Текст книги "Разбитые дома (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Поднявшись по последней лестнице, я увидел, что он смотрит прямо вверх. Обнажённая кожа на его лице, шее и руках была ужасного розовато-коричневого цвета, как хорошо прожаренная свинина. Рот был широко раскрыт и покрыт чёрным, как сажа, налётом, а глаза – отвратительно-белыми. Но даже так близко вонь оставалась терпимой – он, должно быть, был мёртв уже давно. Может быть, несколько дней. Я не стал проверять ему пульс.

Хорошо обученному полицейскому при обнаружении тела необходимо сделать две вещи: вызвать полицию и обезопасить место происшествия.

Я сделал оба этих действия, стоя на улице под дождем.

Убийство – серьёзное дело в полиции Лондона. А это значит, что расследование убийств стоит чертовски дорого, так что не хочется начать расследование, а потом обнаружить, что жертва просто напилась и отлёживается. Такое действительно однажды случилось, хотя, по правде говоря, парень был в коме из-за алкогольного отравления, но это было не убийство, вот в чём суть. Чтобы старшие офицеры отделов расследования убийств не отвлекались от важнейшей бумажной работы, Лондон патрулируют машины HAT (группы по оценке убийств), готовые прилететь и убедиться, что любой погибший стоит потраченного времени и денег.

Должно быть, они были близки, потому что команда подъехала менее чем через пять минут – как ни странно, на кирпично-красной «Шкоде», сидеть на заднем сиденье которой, должно быть, было невыносимо.

Инспектор, управлявший машиной, был полным сикхом с бирманским акцентом и аккуратной бородкой, которая уже начинала седеть. Он поднялся наверх, но спустился меньше чем через пять минут.

«Темнее не бывает», – сказал он и отправил детективов-констеблей оцепить место происшествия и подготовиться к обходу домов. Затем он долго разговаривал по телефону, отчитываясь, как я понял, а потом подозвал меня.

«Вы действительно из SCD 9?» – спросил он.

«Да», – сказал я. «Но теперь нас должны называть САУ – Подразделение специальной оценки».

«С каких пор?» – спросил инспектор.

«С ноября», – сказал я.

«Но вы все еще представляете оккультное подразделение?»

«Это мы», – сказал я, хотя выражение «оккультное подразделение» было для меня новинкой.

Инспектор передал это по телефону, выслушал, странно на меня посмотрел и повесил трубку.

«Вы останетесь здесь, – сказал он. – Мой губернатор хочет поговорить с вами».

Поэтому я ждал на крыльце и делал записи. У меня их два: один для моего Moleskine, а другой, слегка отредактированный, для официального выпуска журнала Metro. Это очень плохая процедура, но она разрешена, потому что есть вещи, о которых Metro официально не хочет знать. На случай, если это может их расстроить.

Старший инспектор Морин Даффи, как я узнал, подъехала на кабриолете Mercedes E-класса с мягким верхом, который показался мне немного похожим на зрелую женщину в чёрном габардиновом тренче, вышедшую из машины. У неё было узкое бледное лицо, длинный нос и, как мне показалось, акцент из Глазго, но позже выяснилось, что это был акцент из Файфа. Она заметила меня в дверях, но прежде чем я успел что-либо сказать, подняла руку, призывая меня замолчать.

«Через минуту», – сказала она и вошла внутрь.

Пока я ждал, когда мой номер станет приоритетным, я позвонил Лесли во второй раз и снова попал на её голосовое сообщение. Я не стал звонить Найтингейлу на телефон, который подарил ему на Рождество, потому что он включает его только тогда, когда хочет кому-то позвонить – новые технологии созданы исключительно для его удобства, а не для чьего-либо ещё.

К тому времени, как меня позвали обратно наверх, прибыли криминалисты, и бригада, обходящая дома, уже стучалась в двери.

Старший инспектор Даффи встретил меня наверху лестницы, достаточно высоко, чтобы видеть тело, но и достаточно низко, чтобы не мешать паре криминалистов в синих бумажных костюмах, которые работали на месте преступления.

«Вы знаете, что его убило?» – спросила она.

«Нет, мэм», – сказал я.

«Но, по вашему мнению, причиной смерти является что-то «необычное»?»

Я взглянул на вареное лицо Патрика Малкерна, хотел сказать что-нибудь дерзкое, но передумал.

«Да, мэм», – сказал я. «Определенно необычно».

Даффи кивнул. Я, очевидно, прошёл важнейший тест на умение держать рот закрытым.

«Я слышала, что у вас есть специалист-патологоанатом, который занимается такими случаями», – сказала она.

«Да, мэм», – сказал я.

«Тогда лучше дайте ему знать, что у нас есть для него работа», – сказала она. «И я бы хотела, чтобы ваш начальник тоже присутствовал».

«Он немного занят».

«Не пойми меня неправильно, Питер, но мне неинтересно разговаривать с обезьяной – только с шарманщиком».

Но я воспринял это неправильно, хотя и старался этого не показывать.

«Могу ли я осмотреть его вещи внизу?» – спросил я.

Даффи пристально посмотрел на меня. «Почему?»

«Просто посмотреть, нет ли чего-нибудь... странного», – сказал я, и Даффи нахмурился. «Мой губернатор захочет, чтобы это было сделано до его приезда».

'Это так?'

«Да, мэм», – сказал я.

«Хорошо», – сказала она. «Но держи руки при себе, а всё, что найдёшь, сначала приходи ко мне».

«Да, мэм», – покорно ответила я и спустилась вниз, чтобы позвонить доктору Валиду, который, в отличие от некоторых других, поднял трубку после первого гудка. Он был, как и следовало ожидать, рад осмотреть новое тело и пообещал спуститься как можно скорее. Я оставила Лесли ещё одно сообщение на автоответчике, засунула руки в карманы и принялась за работу.

Мой отец утверждает, что может отличить одного трубача от другого, прослушав три ноты. И я говорю не только о том, чтобы отличить Диззи Гиллеспи от Луи Армстронга. Он может отличить раннего Фредди Хаббарда от позднего Клиффорда Брауна. И это нелегко, скажу я вам. Мой отец может это делать не только потому, что годами слушал этих ребят соло, но и потому, что считает своим долгом понимать разницу.

Большинство людей не видят и половины того, что находится перед ними. Ваша зрительная кора проделывает огромную работу по обработке изображений ещё до того, как сигнал доберётся до мозга, чьи приоритеты всё ещё сосредоточены на проверке древней саванны на наличие опасных хищников, съедобных ягод и деревьев, на которые можно залезть. Вот почему внезапный крик кошки ночью может заставить вас вздрогнуть, а некоторые люди, отвлекшись, могут выйти прямо под автобус. Ваш мозг просто не интересуют эти огромные движущиеся куски металла или статические кучи яркого материала, которые скапливаются вокруг нас. Не обращайте на всё это внимания, говорит ваш мозг, вам нужно остерегаться этих молчаливых, покрытых мехом торговцев смертью.

Если вы действительно хотите увидеть то, что смотрит вам в лицо, если вы хотите стать хоть сколько-нибудь приличным полицейским, то вы должны взять за правило смотреть на вещи как следует. Только так вы сможете обнаружить подсказку, которая даст следующую зацепку. Особенно когда вы понятия не имеете, какой именно она будет.

Я решил, что на этот раз что бы это ни было, оно, вероятно, будет находиться в импровизированной столовой, оборудованной мастерской. Тем не менее, я сначала проверил гостиную и кухню, потому что нет ничего хуже, чем потом обнаружить, что прошёл мимо серьёзной наводки. Или, а я проработал на работе всего неделю, когда это случилось, мимо подозреваемого.

Если вам интересно, его достала Лесли.

Кем бы ни был недавно умерший Питер Малкерн, он не был неряхой. И кухня, и гостиная были чистыми и убраны на должном, пусть и непрофессиональном уровне. Поэтому, надев перчатки и отодвинув диван от стены, я обнаружил там набор ручек, клочки бумаги, пух, леденец и тридцать шесть пенсов мелочью.

Это был один из клочков бумаги, но я лишь позже осознал его значение.

Задняя комната была единственной частью дома, где были книги: две отдельно стоящие книжные полки MFI 1970-х годов, забитые чем-то, похожим на технические руководства и отраслевые журналы с названиями вроде « Независимый журнал слесаря» и «Слесарь» . С тех пор, как я присоединился к Folly, мне пришлось изучить множество подозрительных книжных полок, и трюк в том, чтобы не смотреть на них. Вы методично пробираетесь вдоль каждой полки, начиная с верхней и продвигаясь вниз. Это принесло два выпуска журнала Loaded за 2010 год, рождественский каталог Argos, копию « Место назначения Тинтина – Луна» в мягкой обложке , папку, полную счетов-фактур, датированных 1990-ми годами, и буклет Национального фонда о чудесах Вест-Хилл-хауса в Хайгейте. Я оставил буклет наполовину на полке, чтобы его было легко найти, и заскочил обратно в гостиную, чтобы еще раз проверить один из клочков бумаги.

Он всё ещё там был – старомодный бумажный талон «ВПУСК ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА», вроде тех, что отрывают от рулона, скажем, волонтёры-экскурсоводы в одном из небольших объектов Национального фонда. Например, в здании Вест-Хилл-Хаус в Хайгейте. Я сделал пометки, но оставил талон там, где его нашёл. Столичная полиция довольно фундаменталистски относится к цепочке доказательств в делах об убийствах – это не только помогает предотвратить любые аномалии, которыми может воспользоваться адвокат защиты, но и устраняет соблазн «улучшить» дело у следователей. Или, по крайней мере, делает это гораздо сложнее, чем раньше.

Я выделил время, чтобы проверить серванты в рабочей комнате, и, с разрешения главного инспектора Даффи, проверил комнаты наверху – на всякий случай, вдруг Питер Малкерн с энтузиазмом посещал дома Национального фонда и припрятал у кровати стопку путеводителей. Ничего. Хотя я заметил экземпляр « Облачного атласа» на тумбочке.

Убедившись, что не собираюсь выставлять себя дураком, я убедил одного из банды Даффи провести поиск по программе IIP в поисках преступлений на объектах Национального фонда в Лондоне. Ответ пришел практически мгновенно – ограбление дома в Вест-Хилл-Хаусе на Хайгейтском холме – необычное дело, поскольку сторожа не знали, что именно украдено. Я как раз записывал номер преступления, когда подъехал Найтингейл на своем «Ягуаре». Я вышел ему навстречу, и по дороге к дому я рассказал ему, как сюда попал.

Он остановился, чтобы осмотреть прожженную дыру во входной двери.

«Это твоя работа, Питер?» – спросил он.

«Да, сэр», – сказал я.

«Ну, по крайней мере, на этот раз ты не поджёг дверь», – сказал он. Но его улыбка померкла, когда он вышел в коридор. Он шмыгнул носом, и я заметил на его лице проблеск воспоминаний, но быстро подавленный.

«Я знаю этот запах», – сказал он и поднялся по лестнице.

Наладить взаимодействие между «Фолли» и остальной полицией всегда непросто, особенно когда речь идёт об отделе по расследованию убийств. Старшим следователем не стать, если у тебя нет диплома по скептицизму, степени магистра по недоверию и в резюме не указано подозрительное лицо в разделе «увлечения». Найтингейл говорит, что в старые добрые времена, которые для него довоенные, «Фолли» получал немедленное и беспрекословное сотрудничество. Несомненно, с частыми подергиваниями за челку и сниманием фетровых шляп. Даже после войны, по его словам, дел было не так уж много, и старшие детективы в то время гораздо спокойнее относились к бумажной волоките, процедурам и, если уж на то пошло, к доказательствам. Но в наше время, когда от старшего следователя по расследованию ожидается, что он будет сопоставлять конкретных злодеев с конкретными преступлениями, а в противном случае ему придётся столкнуться с внешней оценкой дела, приходится проявлять определённую долю такта и обаяния. Главный инспектор, по определению, обаятельнее констебля. Вот почему Найтингел поднялся по лестнице поговорить с Даффи. Он отсутствовал недолго – думаю, всё дело в его аристократическом акценте.

Я спросил его, действительно ли это один из наших.

«Я никогда ничего подобного не видел», – сказал Найтингел. «Судя по запаху, я бы сказал, что он поджарился».

«Ты сможешь это сделать? Я имею в виду, ты знаешь как?»

Найтингел оглянулся наверх. «Я мог бы тебя поджечь», – сказал он. «Но тогда бы сгорела и его одежда».

«Это было волшебство?»

«Мы не узнаем, пока доктор Валид не осмотрит его», – сказала Найтингейл. «Я не обнаружила никаких следов на теле».

«Как еще это могло произойти?» – спросил я.

Найтингел мрачно улыбнулся мне. «Питер, – сказал он. – Ты, как никто другой, должен знать, что опасно рассуждать, не полагаясь на доказательства. Ты говоришь, что почувствовал следы у двери?»

Я описал то, что я чувствовал – леденящий душу ужас.

«И вы уверены, что узнали его?»

«Вы же эксперт, – сказал я. – Скажите мне. Насколько это вероятно?»

«Возможно, – сказал Найтингел. – На вашем этапе ученичества я бы этого не заметил. Но мне тогда было всего двенадцать, и я легко отвлекался».

«Легко отвлекаюсь на что?»

«Питер!»

«Извините», – сказал я и рассказал ему о взломе дома в Уэст-Хилл-Хаусе в Хайгейте.

«Довольно тонкая нить», – сказал Найтингейл.

«Да», – сказал я. «А что, если я скажу вам, что Вест-Хилл-Хаус – это дом Эрика Штромберга, знаменитого архитектора и немецкого эмигранта?»

Найтингел прищурился. «Вы думаете, эта книга могла принадлежать Штромбергу?»

«Он вышел до прихода Гитлера к власти, – сказал я. – А что, если он принёс с собой какие-то секреты? А что, если он был членом Веймарской академии?»

«В преддверии войны Лондон был полон эмигрантов, – сказал Найтингейл. – Немцы и другие. Вы удивитесь, как мало из них оказались практикующими специалистами».

«Эта книга должна была откуда-то взяться», – сказал я.

«Верно, – сказал Найтингел. – Но Уайтхолл был в ярости из-за немецкого проникновения, и поэтому значительная часть наших сил была брошена на их обнаружение и задержание».

«Их интернировали?»

«Им дали выбор, – сказал Найтингел, пожимая плечами. – Они могли присоединиться к военным или быть отправлены на время в Канаду. Удивительно много из них остались. Большинство евреев и цыган, конечно».

«Но вы могли что-то пропустить?»

«Это возможно, если бы они молчали».

«Возможно, именно там мать мистера Нолфи научилась своим трюкам с вечеринками», – сказал я. «Возможно, она была эмигранткой. Я не догадался спросить об этом в больнице». Выяснение происхождения дедушки-взрывника – ещё одна задача, которая всё ещё лежала в списке низкоприоритетных дел. Возможно, её придётся перенести на более высокий уровень.

«В самом деле, – сказал Найтингел. – Я бы хотел, чтобы вы посмотрели дом».

'Сегодня?'

«Если возможно», – сказала Найтингел, что означало «да, конечно, сегодня же». «Я свяжусь с главным инспектором и доктором Валидом, когда он прибудет. После этого вы с Лесли сможете присоединиться к нам на вскрытии – которое, я подозреваю, будет весьма поучительным».

«О, радость», – сказал я.

6

Международный стиль

По дороге на север я чувствовал себя немного странно и вынужден был остановиться на Олд-Кент-роуд, чтобы перевести дух.

Я немного посидел в машине, слушая, как дождь стучит по крыше «Асбо», и глядя на красные металлические двери пожарной части.

Когда ты молодой полицейский, старые полицейские любят пугать тебя ужасами работы. Выпотрошенные автомобилисты, раздувшиеся мушки и старушки, отслужившие свой век в качестве протеиновой добавки для домашних кошек, были обычными темами, как и запах горелой человеческой плоти.

«Вонючку из ноздрей не выведешь никогда», – говорили старые бывалые, а потом непременно добавляли, что без ужина было ещё хуже. «Потому что тогда рот начинает слюноотделяться, и ты вспоминаешь, какой именно запах ты чувствуешь».

Как ни странно, я чувствовал лёгкий голод, и воспоминание о запахе определённо отбивало аппетит. Впрочем, я плохо работаю натощак, поэтому я сбежал из Bricklayers Arms и нашёл место, где продавали овощные самосы промышленного качества – такие острые, что от них аж мурлычет – и съел пару штук. Пока я ел, я нашёл в телефоне информацию о Национальном фонде и провёл забавные десять минут, слоняясь вокруг их коммутатора – они хотели помочь, но никто не знал, что делать со звонком от случайного полицейского. Я сказал им, что буду в Вест-Хилл-Хаус в течение часа, и оставил их разбираться. Если сомневаешься, пусть это будет чья-нибудь другая проблема.

С набитым ртом, оставшимся после самосы, я выехал на дорогу, вливаясь в мокрый поток машин. Остановившись и начав движение через «Элефант энд Касл», я понял, что нахожусь прямо рядом с одним из шедевров Эрика Штромберга – поместьем «Скайгарден». Бетонный штырь, который доминировал над районом, пока по соседству не построили здание «Страта». «Скайгарден» собирались снести ещё в 1980-х, но по непонятной причине он попал в список охраняемых объектов. Я где-то читал, что городской совет Саутуарка пытался добиться отмены решения, чтобы наконец-то взорвать этот гадюшник.

Скайгарден славился своей пиратской радиостанцией, запретной зоной, куда полиция отваживалась только в толпе, и считался излюбленным местом для самоубийств. Это был настоящий район свалок ещё до того, как СМИ начали вешать этот ярлык на любой район, где было меньше двух сырных лавок. Об архитекторе ходили всевозможные слухи, в том числе и о том, что он сошёл с ума от чувства вины за содеянное и сбросился с вершины. Всё это, конечно же, чушь. Эрик Стромберг жил в роскоши на вилле, построенной по индивидуальному заказу в международном стиле на вершине Хайгейт-Хилл, пока не решился на очередной пир.

И по крайней мере, по данным Google Earth, в километре от ближайших многоэтажных домов.

Я поднялся по крутому склону холма Хайгейт-Уэст, где дома выглядывали из подъездных путей и огороженных аллей, добавляя примерно четверть миллиона фунтов стерлингов на каждые двадцать метров высоты. Я повернул направо, на вершину холма Хайгейт, где большинство зданий относилось к тем временам, когда деревня Хайгейт была сельской общиной, которая с безопасного расстояния наблюдала за вонью и шумом Лондона.

Въезд на подъездную дорожку был отмечен ужасно скромным логотипом Национального фонда, а за ним – открытое пространство с надписью «СТОЯНКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА», где я и оставил мусор. Я выбрался из машины и впервые взглянул на дом, построенный Штромбергом.

Он возвышался над георгианскими коттеджами, словно мостик SS Corbusier , и, несомненно, под ярким средиземноморским солнцем белая штукатурка блестела бы, но под холодным дождём выглядела просто грязной и серой. Верхний этаж окаймляли зелёные полосы – вот что получается, когда избавляешься от таких буржуазных излишеств, как горгульи, декоративные карнизы и нависающие карнизы.

Как истинный приверженец интернационального стиля, Штромберг, вероятно, хотел возвести весь дом на колоннах, чтобы мы могли лучше оценить его кубистскую простоту. Но земля в Лондоне никогда не была такой уж дешёвой, поэтому он ограничился поднятием лишь передней трети. Крытое пространство было слишком неглубоким для удобного гаража и напоминало мне автобусную остановку, но, судя по табличкам на стенах, Национальный фонд посчитал его полезным местом для размещения приезжих групп.

Над входом находилось обязательное окно Crittal-Strip, такое длинное и узкое, что я почти ожидал, что красный огонек начнет сканировать пространство из стороны в сторону, издавая звук «вуууууу».

У входа меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и очками-полумесяцами. Она была одета в лиловые оттенки в стиле твидовых хиппи, который переняли многие, кто прошёл через контркультуру 70-х благодаря дорогому образованию и семейному гнезду в сельской местности. Увидев меня, она замешкалась.

«Констебль Грант?» – спросила она.

Я представился и показал ей свое удостоверение – мне кажется, некоторых это успокаивает.

Она с облегчением улыбнулась и пожала мне руку.

«Маргарет Шапиро, – сказала она. – Я управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Насколько я понимаю, вас интересует наше проникновение».

Я сказал ей, что, по моему мнению, это может быть связано с похожим делом.

«Мы обнаружили книгу, которая, по нашему мнению, могла быть украдена из этого дома», – сказал я. «Насколько я понимаю, ваши данные о том, что именно было украдено, неполны».

«Неполный?» – спросил Шапиро. «Это один из способов сказать. Лучше поднимитесь и посмотрите».

Она провела меня через парадную дверь в коридор с белыми оштукатуренными стенами и светлым деревянным полом. Слева и справа были две двери, обе были странно меньше стандартных – словно съежились после стирки.

«Комнаты для прислуги», – сказал Шапиро. «И то, что должно было быть главной кухней».

Но после Второй мировой войны полная занятость положила конец культуре обслуживания, и семье Штромберг пришлось довольствоваться женщиной, которая приходила и «убиралась» за них три раза в неделю. Помещения для прислуги превратились в квартиры, и миссис Штромберг была вынуждена готовить сама.

Доступ в главный дом осуществлялся по красивой железной винтовой лестнице со ступенями из красного дерева.

«Тусковато, не правда ли?» – сказала Шапиро, которая, очевидно, в своё время проводила здесь пару экскурсий. «Штромберг обнаружил, что для того, чтобы внести в дом большую часть мебели жены, ему пришлось придумать хитроумную систему блоков на первом этаже, чтобы поднять её наверх».

Мне бы определенно не хотелось нести шкаф по этой лестнице – даже если он упакован.

Наверху было удивительно похоже на квартиру в муниципальном доме, только больше и с более дорогой мебелью. Те же низкие потолки и комнаты странных пропорций – длинная и хорошо освещённая, но такая узкая, что в ней едва хватало места, чтобы поставить неудобные стулья Марселя Брейера вокруг обеденного стола, крошечная кухня и узкие бежевые коридоры. Кабинет Штромберга, как я заметил, был гораздо более пропорциональным. Госпожа Шапиро рассказала мне, что он сохранился в том же виде, в каком Штромберг оставил его утром 1981 года, когда лег в больницу на плановую операцию и больше не вернулся.

«Рак кишечника», – сказала она. «Потом осложнения, потом пневмония».

Стена за большим тиковым столом была уставлена простыми металлическими кронштейнами и сосновыми книжными полками. На ней стояли коробки с папками с маркировкой RIBA, фотоальбомы в переплётах из кожзаменителя, стопки экземпляров журнала «The Architectural Review» и удивительное количество чего-то похожего на учебники по материаловедению. Большие толстые книги формата А4 в синих и фиолетовых обложках с академическими логотипами на потрескавшихся корешках. Я показал их мисс Шапиро.

«Он был известен своим новаторским использованием материалов», – сказала она.

Его эмалированный стол для рисования из стали и дуба имел элегантные линии 1950-х годов и был расположен так, чтобы на него падал свет из окна, выходящего на юг. Картина на стене над ним привлекла мое внимание – акварель и карандашный набросок обнажённой чернокожей женщины. Женщина была изображена согнутой, руки на коленях, её тяжёлая грудь свисала между руками. Лицо было грубоватое, с огромными глазами и пухлыми губами, и она была повёрнута так, что смотрела за пределы картины. Мне показалось, что это почётное место напротив стола выглядит немного грубо и схематично.

«Это оригинал Ле Корбюзье, – сказала миссис Шапиро. – Жозефины Бейкер – знаменитой танцовщицы».

Мне она не очень-то напоминала Жозефину Бейкер, особенно с этими огромными мультяшными губами, плоским носом и вытянутой головой. Что ж, это был быстрый набросок, и, возможно, старик Корбюзье слишком увлекся её грудью. Ступни, правда, были сделаны хорошо – пропорциональные и детальные – возможно, он просто не очень хорошо рисовал лица.

«Это ценно?» – спросил я.

«Стоимостью около трех тысяч фунтов», – сказала она.

Рядом с картиной Жозефины Бейкер висела знакомая мне картина – архитектурный эскиз стеклянного павильона Бруно Таута в рамке. Как и все архитекторы его поколения, Таут верил, что с помощью архитектуры можно морально возвысить массы. Но в отличие от большинства своих современников он не хотел делать это, вставляя их в бетонные блоки. Главной темой Таута было стекло, которое, по его мнению, обладало духовными качествами. Он хотел построить Stadtkrones , буквально «городские короны», светские соборы, которые притягивали бы духовную энергию города вверх. Его стеклянный павильон на Кельнской выставке 1914 года представлял собой вытянутый купол из стеклянных панелей со ступенчатым фонтаном внутри – «Огурец» в церкви Святой Марии Экс – это увеличенная версия, но с множеством офисов. Как произведение архитектуры, он был таким же красивым и нефункциональным, как велосипед в стиле модерн, и странная картина для такого убежденного бруталиста, как Штромберг.

«Это Бруно Таут», – сказала госпожа Шапиро. «Современник Штромберга, бунтарь по всем параметрам. Можете ли вы сказать, на какое знаменитое лондонское здание он повлиял?»

«А оно тоже ценное?» – спросил я.

«Конечно», – сказала она, явно разочарованная тем, что я не хочу играть. «Большинство работ здесь – оригинальные, пусть и не очень качественные, работы довольно известных авторов. Страховая стоимость только произведений искусства превышает два миллиона фунтов. Отсюда и дорогая система безопасности».

«После взлома всё стало ещё дороже», – подумал я. И всё же ни одно произведение искусства не было украдено. «Если ничего не украли, – спросил я, – как вы узнали, что был взлом?»

«Потому что мы нашли дыру», – сказала она с ноткой торжества.

На самом деле, я всё знал о дыре из отчёта, но всегда полезно предупредить потенциального свидетеля о чём-то, что можно проверить. Так можно понять, насколько он плохой лжец. Ничего личного, понимаешь – просто хорошая полицейская работа.

Госпожа Шапиро грациозно наклонилась и откинула уродливый чёрно-белый полосатый коврик, открыв место, где аккуратный прямоугольный участок паркета недавно был заменён на простую доску из твёрдой древесины. Она зацепила пальцем за кольцо на одном конце коврика и подняла его, открыв сейф.

Изготовлен по индивидуальному заказу, возможно, компанией Chubb в 1950-х годах, хотя Национальный фонд еще не смог проверить производителя.

«Это делает его интересным экспонатом сам по себе», – сказала г-жа Шапиро. «Мы думаем, что, возможно, оставим его открытым, чтобы публика могла его увидеть».

Малкерн не оставил следов инструментов на корпусе, так что либо он не был заперт (что вполне возможно), либо он взломал его старомодным способом.

«Как вы думаете, он был частью первоначальной конструкции?» – спросил я. Сейф был достаточно неглубоким, чтобы поместиться в бетонный пол, не выступая сквозь потолок, но определённо достаточно глубоким, чтобы вместить « Die Praxis Der Magie» и ещё несколько книг – может быть, три-четыре.

Г-жа Шапиро покачала головой. «Это отличный вопрос, на который я хотела бы знать ответ».

Я опустился на пол и засунул лицо в сейф. От него пахло чистым металлом и чем-то, что могло быть старой бумагой – никаких следов я не обнаружил. Найтингейл предупредил, что гримуар не оставил бы и следа – «Книги магии, – сказал он, – не обязательно магические книги». И всё же я надеялся на прикосновение бритвы, которую начал ассоциировать с Безликим.

Но ничего не было. Малкерн, предполагая, что именно он проник на виллу, действовал либо в одиночку, либо с гипотетическими неизвестными лицами, не прибегавшими к магии. Кроме барбекю в Бромли, у нас не было никаких улик, связывающих Безликого с Die Praxis Der Magie или кражей со взломом. В этом и проблема с доказательствами: они либо есть, либо их нет.

В отчёте говорилось, что страховая компания обнаружила доказательства того, что дверь на крыше была взломана в недавнем прошлом. Я спросил госпожу Шапиро о замке и о том, сможет ли она показать мне замок.

«Мы точно не знаем, когда это произошло», – сказала она, подводя меня обратно к винтовой лестнице. «Честно говоря, страховая компания просто пыталась произвести на нас впечатление своей целеустремлённостью».

«Они повысили ваши страховые премии?»

«Что ты думаешь?» – спросила она.

На площадке второго этажа висела фотография башни «Скайгарден» размером с постер. Она была сделана ночью, когда основание башни было освещено цветными прожекторами, а окна горели. Я спросил, не сам ли Штромберг повесил её там.

«Нет», – сказала госпожа Шапиро. «Но он считал «Скайгарден» своей лучшей работой, поэтому мы решили, что будет уместно это отметить. Фотография была сделана в 1969 году, как раз перед въездом первых жильцов».

Это объясняло, почему это место не было похоже на заброшенный район – оно было похоже на будущее.

Единственное преимущество плоской крыши в том, что по ней можно ходить – с точки зрения конструкции это, пожалуй, единственное преимущество. Или, если вы сумасшедший архитектор-модернист, можете устроить на крыше сад, возвышающийся над всей этой грязной природной грязью, где ваши растения будут помещены в аккуратные квадратные кадки с острыми углами, и никто не сможет украсть вашу садовую мебель.

Винтовая лестница вела к стеклянному ограждению. В отчёте страховой компании говорилось, что, по некоторым данным, дверь могла быть взломана снаружи.

«Штромберг всегда оставлял ключ в замке», – сказала госпожа Шапиро. «Мы тоже, но когда эксперт попытался вытащить его из замка, он обнаружил, что тот застрял».

Ключ частично прикипел к замку. Но было ли это следствием внешнего вмешательства или просто следствием возраста, они не смогли определить.

«Ты сменил замок?» – спросил я.

«Конечно, нет», – сказала она. «Мы его отремонтировали».

«Поэтому стоит попробовать», – подумал я и наклонился, словно разглядывая его.

Я точно это почувствовал, хотя это был самый слабый след из всех , что я когда-либо чувствовал – Безликий использовал магию на замке. Но когда именно? И почему? Я спросил, можно ли мне выйти.

«Угощайтесь», – сказала она с широкой улыбкой.

Я понял почему, когда вышел на крышу сада и увидел потрясающий вид. Небо всё ещё было серым, но на юго-западе просвет в облаках обрамлял солнце над горизонтом, так что солнечный свет освещал город внизу.

Холм Хайгейт возвышается на 130 метров над уровнем лондонской поймы. Прямо подо мной, по южному склону холма, тянулись особняки поместья Холи-Лодж, построенные для респектабельных старых дев, оставшихся без присмотра после Первой мировой войны. Дальше простиралось серо-зелёное болото Северного Лондона, изрезанное железнодорожными путями, которые сходились к краснокирпичным и чугунным зданиям Кингс-Кросс и Сент-Панкрас, а за ними – Холборн, Сити, собор Святого Павла и Шард – серебристо-золотой лоскут в угасающем свете солнца.

У парапета стоял строгий, простой белый садовый стол, покрытый эмалью, а вокруг него – несколько столь же строгих складных стульев. Я представил себе, как герр Штромберг сидит здесь, пьёт кофе, наслаждается видом и воображает себя королём города.