Текст книги "Разбитые дома (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

«Жаль, что мы больше не можем держать телескоп здесь», – сказала г-жа Шапиро.

'Телескоп?'

Она показала мне фотографию в глянцевом путеводителе по вилле – цветной снимок Штромберга, высокого худощавого мужчины в свободной красной рубашке и светло-коричневых брюках, сидящего именно так, как я его себе и представлял. Только, помимо кофе, у него был телескоп с латунной оправой, установленный на штативе на удобной высоте для наблюдения сидя.

«Эксперт чуть не устроил истерику прямо передо мной, когда я сказала ему, что мы обычно оставляем его на виду в погожие дни», – сказала г-жа Шапиро. «В итоге мы сняли его и отдали в Музей науки».

«Интересно, на что он смотрел?» Я ткнул пальцем в фотографию Штромберга в брошюре.

«Мы задавались тем же вопросом», – сказала она. «Итак, если хотите, присядьте…»

Я сел на складной стул и, забыв, что недавно шёл дождь, промочил задницу. Мисс Шапиро попросила меня немного сместиться влево, объяснив, что они использовали несколько фотографий в качестве ориентира.

«Он всегда направлял его примерно на юго-восток, – сказала она. – В сторону Саутуорка или, возможно, Биггин-Хилла ещё дальше. У нас, конечно же, нет никаких записей о том, что он использовал его для наблюдения за звёздами».

«Не могли бы вы оказать мне огромную услугу?» – спросил я.

«Если смогу», – сказала г-жа Шапиро.

«У вас есть список всех книг Штромберга?» – спросил я. «Тех, которые ему принадлежали».

«Кажется, мы составили один только в прошлом месяце, – сказала она. – Для страховки».

Я думал, им придется это сделать.

«Не могли бы вы распечатать для меня копию?» – спросил я. «Я бы попросил вас отправить её мне по электронной почте, но так мне не придётся сначала возвращаться в участок». Я встал и осторожно подтолкнул её к лестнице.

«Не понимаю, почему бы и нет», – сказала она. «Хотя мне интересно, зачем он вам может понадобиться».

«Я бы хотел проверить это по паре списков Интерпола, – солгал я. – Посмотрим, есть ли какая-нибудь закономерность».

Когда мы достигли лестницы, я сделал вид, что что-то вспомнил, и сказал мисс Шапиро, что хочу быстро осмотреть крышу по периметру.

«Возможная точка доступа», – сказал я.

Мисс Шапиро предложила подождать, но я сказал ей, что займу всего пару минут и встречу её внизу, в кабинете. Казалось, она не хотела оставлять меня одного, и я скрежетал зубами, стараясь не столкнуть её с лестницы, когда она вдруг согласилась и ушла.

Я бросился назад, сел обратно на мокрое сиденье, снова посмотрел на Лондон и сделал глубокий вдох.

Вы творите магию, изучая формы , которые подобны формам в вашем сознании и оказывают влияние на физическую вселенную. По мере изучения каждой формы вы связываете её со словом на латыни, потому что именно так учёный джентльмен времён сэра Исаака Ньютона записывал свои сочинения. Вы делаете так, чтобы слово и форма стали единым целым в вашем сознании. Первое, что вы выучили, – это Lux , которое создаёт свет. Второе, что я выучил, – impello , которое толкает предметы. Вы создаёте заклинание – я до сих пор улыбаюсь каждый раз, когда произношу это слово, – выстраивая формы вместе в последовательность. Заклинание с одной формой – это заклинание первого порядка, с двумя – второго порядка , с тремя – третьего порядка – вы поняли. На самом деле всё гораздо сложнее, с формами склонения , прилагательными и ужасным turpis vox, но поверьте мне, вам не стоит сейчас в это вдаваться.

В январе Найтингел научил меня моему первому заклинанию четвёртого порядка, созданному самим Исааком Ньютоном. Он сказал, что делает это только потому, что его уже заставили научить меня старому заклинанию щита, и две из форм были одинаковыми. Теперь я несколько раз проверил все компоненты и убедился, что мисс Шапиро благополучно ушла, прежде чем накладывать заклинание.

В прежние времена, думаю, можно было спокойно читать заклинания на латыни и размахивать руками, но современные, современные маги, заботящиеся о своём имидже, предпочитают быть немного сдержаннее. Теперь мы бормочем их себе под нос, что делает нас похожими на сумасшедших. Лесли носит Bluetooth-наушник и делает вид, что говорит по-итальянски, но Найтингел не одобряет – это наследственное.

Заклинание Ньютона использовало аэроформу , чтобы захватывать воздух перед вашим лицом и затем создавать из него две линзы, действующие подобно телескопу. Великий человек называл это «телескопиум» , что говорит вам всё, что нужно знать о его подходе к брендингу. Помимо обычных недостатков – например, риска превращения мозга в больную цветную капусту – если линзы неправильной формы, ваше лицо будет усеяно радугами. А если вы настолько глупы, что посмотрите на солнце, то можете ослепнуть навсегда.

Это может объяснить, почему Ньютон изобрел рефлекторный телескоп для своих повседневных нужд по наблюдению за звездами.

Лондон подскочил ко мне: Кингс-Кросс, зеленый прямоугольник Линкольнс-Инна, река, а за рекой – нарочитая унылость башни Кингс-Рич, а еще дальше, прямо в центре моего поля зрения – мрачный, брутальный палец башни Скайгарден.

Был ли Штромберг не только архитектором, но и практиком? Он называл башню «Скайгарден» своей величайшей работой.

Облака закрыли заходящее солнце, и город окрасился в грязно-серый цвет.

«Когда в твоем районе происходит что-то странное...» – произнес я вслух.

Когда вас убивают при подозрительных обстоятельствах, закон требует, чтобы назначенный Министерством внутренних дел патологоанатом вскрыл вас и хорошенько обшарил все внутри, чтобы определить, что в вас попало. Именно патологоанатом решает, где будет проводиться вскрытие, и поскольку старший инспектор Даффи по глупости согласился на то, чтобы доктор Валид сделал эту работу, она не могла жаловаться, что он тащил ее всю дорогу через реку в Вестминстерский морг на Хорсферри-роуд. Но потеря Даффи была моей, а Лесли – выгодой, поскольку это было знаменитое судебно-медицинское учреждение имени Иэна Уэста, которое могло похвастаться самым современным оборудованием, включая комнату удаленного просмотра. Здесь ваши разумные младшие офицеры могли пить кофе и наблюдать за процедурой через систему видеонаблюдения, в то время как их старшие и вышестоящие могли приблизиться к трупу лично. Кроме того, если только указанные младшие офицеры не были настолько глупы, чтобы щелкнуть переключателем на своем конце переговорного устройства, их старшие не могли их услышать.

«Зачем, черт возьми, он это сделал?» – спросила Лесли, как только я высказал ей свои подозрения, что Эрик Стромберг объединил магию и архитектуру.

Я сказал ей, что архитекторы в те дни искренне верили, что с помощью архитектуры можно сделать людей лучше.

«Сделать людей лучше – что?»

«Лучшие люди, – сказал я. – Лучшие граждане».

«Они не очень-то хорошо справились, не правда ли?» – сказала Лесли, которая, как и я, в детстве прожила немало времени в муниципальном жилье.

На экране телевизора старший инспектор Даффи в зеленом фартуке, маске и защитных очках наклонился над телом Патрика Малкерна, чтобы внимательнее рассмотреть те ужасные детали, которые доктор Валид посчитал важными.

«Сгорела изнутри», – сказала Даффи. Лесли решила, что её голос звучал странно гнусаво из-за того, что она разумно нанесла мазь «Викс ВапоРаб» под ноздри. Она повернулась, чтобы посмотреть за кадр. «А ты сможешь?»

Найтингел вышла в поле зрения камеры.

«Я не могу ответить на этот вопрос, пока мы не узнаем, что именно было сделано», – прозвучал его голос так, словно он вообще избегал дышать носом. «Но, скорее всего, нет».

«Но вы не думаете, что это было естественно?» – спросил Даффи.

«Конечно», – сказала Лесли.

Мы слышали, как доктор Валид выразил серьёзные сомнения в естественности этого. Даффи кивнула. Казалось, она легче воспринимала слова, исходившие от соотечественника-шотландца, чем от Найтингейл, поэтому он благоразумно позволил доктору Валиду говорить в основном.

«Следите за дверью», – сказала Лесли и сняла маску.

На шее у неё виднелись свежие следы от швов, и кожа вокруг них выглядела воспалённой. Она достала из сумки небольшой тюбик мази и начала наносить её на шею и челюсть.

Её лицо всё ещё было для меня шоком. Мне удалось приучить себя не вздрагивать, но я боялась, что никогда к этому не привыкну.

«Патрик Малкерн крадёт волшебную книгу из дома известного безумного архитектора Эрика Штромберга, чьим величайшим творением были башни Скайгарден в Саутуарке», – сказал я. «В том же районе работал Ричард Льюис, отдел планирования. Вы уже видели отредактированные лучшие моменты Jaget?»

«У него слишком много свободного времени», – сказала она и втерла крем в скрученный розовый обрывок, который остался от ее носа.

«Итак, наш организатор, который внезапно и без причины бросается под поезд, оказывается в списке Маленького Крокодила», – сказал я. «А потом волшебным образом появляется Патрик Малкерн, зажаренный на гриле».

«Ты не знаешь, что это было за волшебство», – сказала Лесли и снова надела маску.

«Сделай мне одолжение», – сказал я. «Волшебный, жестокий и очень неприятный способ умереть – это Безликий. Это практически его коронная мелодия».

«Это не тонкость, – сказала Лесли. – Теперь, когда он знает, что мы за ним гонимся, можно было бы ожидать, что он будет действовать ещё тоньше».

«Он построил себе человека-тигра», – сказал я. «Как ты думаешь, насколько он хитер? Может быть, он не так умен, как ты думаешь».

«Либо он не считает нас реальной угрозой», – сказала Лесли.

«Это ошибка», – сказал я. «Не так ли?»

Лесли снова взглянула на экран, где доктор Валид извлекал длинную почерневшую кость из бедра Патрика Малкерна.

«Судя по обугливанию, – сказал он, – видно, что сама кость, по-видимому, загорелась».

«О да», – сказала Лесли, оглядываясь на меня. «Он совершает большую ошибку».

7

Имперский желтый

Есть руководство размером со старомодный телефонный справочник о поддержании порядка на крупных публичных мероприятиях, но Найтингел велел мне его убрать. Он сказал, что, учитывая особый характер участников, чем меньше полицейских на месте, тем лучше.

«Вам не нужно беспокоиться о нарушениях общественного порядка в стенах суда», – сказал Найтингейл.

«Тогда ты не думаешь, что возникнут какие-то проблемы?»

«Представьте себе, что это футбольный матч», – сказал он. «Нам нужно беспокоиться только о зрителях, а не об игроках. То, что происходит на поле, нас не касается». Что лишний раз доказывает, как давно «Соловей» не обеспечивал охрану футбольных матчей.

Он позволил мне организовать размещение TSG в этом районе в режиме ожидания, даже несмотря на то, что он был против того, что это отнимало большую часть нашего оперативного бюджета.

«Зачем нужно иметь целых три фургона?» – спросил он.

Я объяснил, что группа тактической поддержки всегда развёртывается в полном составе, а это равноценно трём авианосцам. В общем, в этом и есть фишка тактической поддержки: она нужна только тогда, когда с неё слетают колёса. Это значит, что они вам понадобятся в большом количестве или не понадобятся вовсе, и ждать их прибытия тоже не захочется.

Поблизости нужно было припарковать TSG, как и раздражающе размытое количество грузовиков, фургонов и, как я подозревал, аттракционов – желательно как можно дальше от TSG. Парковка на Южном берегу – это клубок юрисдикций, в который вовлечены все: от организации Coin Street Community Builders до GLA и боро Саутуарк. Организовать всё это было бы настоящим кошмаром, который я бы не стал сваливать на своего злейшего врага, поэтому, в лучших традициях полиции, мы переложили проблему на богиню реки Тайберн.

Она была не в восторге, но что она могла сказать? Будучи самопровозглашённой главной помощницей матери, она должна была доказать своё превосходство.

«Предоставь это мне, Питер», – сказала она, когда я ей позвонил. «И позволь мне сказать, с каким нетерпением я жду выступления группы твоего отца».

«Мы знали, что ты не будешь против», – сказала мама, когда я позвонил ей и подождал положенные полтора часа, пока она закончит болтать с кем-то в Сьерра-Леоне, с кем бы она ни разговаривала, и перезвонит мне. «И это стоило кучу денег».

Что я мог сказать? Конечно, это огромные деньги. Их платят бог и богиня реки Темзы, не родственники, которые торговали влиянием и мягкой силой так же, как дышали, и, предположительно, регулировали уровень воды в реке. И вполне вероятно, что они просто использовали папу, чтобы хоть как-то меня подбодрить.

«Хорошо», – сказал я. «Только не говори Эбигейл, куда ты идёшь».

«Почему ты не хочешь, чтобы Эбигейл приезжала?» – спросила мама тоном, который я помнил по таким разговорам, как «Но я думал, тебе не понравилась эта куртка» и «Ну, я уже оплатил стоимость доставки ». «Я думал, она была в вашем полицейском клубе?»

Я добавила пункт «Предупредить Эбигейл вести себя хорошо» в свой список дел. Список получился длинным.

Единственным человеком, о котором мне не пришлось беспокоиться, была Молли, которая отказалась покидать «Фолли».

«Почему бы тебе не присоединиться к нам?» – спросил её Найтингел, пока она была занята чисткой его костюма. «Тебе было бы полезно выбраться».

Молли замерла, а затем отпрыгнула назад, словно желая убедиться, что она надежно вырвалась из его рук.

«Там вы будете в полной безопасности», – сказал он. «Реки провозгласили свой pax deorum , и ни одна сила на земле не будет настолько глупа, чтобы бросить им вызов, когда они во всем своем величии выстроятся на берегах Темзы».

Молли помедлила, затем решительно покачала головой и исчезла в направлении задней лестницы. Она пряталась до тех пор, пока мы не уехали на Южный берег и нам не пришлось самим варить себе кофе этим утром.

«Чего она так боится?» – спросила Лесли.

«Хотел бы я знать», – сказал Найтингел.

В 1666 году, после несчастного случая на рабочем месте, Лондон сгорел дотла. Сразу же после этого Джон Эвелин, Кристофер Рен и все остальные слуги короля с ликованием обрушились на разрушенный город. У них были такие большие надежды, такие планы снести извилистые ослиные тропы, из которых состояли лондонские улицы, и заменить их бульварами и дорожными сетями, столь же строгими и контролируемыми, как сад в загородном поместье. Город должен был стать подходящим местом для джентльменов просвещения, тех торговцев, которые им требовались для содержания, и слуг, необходимых для их обслуживания. Все остальные должны были разбрестись и делать то, что нежеланно беднякам полагалось делать в семнадцатом веке, – предположительно, умереть.

Но, увы, этому не суждено было сбыться. Ещё до того, как пепел остыл, жители города вернулись и обозначили границы своих старых владений. Лондон превратился в город-призрак, размеченный бечёвками, хижинами и импровизированными заборами. Здания, возможно, и сгорели, но люди выжили и не собирались отказываться от своих прав без боя. Или, по крайней мере, от солидной суммы денег. Поскольку Карл II, несмотря на свою роскошь, был известен нехваткой людей и уже вёл войну с голландцами, Лондон был отстроен заново, сохранив свои ослиные тропы. А Рену пришлось довольствоваться редкими церквушками, разбросанными по городу.

В 1970-х годах у группы застройщиков были похожие грандиозные планы для полосы Южного берега между London Studios и Oxo Tower. Хотя, в отличие от Рена и его веселой компании социальных энтузиастов в париках, их планы были амбициозными только в денежном выражении. С архитектурной точки зрения, лучшее, что они смогли придумать, это пара стеклянных коробок, поставленных среди продуваемых ветром бетонных площадей. Это было неотличимо от сотен подобных схем, которые были навязаны жителям Лондона после окончания войны. Но на этот раз местные жители не приняли это, и вы действительно не видели агрессии, пока не разозлите рабочее сообщество южного Лондона. Они боролись с планами годами, пока, наконец, не измотали застройщиков с помощью организованного протеста, подкованных навыков работы со СМИ и рифмованного сленга кокни. Так родилось сообщество Coin Street Community Builders, неофициальным девизом которого было « Строим дома, в которых люди действительно захотят жить» . Это было революционно.

Ещё одной радикальной идеей была идея, что люди, живущие у реки, могут захотеть прогуляться вдоль неё. Поэтому они создали прямоугольный парк, который тянулся от Стэнфорд-стрит до Темзской тропы. Именно в этом парке, названном в честь местного активиста Берни Спейна, бог и богиня реки Темзы планировали провести свой Весенний суд.

«Но почему именно там?» – спросила Лесли.

Найтингел, даже проведя целый день в библиотеке, не смогла ответить на этот вопрос.

Мы набрали несколько полицейских из местной команды по обеспечению безопасности района, и они уже перекрывали улицу Аппер-Граунд, когда мы приехали поздно утром. Накануне лил как из ведра. Но ночью дождь стих, уступив место одному из тех ярких, жемчужных дней, которые были бы почти красивыми, если бы не постоянный моросящий дождь, стекающий за воротник. Мы подумывали надеть форму, но Лесли сказала, что в маске и со всем остальным она будет похожа на пластикового полицейского монстра из «Доктора Кто» . Мне удалось сдержаться и не назвать ей их настоящее имя.

Как самый высокопоставленный непластиковый полицейский, Найтингел отправился организовывать полицейских и их кураторов, пока мы с Лесли разбирались с торговцами, которые начали прибывать вдоль Верхней Граунд-площадки. Рядом с парком находился Габриэлс-Уорф – своего рода постоянная торговая ярмарка с кафе, пиццериями и парой дорогих ресторанов. Лесли занималась этим, а я следил за тем, чтобы палатки были установлены на правильно отведённых местах, отмечая их в своём слегка влажном блокноте.

Я только что добрался до Темз-Троп, когда заметил белого скинхеда, приближавшегося с тяжёлым электроинструментом на плече. Я быстро пошёл ему наперерез, но, подойдя ближе, обнаружил, что это всего лишь дядя Бейлифф – подсобный рабочий у матушки Темз, с угловой шлифовальной машиной.

«Вот это да!» – сказал он. Он был коренастым, средних лет, но крепким, как камень. На шее у него была татуировка в виде паутины, и, по слухам, он пришёл в дом Мамы Темзы, чтобы забрать непогашенный банковский долг, и так и не ушёл. Лесли даже устроила проверку пропавших без вести. Но кем бы он ни был до того, как попал к Маме Темзы, она так и не смогла узнать.

«Хорошо», – сказал я и кивнул в сторону угловой шлифовальной машины. «А это зачем?»

«Доступ, не так ли? – сказал он. – Для грандиозной высадки».

В этом месте в реку торчал деревянный пирс, оставшийся с тех времён, когда эта часть Южного берега ещё могла похвастаться складами и промышленностью. Он был построен настолько прочно, что даже мои ботинки одиннадцатого размера не дребезжали, когда я следовал за дядей Бейлифом по нему к концу. Был отлив, и я взглянул через перила на блестящую грязь. Годом ранее я вылез на берег метрах в пятидесяти ниже по течению. Я заметил, что на пирсе установили металлическое ограждение, вероятно, чтобы туристы и маленькие дети не ныряли. Я также заметил, что в нём нет щелей, чтобы пассажиры могли сесть в лодку или выйти из неё.

«Эй, – сказал я дяде-приставу. – Что ты имеешь в виду под словом «доступ»?»

«Не волнуйтесь», – сказал он, наклоняясь, чтобы потянуть за шнур стартера, – угловая шлифовальная машина с рычанием ожила. «Это всего лишь небольшая регулировка».

К концу дня прилив изменился. А вместе с ним с востока накатился речной туман. Все палатки были на своих местах, но брезент всё ещё был спущен, а их владельцы стояли вокруг, болтая и обмениваясь самокрутками, или, по крайней мере, тем, что я решил классифицировать как самокрутки на время. Вот вам и знаменитая «оперативная свобода действий» в действии. Шоумены прибыли, пока дядюшка Бейлиф приводил в порядок пирс. Парк не подходил для полноценного парка развлечений, так что это было лишь символическое присутствие – единственная старинная паровая карусель и палатка, которая приглашает вас проиграть три обруча за раз. Там тоже было тихо и запертыми ставнями, их владельцы пили кофе из картонных стаканчиков, болтали и писали сообщения.

Мы с Лесли встретились с Найтингейл у киоска, который мы установили в том месте, где Аппер-Граунд-стрит пересекала парк, чтобы он служил командным пунктом и местом сбора потерявшихся детей. У нас даже был сине-белый плакат с гербом столичной полиции и надписью «Работать вместе ради безопасного Лондона» под ним. Неподалёку я заметил несколько знакомых лиц, устанавливающих инструменты в джазовой палатке. Я подумал, что это будет популярное место, если погода не подведёт. Барабанщик поднял глаза и помахал мне рукой. Это был невысокий шотландский стереотип по имени Джеймс Локрейн.

«Питер, – сказал он и сжал мою руку. – Твой отец ждёт тебя в кафе BFI вместе с твоей мамой».

Я пожал руки Максу Харвуду, басисту, и Дэниелу Хоссаку, гитаристу. Втроём, плюс мой отец, они составляли группу Lord Grant's Irregulars. Мой отец делал свою славную третью, или, может быть, четвёртую, попытку начать карьеру джазмена. Дэниел познакомил меня с худым, нервным молодым белым парнем в дорогом пальто – Джоном, которого я не замечал – его основная работа была связана с рекламой. Я гадал, не является ли он очередной попыткой группы набрать духовую секцию, пока Джеймс не прошептал за спиной Дэниела слово «бойфренд», и всё стало ясно.

«Где Эбигейл?» – спросил я.

«Позади тебя», – сказала Эбигейл.

Из-за серии досадных ошибок, в основном моих, мне пришлось создать младшее кадетское отделение «Фолли», состоящее только из одной Эбигейл Камары, чтобы уберечь её от неприятностей. Найтингейл отнёсся ко всему этому гораздо более оптимистично, чем я ожидал, что лишь усилило мои подозрения. Учитывая его поведение, я отвёл Эбигейл в нашу маленькую полицейскую будку и сделал её своей проблемой.

Она была худенькой девушкой смешанной расы, у которой был целый спектр подозрительных взглядов, один из которых она с радостью направляла на Найтингейл.

«Ты собираешься творить чудеса?» – спросила она.

«Это, юная леди, – сказал он, – всецело зависит от того, как вы поведете себя в ближайшие часы».

Эбигейл бросила на него взгляд, но лишь на мгновение – ровно настолько, чтобы он понял: она не испугалась.

«Это справедливо», – сказала она.

Сквозь туман солнце, словно колеблющийся диск, целовало тенистые арки моста Ватерлоо. Я заметил, что среди тёмных прилавков бродило довольно много людей, в основном туристов и сотрудников близлежащих офисов. Всё это было частью нашего плана действий на случай непредвиденных обстоятельств, и пока их не прибыло в том количестве, которое я ожидал. Лесли отметила, что многие из них остановились в районе Габриэлс-Уорф, где кафе и магазины всё ещё были открыты.

Когда солнце скрылось, туман стал гуще, и я начал задаваться вопросом, когда же артисты включат свои огни.

«Ты считаешь это естественным?» – спросила Лесли Найтингейл.

– Сомневаюсь, – Найтингел взглянул на часы. – И закат, и прилив должны начаться около шести тридцати – я ожидаю, что наши руководители прибудут тогда же.

Поэтому мы отправили Эбигейл за кофе и стали ждать.

Мы услышали их прежде, чем увидели. И мы почувствовали их прежде, чем услышали – как предвкушение, словно проснуться в день рождения, почувствовать запах сэндвичей с беконом, утреннего кофе и ту первую, восхитительную, глубокую затяжку первой сигареты за день. И последнее из этих чувств – то, как я понял, что это не мои собственные чувства, а что-то внешнее.

И тут из темноты донесся настоящий звук. Мощные морские дизели резко взвыли, и из тумана показались тупые носы двух больших речных круизеров, по одному с каждой стороны пирса. Они одновременно коснулись набережной и остановились. Позади них надстройки казались более тёмными тенями во мраке.

Затем Бог и Богиня реки Темзы дали о себе знать.

Их сила накатилась, словно волна, и смешение образов и запахов. Угольный дым и кирпичная пыль, кардамон и имбирь, влажная солома и тёплый хмель, пабное пианино, мокрый хлопок и терновый джин, тоник и лепестки роз, пот и кровь. Ожидающие зрители опускались на колени вокруг нас: шоумены медленно, с уважением, туристы с выражением крайнего удивления на лицах. Даже Эбигейл упала, пока не поняла, что Найтингейл, Лесли и я всё ещё стоим. Я видела, как её лицо приняло выражение, которое шёпотом обсуждают везде, где собираются учителя и социальные работники, и она с трудом поднялась на ноги. Она посмотрела на меня так, словно это была моя вина.

Дизельные двигатели замолчали, и наступила тишина – даже Эбигейл не произнесла ни слова. Неудивительно, что шоумены преклонили колени в знак уважения. Филип Барнум дважды стукнулся бы головой о землю от восхищения.

Первой из тумана появилась леди Тай. Рядом с ней стоял жилистый мужчина с худым лицом и копной каштановых волос – Оксли, хитрая правая рука Старца Речного.

Они остановились в том месте, где пирс встречался с набережной, и Оксли запрокинул голову и крикнул что-то похожее на валлийский, но, вероятно, гораздо более древнее.

«Королева и Король Реки стоят у ваших ворот», – проревела леди Тай своим лучшим запугивающим голосом из «Логова Дракона» .

Оксли прокричал или пропел (трудно сказать, учитывая кельтские языки), еще одну фразу, и леди Тай снова перевела.

«Королева и Король Реки стоят у ваших ворот – выходите, чтобы встретить их».

Я почувствовала тепло на затылке, словно неожиданный солнечный луч, и, обернувшись, увидела маленькую девочку лет девяти, в старинной шелковой куртке ярко-желтого цвета – «императорского желтого», как она с гордостью сообщила мне позже, – и из настоящего китайского шелка. Волосы были закручены в фонтан серебряных и золотых нитей над круглым смуглым лицом с большим ртом, расплывшимся в улыбке Чеширского кота.

Она шла, подпрыгивая, по центральной дорожке, принося с собой тепло солнца. Жёлтый шёлк сиял, разгоняя туман, а вместе с ней доносился запах соли, звон пороха и треск натянутой парусины.

«Кто это?» – прошептала Лесли.

«Некингер», – сказал Найтингел.

И я представляла себе, как изучаю формы , латынь и методичку Блэкстоуна... и все это время среди нас были такие сильные личности, как эта молодая девушка, способная принести весну в мир одним лишь своим присутствием.

С другой стороны, эффект был немного смягчен тем фактом, что я заметил, что на ней были черные хлопковые леггинсы и пара ботинок Kicker.

Она подошла к Оксли и леди Тай, раскинула руки и низко поклонилась. Затем она снова вскочила и нетерпеливо заёрзала с ноги на ногу, как обычный ребёнок, играющий главную роль в своём первом рождественском спектакле.

«Мы приветствуем Короля и Королеву реки», – провозгласила она, встала между двумя взрослыми и, схватив их за руки, вытащила на набережную. Даже леди Тай, которая всё это время пыталась сохранить самодовольное достоинство, невольно улыбнулась.

«Питер, Лесли», – настойчиво прошептал Найтингейл. «Проверьте периметр. И возьмите с собой Эбигейл».

Найтингел настояла на этом осмотре периметра ещё на этапе планирования, но я поняла, что не хочу пропускать саму высадку. Учитывая, что ваши настоящие боги будут ходить среди нас, казалось неуважительным не остаться и не отдать им дань уважения. И, может быть, немного поаплодировать и, знаете ли, немного преклонить колени, просто чтобы продемонстрировать свою готовность…

«Проверка периметра», – скомандовал Найтингейл своим лучшим командным голосом. «Все трое, немедленно!»

«Я хотела посмотреть шоу», – прошипела Эбигейл, когда мы её оттаскивали, но за её обычной агрессивностью скрывался страх. Я быстрым шагом направилась к башне «Оксо», решив, что Найтингейл явно встревожена, а всё, что тревожит Найтингейл, нежелательно, чтобы тревожило и тебя.

Мы прошли метров десять, когда позади нас раздался оглушительный рёв, как будто хозяева поля забивают гол в компенсированное время, и болельщики понимают, что всё кончено. Сквозь туман за нашими спинами прорвался свет, и, хотя, наверное, зря, мы все обернулись.

Это было похоже на поздний рок-концерт или ранний Спилберг – золотистые лучи света, пробивающиеся сквозь деревья и просветы между прилавками. Взрыв ликования, новый рёв толпы и сокрушительное разочарование от того, что мы не смогли этого увидеть. Невозможно было отделить реальность от гламура. Я услышал фанфарный звук, который довёл бы моего отца до слёз, а затем увидел белые вспышки и услышал свист старинных фотовспышек. Толпа взревела в последний раз, и по меняющемуся положению фонарей я понял, что процессия покинула набережную и направлялась в парк.

Золото постепенно просачивалось из ламп над прилавками, пока они не превратились в обычные вольфрамовые лампы. Слева от нас закашлялся дизель, засмеялась женщина, и загорелась пропановая горелка. Если прислушаться, то снова можно было услышать успокаивающее гудение машин на Блэкфрайарс-роуд.

Лесли тихонько рассмеялась.

«Я больше никогда никого не назову манипулятором эмоций», – сказала она. «Это было просто потрясающе».

«Ха», – сказала Эбигейл. «Это ещё ничего. Тебе стоит познакомиться с моим братом».

«Каждый раз, когда я думаю, что знаю, с чем имею дело...», – сказал я.

«Ты ещё больший дурак», – сказала Лесли. «Да ладно, этот периметр сам себя не проверит».

Раз уж мы всё равно были там, мы потратили пару минут, чтобы проверить, есть ли еда и вода в трёх наших фургонах «Спринтер», где дежурят сотрудники TSG, готовые к любым ситуациям, включая электрошокеры. Потому что хуже, чем терпеть скучающую и раздражительную компанию TSG, может быть только то, что они все отправятся на поиски еды, когда у них отвалятся колёса.

На Стэмфорд-стрит, которая обозначала южную границу нашей зоны деятельности, царила странная тишина из-за перекрытого движения. Грузовики торговцев и торговцев казались размытыми силуэтами в тумане. Мы убедились, что у инспекторов дорожного патруля смена прошла гладко, и что капитан, отвечавший за эту работу, доволен.

«Самые лёгкие сверхурочные в моей жизни», – сказал один из сотрудников полиции. Он казался странно спокойным, что меня немного тревожило.

Туман был заметно гуще по ту сторону красной кирпичной стены, отмечавшей конец парка. Глядя через вход, я едва различал цветной вихрь, возможно, карусель, и слышал приглушённое механическое урчание её органа.

Я как раз собирался спросить Лесли, считает ли она, что нам следует вернуться, когда мимо нас прошла белая европейская семья – явные туристы, судя по синим рюкзакам Swiss Air, – и, прежде чем мы успели их остановить, скрылась в парке.