения, текла, однако, благословенно. Муди хорошо заменял отца моим сыновьям. Мы брали Джо и Джона в зоопарк, на пикники, а нередко и на праздники разных национальных групп в Детройте, где мы знакомились с восточной культурой.
Муди научил меня готовить свои традиционные блюда. Моим сыновьям, друзьям и мне самой понравилась такая еда. Я начала понемногу заботиться о Муди. Мне доставляло удовольствие убирать у него, готовить, делать для него покупки. Его холостяцкое жилище нуждалось в женской руке.
У него была целая коллекция книг с анекдотами и описанием различных фантастических фокусов. Он постепенно становился душой всех компаний.
Как-то он познакомил меня с некоторыми основами ислама. На меня произвел впечатление тот факт, что эта вера по многим философским толкованиям совпадала с иудейско-христианскими традициями. Аллах для мусульман – это то же высшее существо, которого я и мои единоверцы из костела Свободных Методистов считаем своим Богом. Мусульмане верят, что Моисей был посланным Богом пророком и что Ветхий Завет – это закон Божий, объявленный евреям. Они верят, что Иисус также был пророком и что Новый Завет – святая книга. Магомет в их представлении был последним и самым важным из пророков, избранным непосредственно Богом. Его Коран, как последняя из объявленных святых книг, главенствует над Ветхим и Новым Заветом.
Муди объяснил мне, что ислам делится на многие секты. Подобно тому как христианин может быть баптистом, католиком или лютеранином, так и ряд законов, руководящих жизнью какого-нибудь мусульманина, может отличать его от других верующих. Семья Муди принадлежала к секте шиитов, малоизвестной западному миру. Как утверждал Муди, это были фанатичные фундаменталисты.
Хотя в Иране они представляли доминирующую секту, но не имели влияния среди представителей власти шаха. Муди перестал исповедовать экстремистское направление ислама. Правда, он по-прежнему не ел свинины, но любил побаловать себя рюмкой крепкого алкоголя. Редко случалось, чтобы он вытаскивал молитвенный коврик и исполнял религиозные обряды.
Вскоре после моего приезда в Детройт, как раз на день рождения Муди, в его квартире зазвонил телефон. После короткого разговора Муди сказал мне:
– Несчастный случай. Вернусь как только смогу.
Когда он вышел, я побежала к машине, чтобы внести складные стульчики, корзины с тарелками и рюмками, а также блюда с персидскими кушаньями, которые приготовила дома в Элсе.
Через несколько минут появился доктор Джеральд Уайт с женой. Они принесли специально заказанный мною торт, украшенный красно-бело-зеленым иранским флагом и поздравлением на персидском: «С наилучшими пожеланиями в день рождения!».
Пришли остальные гости, около тридцати человек. И когда Муди вернулся, все уже были в праздничном настроении.
– Сюрприз! – крикнули все хором.
Муди широко улыбнулся, и улыбка стала еще душевнее, когда мы запели «Нарру Birthday».
Ему исполнилось тридцать девять, но реагировал он на празднество с юношеским энтузиазмом.
– Как замечательно ты все это организовала! Я в восторге, что так все удалось! – радовался он.
Я почувствовала удовлетворение: осчастливила его.
Это уже становилось в значительной степени целью моей жизни. После двух лет более близкого знакомства я посвящала Муди все свои мысли. Моя работа с каждым днем теряла привлекательность. Ценными были только дни, проведенные с Муди.
Карьера моя также поблекла. Я получила должность, которую занимал прежде мужчина, но платили мне меньше. К тому же мне все больше надоедало отражать ухаживания одного из начальников.
Уик-энды с Муди были для меня необходимы, чтобы освободиться от стресса. Этот уик-энд оказался особенно приятным: я удивила не только Муди, но и саму себя. Я гордилась тем, что сумела организовать такой прием, что оказалась искусной хозяйкой.
Гости разошлись далеко за полночь. Когда дверь закрылась за последним из них, Муди обнял меня и сказал:
– Я тебя очень люблю.
В январе 1977 года он сделал мне предложение.
Три года назад я бы не приняла предложение ни Муди, ни кого-либо иного. Сейчас я уже знала, что в состоянии позаботиться о себе и своей семье. Я возненавидела клеймо разведенной женщины.
Я любила Муди и чувствовала, что он тоже любит меня. За три года мы ни разу не поссорились. Сейчас передо мной был выбор, шанс на новую жизнь: стать женой и матерью. Я безмерно радовалась, что буду исполнять роль идеальной хранительницы домашнего очага. Может быть, я закончу колледж. Может, у нас будет ребенок.
Семь лет спустя, в эту страшную бессонную ночь, когда я металась по постели рядом с дочуркой и мужчиной, которого когда-то любила, я оказалась крепка задним умом: ведь было столько сигналов, которые я проигнорировала.
Я понимала, что воспоминания о прошлом ничем мне уже не помогут. Мы здесь – я и Махтаб – заложницы в чужой стране. Реальность была ужасна.
Сколько дней, недель, месяцев нам придется выдержать? Нет, Муди не поступит с нами так, не сможет. Он заметит наконец грязь, которая его окружает, ему станет противно. Он поймет, что все его профессиональное будущее связано с Америкой, а не с этим темным народом, которому следует еще только учиться азам гигиены и социальной справедливости. Он одумается. Он увезет нас домой.
После того как Муди заявил, что мы остаемся в Иране, прошло несколько дней в каком-то страшном расплывчатом кошмаре.
Мне как-то удалось сохранить ясность ума, и я еще в первую ночь подсчитала свои материальные возможности. Муди забрал у меня чековую книжку, но ему не пришло в голову поинтересоваться, есть ли у меня наличные деньги. Вытряхнув сумочку, я нашла целое сокровище – деньги, о которых мы оба забыли в суматохе сборов. У меня было почти двести тысяч риалов и сто долларов в американской валюте. Риалы равнялись двум тысячам долларов, а американскую валюту можно было бы многократно умножить, если бы мне удалось произвести обмен на черном рынке. Я спрятала свое богатство в кровати под тонким матрасом. Каждое утро, когда Муди и все семейство молились, я вынимала деньги и прятала под многочисленными слоями своей одежды на тот случай, если бы на протяжении дня представилась какая-нибудь оказия. В этих деньгах была вся моя сила, мой спасательный круг. Я не знала, что я могла сделать с их помощью, но, может быть, они помогут мне купить свободу. Когда-нибудь каким-нибудь образом мы с Махтаб выберемся из этой тюрьмы.
Да, это была тюрьма. Муди забрал наши американские и иранские паспорта, а также наши свидетельства о рождении. Без этих самых важных документов мы не могли выехать из Тегерана, даже если бы нам удалось убежать из дома.
Мы с дочерью редко выходили из спальни. На меня напали разные хвори. Я могла есть только понемножку риса без приправ. И хотя силы меня почти покинули, я не могла спать. Муди дал мне лекарства.
Большую часть времени он оставлял нас одних, желая, чтобы мы смирились с судьбой и перспективой провести остаток жизни в Иране. Сейчас он был скорее тюремным стражем, нежели мужем. Ко мне он относился пренебрежительно, но (уму непостижимо) был убежден, что Махтаб, которой скоро должно было исполниться пять лет, легко и с удовольствием примет эту перемену в ее жизни. Он старался вернуть ее привязанность, но она замкнулась. Когда он пытался взять ее за руку, она уходила и прижималась ко мне. Ее карие глазенки выражали изумление, когда она смотрела на папу, который внезапно стал нашим врагом.
Каждую ночь Махтаб плакала во сне. Постоянно боялась оставаться одна в туалете. Обе мы страдали несварением и расстройством желудка. Немалую часть дня и ночи мы проводили в кишащей тараканами ванной, которая стала нашим убежищем. Беспомощные в своем уединении, мы произносили ежедневную молитву: «Боже милосердный, помоги нам преодолеть эти преграды, помоги нам найти безопасный путь, чтобы мы могли вернуться в Америку к своим близким». Я всегда твердила дочурке, что мы все время должны держаться вместе. Больше всего на свете я боялась, что Муди заберет ее у меня.
Единственным доступным для меня развлечением было штудирование Корана в английском переводе Рашида Халифы, имама мечети в Туксоне штата Аризона. Эта святая книга была предоставлена мне для прозрения. Мне так необходимо было чем-нибудь заняться, что я ждала, когда первые лучи восходящего солнца проникнут через окно нашей спальни, в которой не было ламп, и я смогу читать. Голос Баба Наджи, выводящий в холле молитвы, монотонно звучал, когда я внимательно вчитывалась в святую книгу ислама, ища абзацы, определяющие отношения мужа и жены.
Отыскав в Коране какие-нибудь аргументы, напоминающие о правах женщин и детей, я показывала их Муди и другим членам семьи.
В стихе 34 я наткнулась на такие тревожные указания Магомета:
«Мужчины стоят выше женщин, потому что Аллах дал превосходство одним над другими и потому что они раздают свое. Поэтому благонравные женщины покорны и сохраняют в тайне то, что спрятал Аллах. И наставляйте тех, неповиновения которых боитесь, оставляйте их в ложе и бейте их! А если они вам послушны, то старайтесь не пользоваться принуждением по отношению к ним. Воистину Аллах возвышен, велик».
Однако уже следующий стих давал мне повод для надежды:
«А если опасаетесь разрыва между ними, то пошлите посредника из его семьи и посредника из ее семьи. Если они захотят помириться, то Аллах приведет к согласию. Аллах всеведущ!»
– Обе наши семьи должны помочь в разрешении проблемы, – сказала я Муди, показывая ему стих.
– Твои родственники не мусульмане, – ответил он. – А кроме того, это твоя проблема, а не наша.
Это были мусульмане-шииты, продолжавшие праздновать победу революции, лицемерно рядившиеся в одежды фанатизма. Как могла я, христианка, американка, женщина, отважиться на собственное толкование Корана, нарушая монополию имама Резы, аятоллы Хомейни, Баба Наджи или, наконец, моего мужа? Как жена Муди, по мнению всех, я была его имуществом, и он мог со мною делать все, что ему захочется.
На третий день заточения, именно тогда, когда мы должны были вернуться домой в Мичиган, Муди заставил меня позвонить родителям. Он объяснил, что я должна говорить, и внимательно прислушивался к разговору. Он держался довольно грозно, чтобы вызвать у меня послушание.
– Муди решил, что мы останемся немного дольше, – сказала я своим, – сейчас не возвращаемся домой.
Мама и папа были в отчаянии.
– Не волнуйтесь, – говорила я, стараясь сохранить беззаботный тон, – мы скоро приедем.
Это их успокоило. Я ненавижу ложь, но рядом стоял муж и у меня не было выбора. Мне мучительно хотелось быть со своими, обнять Джо и Джона. Увижу ли я их когда-нибудь?
Муди стал капризным, хмурым и злым, и сейчас уже из-за Махтаб. Временами он все же пытался быть милым и вежливым. Мне казалось, что он выведен из равновесия и не уверен, как и я. Время от времени он делал усилия над собой, чтобы помочь мне привыкнуть.
– Бетти приготовит сегодня ужин, – сказал он как-то Амми Бозорг.
Он взял меня с собой за покупками. Хотя вначале меня обрадовал яркий блеск солнца, я отметила про себя, что звуки и запахи города стали еще более чужими и отталкивающими, чем раньше. В нескольких кварталах от дома находился мясной магазин. Мы пошли туда лишь для того, чтобы услышать:
– Мяса уже нет, будет после четырех, приходите позже.
Еще в нескольких магазинах нам ответили также. Повторив во второй половине дня нашу вылазку, мы нашли наконец говядину для жаркого в магазине за две мили от дома.
В грязной кухне Амми Бозорг я старалась, как могла, выдраить посуду и приготовить американское блюдо, не обращая внимания на суровые взгляды золовки.
После ужина Амми Бозорг взяла власть над младшим братом:
– Наши желудки не переносят говядины. Никогда больше в моем доме не будет этого мяса.
В Иране говядина считается мясом низшего сорта. На самом же деле Амми Бозорг хотела сказать, что блюдо, которое я приготовила, было ниже ее достоинства.
Муди не смог возразить и ничего не ответил. Было ясно, что Амми Бозорг не собиралась принимать ни крупицы моего вклада в ежедневное функционирование своего хозяйства. Вся семья игнорировала меня: когда я входила в комнату, они отворачивались или смотрели на меня исподлобья. Всему причиной было мое американское происхождение. В первую неделю нашего заключения одна лишь Эссей разговаривала со мною вежливо. Однажды ей удалось на минуту увести меня в сторону.
– Мне очень жаль, – извинялась она, – ты мне нравишься, но нам всем приказали, чтобы мы держались на расстоянии. Нам нельзя встречаться с тобой и нельзя разговаривать. Меня беспокоит все то, что тебе приходится переживать, но я не могу пойти на конфликт с семьей.
Я задавала себе вопрос: неужели Амми Бозорг действительно хочет, чтобы я какое-то время жила в изоляции и презрении? Что в самом деле происходит в этом сумасшедшем доме?
Муди выглядел довольным жизнью за счет щедрых родственников. Что-то бормотал, что ищет работу, но вся его инициатива сводилась к тому, чтобы послать одного из племянников поинтересоваться статусом его медицинского диплома. Он был уверен, что как практиковавший в Штатах врач, немедленно вольется в местные медицинские круги. Он хотел работать здесь по своей специальности.
Для заурядного иранца время не имеет значения, и Муди быстро вернулся к прежнему образу жизни. Дни проходили за слушанием радио, чтением газет и за бесконечными пустыми разговорами с Амми Бозорг. Несколько раз он брал меня с Махтаб на короткую прогулку, но по-прежнему злился на меня. Иногда он с племянниками уходил к своим близким. Однажды принял участие в антиамериканской демонстрации и вернулся возбужденный и агрессивный.
Проходили дни, нескончаемые, знойные, мучительные и страшные. Меня охватывала все более глубокая меланхолия, точно я умирала. Я почти не ела, беспокойно спала, хотя Муди закармливал меня снотворным.
Однажды, а было это вечером, я случайно оказалась возле телефона, когда позвонили. Инстинктивно я подняла трубку и неожиданно услышала голос мамы. Она сообщала, что уже много раз пыталась связаться со мной, и, не тратя времени на лишние разговоры, быстро продиктовала мне номер телефона и адрес Отделения США при посольстве Швейцарии в Тегеране. С бьющимся сердцем я старалась запомнить номер. Через минуту Муди вырвал у меня трубку и прервал разговор.
– Ты не должна с ними разговаривать, если меня нет рядом! – произнес он приговор.
В ту ночь я придумала простой шифр для телефона и адреса посольства и записала в свой блокнот, который вместе с деньгами спрятала под матрасом. На всякий случай я повторяла про себя цифры всю ночь. Наконец я могу искать помощь, ведь я гражданка Америки. Наверняка, посольство вытащит меня с дочерью отсюда, если только мне удастся связаться с ним.
Оказия представилась на следующий день. Муди ушел, не сказав куда. Амми Бозорг и остальные впали в ежедневное оцепенение вроде сиесты. Сердце выскакивало из груди, когда я прокралась на кухню, подняла трубку и набрала нужный номер. Секунды казались мне часами, пока я ждала связи. Один сигнал, второй, третий… Я молилась, чтобы кто-нибудь ответил. И в тот момент, когда подняли трубку, в комнату вошла Ферест, дочь Амми Бозорг. Я старалась сохранить спокойствие. Ферест никогда не обращалась ко мне по-английски, и я была уверена, что она не поймет разговора.
– Алло, – произнесла я сдавленным голосом.
– Прошу вас, говорите громче, – ответил женский голос.
– Я не могу. Умоляю вас о помощи. Я в заключении.
– Говорите громче. Я ничего не слышу.
Пытаясь справиться со слезами и охватившим меня отчаянием, я ответила немного громче:
– Помогите! Меня держат под замком!
– Говорите громче, – сказала женщина и положила трубку.
Спустя десять минут после возвращения домой Муди ворвался в нашу комнату, вытащил меня из постели и начал трясти за плечи.
– С кем ты разговаривала?!
Я была захвачена врасплох. Я знала, что весь дом ополчился против меня, но не думала, что Ферест донесет моему мужу сразу же в момент его возвращения. Я на ходу пыталась придумать какое-нибудь объяснение.
– Ни с кем, – ответила я едва слышно. Это была полуправда.
– Ну да. Ты сегодня разговаривала с кем-то по телефону.
– Нет. Я пыталась позвонить Эссей, но мне не удалось. Я ошиблась.
Пальцы Муди впились в мои плечи. Рядом с нами Махтаб зашлась в крике.
– Ты лжешь! – заорал Муди.
Он грубо толкнул меня на кровать и издевался еще какое-то время. Выходя из комнаты, бросил через плечо категоричный приказ:
– Никогда больше не прикоснешься к телефону!
Поскольку я не могла предвидеть, как Муди будет в будущем вести себя по отношению ко мне, мне трудно было составить какой-нибудь план действий. Когда он угрожал мне, я утверждалась в мысли, что надо любым путем наладить связь с посольством. Когда он был заботливым, у меня появлялась надежда, что он одумается и увезет нас домой. Он вел себя таким образом, что принятие каких-нибудь решений становилось невозможным. Каждую ночь я пыталась найти облегчение с помощью порошков.
Однажды в конце августа (мы были в Иране уже почти месяц) он спросил меня:
– Хочешь ли ты отметить в пятницу день рождения Махтаб?
Я поразилась. Махтаб исполнялось пять лет во вторник, четвертого сентября, а не в пятницу.
– Мне бы хотелось, чтобы это было в день ее рождения.
Муди был взволнован. Он объяснил мне, что прием по случаю дня рождения в Иране – это большое дружеское мероприятие, которое всегда устраивается в пятницу, когда люди не работают.
Я продолжала сопротивляться. Если я не могу противостоять Муди в борьбе за свои права, то буду бороться за каждую минуту счастья для Махтаб. Меня не интересовали обычаи Ирана. К моему великому удивлению и неудовольствию семьи Муди согласился устроить прием во вторник.
– Я хочу купить ей куклу, – сказала я, подчеркивая свое преимущество.
