Текст книги "Разбитые дома (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Я нашёл профессора Гарольда Постмартина, доктора философии, члена Королевского совета по богословию, склонившегося над книгой в комнате для просмотра наверху. Как я узнал позже, комната была задумана как намеренно нейтральная и не отвлекала от того, что вы должны были смотреть: бежевый ковёр, белые стены и стулья из алюминия и чёрного холста в стиле «Баухаус». Постмартин изучал свой труд на простой кафедре. Он был в белых перчатках и переворачивал страницы пластиковой лопаточкой.

«Питер, – сказал он, когда я вошёл. – На этот раз ты превзошёл самого себя. Действительно превзошёл самого себя».

«Это кошерно?» – спросил я.

«Должен сказать, что да», – сказал Постмартин. «Настоящий немецкий гримуар. Я не видел ни одного с 1991 года».

«Я подумал, что это может быть копия «Начал».

Постмартин взглянул на меня поверх очков для чтения и ухмыльнулся. «Она, конечно, основана на ньютоновских принципах, но я думаю, что это больше, чем просто копия. Мой немецкий немного подзабыл, но, думаю, я прав, когда говорю, что она выглядит так, будто её издали в Белой библиотеке в Кёльне».

Мой немецкий хуже латыни, но даже я думал, что смогу это перевести.

«Белая библиотека?» – спросил я.

«Также известный как Bibliotheca Alba и центр немецкой магической практики до 1798 года, когда французы, владевшие в то время этой частью Германии, закрыли университет».

«Значит, французы не любили магию?»

«Вряд ли», – сказал Постмартин. «Они закрыли все университеты. Это был один из печальных побочных эффектов Французской революции».

Подробности дальнейшей судьбы содержимого библиотеки отрывочны, но, согласно записям Постмартина, вся Белая библиотека была тайно вывезена из Кельна в Веймар.

«Где, несомненно, поддержанная растущей волной немецкого национализма, – сказал Постмартин, – она стала Немецкой Академией дер Хохерен Айнсихтен цу Веймар или , для краткости, Веймарской Академией дер Хохерен Айнсихтен ».

«Потому что так гораздо короче», – сказал я.

«Веймарская академия высших знаний», – сказал Постмартин.

«Высшее понимание?» – спросил я.

« Hoheren Einsichten можно перевести как «высшее понимание», – сказал Постмартин. – «И то, и другое. Немецкий язык действительно прекрасный для обсуждения эзотерических тем».

Это была не совсем немецкая версия «Фолли». «Гораздо более строгая, гораздо менее самодовольная», – сказал Постмартин, считавший, что « Академия» , вероятно, опережала «Фолли» на протяжении большей части XIX века.

«Хотя хотелось бы думать, что к 1920-м годам они были на равных», – сказал Постмартин. В 1930-х годах её поглотила гиммлеровская «Аненербе» – организация, призванная обеспечивать как интеллектуальную основу для нацизма, так и Индианы Джонса, с бесконечным запасом одноразовых злодеев.

И вот мы снова возвращаемся в Эттерсберг, подумал я. И что там делали Найтингейл и его обречённые дружки в 1945 году?

Я спросил, есть ли у немцев современный эквивалент «Безумия».

«В Меккенхайме базируется подразделение Федеральной полиции ( Bundeskriminalamt ), которое называется Abteilung KDA, что расшифровывается как Komplexe und Diffuse Angelegenheiten , что переводится как Отдел по сложным и неспецифическим делам».

Не говоря уже о замечательном названии, федеральное правительство сохраняло совершенно не свойственную Германии неопределённость в отношении обязанностей своего ведомства. «Позиция, поразительно похожая на ту, которую занимали их коллеги в Уайтхолле в отношении «Безумия», – сказал Постмартин. – Это само по себе весьма характерно».

«Я полагал, что тебе никогда не приходило в голову просто позвонить им и спросить», – сказал я.

«Это оперативный вопрос, так что, боюсь, он ко мне не имеет никакого отношения», – сказал Постмартин. «К тому же, мы не сочли это необходимым».

Среди тех, кто пережил послевоенное время, британское волшебство было символом веры, что магия уходит из мира. Не нужно устанавливать двусторонние связи с родственными организациями, если смысл вашего существования тает, как арктический лед.

«И кроме того, Питер, – сказал Постмартин, – если эта книга действительно попала в Белую библиотеку, то есть большая вероятность, что немцы захотят вернуть её, а я, например, не собираюсь выпускать её из рук». Он мягко положил руку в белой перчатке на обложку, чтобы подчеркнуть свои слова. «Каким образом она вообще попала в «Искусства и антиквариат»?»

«Его передал мне уважаемый книготорговец», – сказал я.

«Насколько респектабельный?»

«Разумеется», – сказал я, – «достаточно уважаемые. Колин и Лич в Сесил-Корт».

«Вор, должно быть, пребывал в блаженном неведении относительно того, что у него есть», – сказал Постмартин. «Это всё равно что пытаться высечь , – он раскатал слово, явно наслаждаясь его звучанием, – картину Пикассо на Портобелло. Как же они у него отобрали книгу?»

Я сказал ему, что не знаю подробностей и что я уточню это, как только мы закончим.

«Почему этого ещё не сделали?» – спросил Постмартин. «Не говоря уже о его более эзотерических свойствах, это всё равно очень ценный предмет. Разве расследование уже не началось?»

«Книгу не крали», – сказал я. «Что касается Департамента искусств и антиквариата, то здесь нет состава преступления, требующего расследования». А учитывая, что в настоящее время Метрополитен-музей серьёзно озабочен сокращением расходов, никто не спешил искать повод для дополнительной работы.

«Любопытно, – сказал Постмартин. – Возможно, владелец не понимает, что его украли».

«Возможно, владелец – тот, кто пытался его продать, – сказал я. – Возможно, он захочет вернуть его обратно».

Постмартин с ужасом посмотрел на меня. «Невозможно», – сказал он. «Ко мне прибудет охранный фургон, чтобы увезти меня и эту книгу в Оксфорд, в безопасное место. К тому же, если он владелец, он не заслуживает того, что имеет. Каждому по способностям и всё такое».

«Вы наняли фургон охраны?»

«За это?» – спросил Постмартин, с нежностью глядя на книгу. «Конечно. Я даже подумывал выскочить с револьвером». Он убедился, что я достаточно напуган. «Не волнуйся. В своё время я был метким стрелком».

«Какой это был день?»

«Корея, – сказал он. – Национальная служба. У меня до сих пор есть табельный револьвер».

«Я думал, армия к тому времени уже перешла на браунинги», – сказал я. Зачистка арсенала «Фолли» годом ранее стала для меня уроком по противопехотному оружию двадцатого века и по тому, сколько десятилетий можно оставить его ржаветь, прежде чем он станет опасно нестабильным.

Постмартин покачал головой. «Мой верный Enfield Type Two».

«Но ты этого не сделал? Принеси».

«В конце концов, нет. Я не смог найти запасные патроны».

'Хороший.'

«Я искал повсюду».

«Какое облегчение».

«Кажется, я оставил его где-то в сарае», – сказал Постмартин.

Чаринг-Кросс-роуд когда-то была центром книжной торговли Лондона и пользовалась достаточно дурной репутацией, чтобы избегать международных сетей, которые неустанно стремятся превратить каждую улицу каждого города в копию любой другой. Сесил-Корт был пешеходной аллеей, соединявшей Чаринг-Кросс с Сент-Мартинс-лейн. Если не обращать внимания на фешенебельный бургерный ресторан на одном конце и мексиканскую сеть на другом, можно было увидеть, как всё было раньше. Хотя, по словам моего старика, сейчас здесь гораздо чище, чем когда-то.

Среди специализированных книжных магазинов и галерей находился магазин Colin & Leech, основанный в 1897 году, нынешний владелец которого – Гэвин Хедли. Он оказался невысоким крепким белым мужчиной с самодовольным средиземноморским загаром, который появляется, когда у тебя есть второй дом в солнечном месте, и средиземноморские гены, которые не дают коже потемнеть. Внутри было достаточно тепло, чтобы росли гранаты, и пахло новыми книгами.

«Мы специализируемся на подписанных первых изданиях», – сказал Хедли и объяснил, что авторов убеждали «подписывать и разграничивать» свои свежеопубликованные книги – «Они писали строчку из своей книги в верхней части титульного листа», – сказал он, – а его клиенты затем покупали эти книги и раскладывали их, как хорошее вино.

Магазин был высоким, узким и уставленным современными книгами в твердом переплете на дорогих лакированных полках из твердой древесины.

«В качестве инвестиции?» – спросил я. Мне это показалось немного подозрительным.

Хедли нашел это забавным. «Вы не разбогатеете, вкладываясь в новые книги в твердом переплете», – сказал он. «Возможно, ваши дети – да, но не вы».

«Как вы зарабатываете деньги?»

«Мы книжный магазин, – пожал плечами Хедли. – Мы продаём книги».

Постмартин был прав. Вор должен был быть невероятно глупым, чтобы попытаться продать действительно ценный антиквариат на Сесил-Корт, особенно в районе Колин-энд-Лич. Хедли это не впечатлило.

«Он завернул его в мусорный мешок, во-первых», – сказал он. «Как только он его развернул, я подумал: „Чёрт меня побери!“ То есть, я, может быть, и работаю только с современными вещами, но я узнаю настоящую вещь, когда её кладут передо мной. «Как думаешь, она ценная?» – спрашивает он. Она ценная? Как он мог быть кошерным и не знать? Ладно, полагаю, он мог найти её на чердаке у деда, но разве это возможно, если она была в таком хорошем состоянии?»

Я согласился, что это маловероятный сценарий, и спросил, как ему удалось отделить книгу от упомянутого джентльмена.

«Я же сказал ему, что хочу оставить его на ночь, да? Чтобы кто-нибудь мог пригласить и провести точную оценку».

«И он на это купился?»

Хедли пожал плечами. «Я дал ему квитанцию и попросил контактные данные, но он сказал, что только что вспомнил, что припарковался на двойной жёлтой разметке, и сейчас вернётся».

И он ушел, оставив книгу.

«Думаю, он понял, что облажался, – сказал Хедли. – И запаниковал».

Я спросил, может ли он дать мне описание.

«Я могу сделать лучше», – сказал он и поднял USB-накопитель. «Я сохранил отснятый материал».

Проблема так называемого чёртового государства видеонаблюдения заключается в том, что отслеживать чьи-то перемещения с помощью камер видеонаблюдения – задача не из лёгких, особенно если человек идёт пешком. Отчасти проблема в том, что все камеры принадлежат разным людям и по разным причинам. У Вестминстерского совета есть сеть для отслеживания нарушений правил дорожного движения, у Оксфордской торговой ассоциации – огромная сеть, нацеленная на магазинных воров и карманников, у каждого магазина есть свои собственные системы, как и у пабов, клубов и автобусов. Прогуливаясь по Лондону, важно помнить, что Большой Брат может следить за вами, или он может отлить, или читать газету, или помогать перенаправлять движение в объезд места аварии, или, может быть, он просто забыл включить эту чёртову штуку.

В настоящей следственной группе по расследованию крупных преступлений есть детектив-констебль или детектив-сержант, чья задача – прибыть на место преступления, найти все потенциальные камеры, собрать все отснятые материалы и затем просмотреть все тысячи часов отснятого материала в поисках чего-либо важного. У него или неё есть команда из шести детективов, которые помогают ему в работе – конечно же, у Маггинса были он сам, Тоби и его упорная решимость добиться справедливости.

Книгу передали в отдел «Искусства и антиквариат» в конце января, и в большинстве частных домов хранится меньше сорока восьми часов видеозаписи, но мне удалось выковырять кое-что с камеры дорожного движения и паба, где недавно установили систему и ещё не разобрались, как удалить старые записи. Раньше, когда гигабайт был огромным объёмом памяти, я бы таскал с собой большую сумку VHS-кассет, но теперь всё это уместилось на USB-флешке, предоставленной Хедли.

С учётом остановки на судейство в «Гэби», солонины и маринованных огурцов, мне потребовалось добрых три часа, и я вернулся в «Фолли» только ближе к вечеру. Я хотел сразу же отправиться в техническую пещеру, чтобы посмотреть запись, но Найтингел настоял, чтобы мы с Лесли потренировались перебрасывать теннисный мяч туда-сюда через атриум, используя только импелло . Найтингел утверждал, что это была популярная игра в дождливые дни, когда он учился в школе, и называл её «Теннис в помещении». Мы с Лесли, к его большому раздражению, называли это «Карманным квиддичем».

Правила были простыми и вполне соответствовали правилам, которые можно было бы ожидать от компании подростков в агрессивной мужской атмосфере. Игроки стояли по обе стороны атриума и должны были оставаться в пределах двухметрового круга, нарисованного мелом на полу. Судья, в данном случае Найтингел, ставил теннисный мяч в центр поля, и игроки пытались использовать «Импелло» и другие подобные заклинания, чтобы забросить мяч в противника. Очки начислялись за удары по корпусу между шеей и поясом и снимались за потерю мяча на своей половине площадки. Как только доктор Валид узнал об этом виде спорта, он настоял на том, чтобы мы играли в крикетных шлемах и защитных масках.

Найтингел ворчал, что в его время им и в голову не пришло бы носить защиту – даже в шестом классе, когда они играли крикетными мячами, – и, кроме того, это снижало стимул игрока поддерживать хорошую форму и избегать ударов. Лесли, которая никогда не любила носить шлем, возражала вплоть до того момента, когда обнаружила, что может получить забавный звук «боинг» , отбивая мяч от моего. Я бы раздражался сильнее, если бы не: 1) шлем; 2) Лесли отказывалась от лёгких ударов по корпусу, чтобы бить мне в голову, что облегчало победу.

В те времена в Кастербруке мальчики делали ставки на эту игру. Они ставили на «дни дурака», когда младший мальчик прислуживал старшему, и это говорит само за себя, когда речь заходит о престижных школах. Мы с Лесли, оба амбициозные представители рабочего класса, вместо этого ставили в пабе. Тот факт, что у меня было семь месяцев форы в качестве подмастерья перед Лесли, вероятно, был единственной причиной, по которой ей приходилось платить за выпивку самой.

В итоге была ничья: один удар по корпусу в мою пользу, один удар в сторону Лесли и дисквалификация за то, что Тоби подпрыгнул и поймал мяч в воздухе. Мы прервались на то, что мы с Лесли называли ужином, Найтингел называла ужином, а Молли, как мы начали подозревать, считала полевой тренировкой своих кулинарных экспериментов.

«У этой картошки немного другой вкус», – сказала Лесли, тыкая в аккуратную коническую кучку пюре, которая уравновешивала одну сторону тарелки, напротив того, что Найтингел определила как обжаренный стейк из тунца.

«Это потому, что это ямс», – сказала Найтингел, удивив меня. В традиционном английском меню ямс не занимает почётного места. Хотя, если бы он был, его, вероятно, размяли бы и полили луковым соусом. Моя мама варит его, как маниоку, нарезает ломтиками с маслом и супом, таким острым, что можно обжечь кончик языка.

Я взглянул на Молли, которая наблюдала за нами, пока мы ели, она подняла подбородок и встретилась со мной взглядом.

«Очень мило», – сказал я.

Мы услышали далёкий звон, который смутил всех, пока мы не узнали дверной звонок «Фолли». Мы все переглянулись, пока не выяснилось, что, поскольку я не обладаю сверхъестественными способностями, не являюсь главным инспектором и не обязан надевать маску перед публикой, я назначен главным открывателем дверей.

Оказалось, что это был велокурьер, который передал мне посылку в обмен на мою подпись. Это был конверт формата А4, обтянутый картоном и адресованный Томасу Найтингейлу, эсквайру.

Найтингел вскрыл конверт с обратной стороны зазубренным ножом для стейков (так, по его словам, лучше избежать неприятных сюрпризов), и извлёк лист дорогой бумаги. Он показал его мне и Лесли – текст был написан от руки на латыни. Найтингел перевёл.

«Лорд и Леди Реки уведомляют вас, что они проведут свой весенний суд вместе в саду Бернадетты Испанской», – он сделал паузу и перечитал последний отрывок. «В саду Берни Спейн, и что вам настоящим поручается, как будто бы по древнему обычаю, охранять и охранять ярмарку от всех врагов». Документ скреплен подписями Повешенного из Тайберна и Водяного колеса из Оксли.

Он показал нам печати.

«Кто-то слишком много смотрел «Игру престолов» , – сказала Лесли. – А что такое Весенний суд?» Найтингейл объяснила, что когда-то существовала традиция, согласно которой Старик Темзы проводил Весенний суд выше по течению, обычно недалеко от Лечлейда, куда его подданные могли прийти и отдать дань уважения. Обычно это происходило в день весеннего равноденствия или около него, но официального суда не было с тех пор, как Старик покинул приливную зону в 1850-х годах.

«Если я правильно помню историю, Безумие тоже не играло никакой роли», – сказал Найтингейл. «За исключением того, что он отправил посланника и передал наше почтение».

«Я заметил, что здесь сказано «как будто по древнему обычаю», – сказал я.

«Да, – сказал Найтингейл. – Полагаю, и Тайберну, и Оксли понравилась двусмысленность этого заявления».

«Возможно, они не воспринимают это всерьез», – сказал я.

«Если бы это было правдой», – сказал Найтингел.

После ужина я отправился в техно-кабинет выпить пива и посмотреть, что можно найти по кабельному. Я думал, что Лесли присоединится ко мне, но она сказала, что устала и идёт спать. Я достал из холодильника «Red Stripe» и минут пять безуспешно переключал каналы, прежде чем решил, что заодно обработаю записи с камер видеонаблюдения за тот день.

Я начал с товаров из магазина. Судя по ракурсу, камера была установлена над прилавком и смотрела через длинный узкий магазин к входной двери. Я включил её и запустил с того момента, как наш мужчина вошёл, сжимая в руках чёрную сумку с наживкой, и быстро подошёл к прилавку.

Он был белым, бледным, с тонким носом, лет сорока пяти, на мой взгляд, с тёмными, седеющими волосами и мешками под тёмно-синими глазами. На нём была светло-коричневая куртка на молнии поверх светлой рубашки и брюки-чинос цвета хаки.

Я наблюдал, как всё происходило именно так, как описал Хедли, и момент, когда вор понял, что совершил ошибку, был совершенно очевиден. Он невольно взглянул на камеру видеонаблюдения, осознал, что натворил, и менее чем через минуту выскочил за дверь.

Ровно тридцать шесть секунд – судя по тайм-коду в углу экрана.

Камера видеонаблюдения из магазина была последней. Я включил её и заснял его лицо, когда он посмотрел на камеру. Снимок получился отлично, просто в Paint Shop Pro – я распечатал пару копий для дальнейшего использования. Несмотря на неудачный ракурс, я был почти уверен, что книжный вор, выходя из магазина, повернул направо, направляясь к Сент-Мартинс-лейн, но на всякий случай проверил запись из отделения Barclays на Чаринг-Кросс-роуд. В банках в центре Лондона установлены самые современные системы видеонаблюдения, и одна из пятнадцати камер отделения только что зафиксировала вход в здание Сесил-Корт. Я просмотрел записи за двадцать минут до и после его ухода и убедился, что он точно не выходил на Чаринг-Кросс-роуд.

В самом Сесил-Корт было несколько хороших позиций для камер, но отснятый материал не сохранился. Поэтому лучшее, что у меня было со стороны Сент-Мартинс-лейн, было от «Ангела и Короны», которые, слава богу, ещё не разобрались, как это удалить. Впрочем, это была слабая система, делавшая десять кадров в секунду, и ореолов на ней было больше, чем должно быть у камеры, работающей днём. Несмотря на это, его было легко заметить: светло-коричневый свитер на молнии и брюки цвета хаки, он выехал на Сент-Мартинс-лейн, повернул налево и сел в «Мондео» цвета «универсал» кремового цвета – насколько я мог судить, это была модель Mark 2.

Это вселило в меня надежду. Если это была его собственная машина, то оставалось лишь получить ещё одну проверку IIP, которая включала бы базу данных DVLA, и у меня были бы его имя, дата рождения и зарегистрированный адрес из базы данных Национального страхования. Это доказывало, что Большой Брат всё-таки может быть полезен.

Чёрт, я не мог разглядеть индекс. Даже когда машина выехала, «Мондео» стоял под слишком большим углом, а качество изображения было слишком низким, чтобы я мог разобрать номер. Я пару раз прокрутил его туда-сюда, но чётче не стало. Мне нужно было убедить Вестминстерский городской совет опубликовать часть записей с камер дорожного движения, чтобы посмотреть, смогу ли я засечь «Мондео», когда он свернёт на Чаринг-Кросс-роуд.

И я не собирался этого делать сейчас, после шести часов вечера, потому что еще одна проблема так называемого штата наблюдения заключается в том, что он работает в основном в офисные часы.

Я выпил еще одну бутылку Red Stripe и пошёл спать.

После завтрака и прогулки с Тоби я вернулся в техническую пещеру, где продолжил поиски чёткого кадра с номером машины книжной воришки. Я уже собирался сделать глубокий вдох и пробираться сквозь болотистую глубинку бюрократического интерфейса Вестминстерского совета, как вдруг мне пришло в голову, что я упустил более простой вариант. Включив запись с Сент-Мартинс-лейн, я перемотал назад, чтобы увидеть, как паркуется «Мондео». Мой книжный вор оказался не очень хорошим парковщиком, и когда он во второй раз сменил ракурс, мне удалось хорошо разглядеть его номер.

Один запрос IIP спустя, и я узнал его имя – Патрик Малкерн. Его лицо совпадало с записью с камер видеонаблюдения, а его полицейское досье соответствовало профилю профессионального взломщика сейфов. Хорошего и осторожного, судя по отсутствию судимостей во второй половине его карьеры. Куча интересующих, как в случае с «лицом, представляющим интерес», и несколько арестов, но ни одной судимости. Согласно приложенным записям разведки, Малкерн был специалистом, нанимаемым отдельными лицами или бригадами для взлома любых проблемных сейфов, с которыми они могли столкнуться в ходе работы. У него даже был законный слесарный бизнес, адрес которого я отметил в Бромли, что несколько усложняло его обвинение в «выходе на охоту», поскольку он использовал одни и те же инструменты для обеих работ. В записях также говорилось, что он недавно «ушёл на пенсию» если не со взлома сейфов, то хотя бы со слесарного дела.

Его последний известный домашний адрес совпадал и с адресом в водительских правах, и с адресом его зарегистрированной компании – я решил его потрогать.

5

Слесарь

Снова шёл дождь, и мне потребовалось примерно столько же времени, чтобы пересечь реку и добраться до лондонского района Бромли, сколько месяцем ранее до Брайтона. Значительную часть времени я потратил на то, чтобы проехать по развязке Элефант-энд-Касл и медленно ползти по Олд-Кент-роуд.

Как только вы доберётесь к югу от Гроув-парка, викторианский костяк города сходит на нет, и вы окажетесь в малоэтажной псевдотюдоровской застройке последнего крупного пригородного района Лондона. Такие места, как Бромли, не совсем соответствуют представлениям о Лондоне, но окраины – как родня, нравится вам это или нет, но вы застрянете в них.

Дом Патрика Малкерна представлял собой странный гибрид-мутант, выглядевший так, будто застройщику наскучило строить дома в стиле Тюдоров, и он сбил два дома вместе, создав мини-террасу из четырёх. Как и у большинства домов на этой улице, его просторный палисадник был заасфальтирован, чтобы увеличить парковочное место и снизить риск затопления.

На улице стоял припаркованный под дождём не совсем белый Ford Mondeo. Я проверил номерной знак – он совпадал с данными с камер видеонаблюдения. Это был не только Mark 2, но и хилый двигатель Zetec объёмом 1,6 л. Какими бы ни были доходы от преступной деятельности, Малкерн точно не тратил их на свои автомобили.

Я пять минут просидел на улице с выключенным двигателем, наблюдая за домом. День был пасмурный, но в окнах не горел свет, и никто не дёргал тюлевые занавески, чтобы посмотреть на меня. Я вышел из машины и со всех ног пошёл к навесу на крыльце. В какой-то момент дом покрылся толстым слоем едкой кремневой гальки, которая чуть не сдирала кожу с моей ладони, когда я положил на неё руку.

Я позвонил в дверь и стал ждать.

Сквозь матовые стёкла по обе стороны двери я видела на полу коридора скопление прямоугольных белых и коричневых пятен – забытый мусор. Судя по количеству, он пролежал два, может, три дня. Я позвонила и держала палец на звонке, как обычно, из вежливости, но всё равно ничего.

Я подумывал вернуться к машине и подождать. Мне нужно было достать «Георгики» Вергилия и пополнить запасы в сумке для наблюдения, в которой, я был почти уверен, не было никаких пугающих кулинарных сюрпризов Молли, но, отворачиваясь, я кончиками пальцев задел замок и что-то почувствовал.

Найтингел однажды описала мне вестигию как остаточное изображение, остающееся в глазах после яркого света. То, что я снял с замка, было похоже на послесвечение фотовспышки. А в нём было что-то твёрдое, острое и опасное, словно лезвие бритвы на точильном камне.

Найтингел, благодаря своему богатому опыту, утверждает, что может определить заклинателя по его подписи – то есть по подписи, как говорится, на правильном английском. Я думал, он меня разыгрывает, но совсем недавно мне начало казаться, что я его чувствую. И эта вывеска на двери перенесла меня обратно на крышу Сохо, к мудаку с шикарным акцентом, без лица и с острым, неакадемическим интересом к криминальной социопатии.

Я проверил окна гостиной – там никого не было. Сквозь тюлевые занавески виднелась призрачная, но старомодная, но опрятная мебель, а телевизор выглядел двадцатилетним.

Поскольку о краже книги официально не сообщалось, я не мог получить ордер на обыск. Если бы я вломился, мне пришлось бы полагаться на старый добрый раздел 17(1)(e) Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам (1984), в котором чётко сказано, что сотрудник полиции может войти в помещение для спасения «жизни и здоровья», причём, по сути, даже не требуется, чтобы вы услышали что-то подозрительное. Ведь даже самый закоренелый член «Либерти» не хочет, чтобы полиция бродила у его двери, пока его душат внутри.

А если я вломлюсь, а Безликий все еще там?

Я не так опытен, как Найтингейл, но я был почти полностью уверен, что следы на замке отложились более двадцати четырех часов назад, а Безликий давно исчез.

Почти полностью уверен.

Я выжил в нашей последней схватке только потому, что он меня недооценил, а кавалерия подоспела в самый последний момент. Я не думал, что он снова меня недооценит, к тому же кавалерия сейчас находилась на другом берегу реки.

Не то чтобы фургон «Спринтер», полный TSG, сильно изменил бы ситуацию. Найтингел был уверен, что только он сможет одолеть Безликого в честном бою. «Не то чтобы я собирался предлагать ему что-то подобное», – сказал Найтингел.

Но я не мог же вытаскивать Найтингейла каждый раз, когда хотел войти в подозрительный дом, иначе какой во мне смысл? И я не мог торчать снаружи, пока кто-нибудь из соседей не заподозрит неладное и не наберет 999.

Поэтому я решил проникнуть туда силой. Но на всякий случай я позвоню Лесли и сообщу ей, где я и чем занимаюсь.

Это то, что мы на работе называем «оценкой рисков».

Её телефон сразу переключился на голосовую почту, поэтому я оставил сообщение. Затем я выключил телефон, убедился, что никто не смотрит, и вышвырнул Чабба за дверь огненным шаром. У Найтингейл есть заклинание, которое выбивает замки гораздо аккуратнее, но мне придётся довольствоваться тем, что есть.

Я подождал немного в дверях, прислушиваясь.

Впереди меня наверх шла лестница, справа открытые двери вели в гостиную, еще одна дверь находилась в задней части дома, а за занавеской из бус в дальнем конце, как я предположил, находилась кухня.

«Полиция!» – крикнул я. «Есть кто-нибудь в доме?»

Я снова подождал. Когда идёшь толпой, нужно действовать быстро, чтобы подавить любое сопротивление прежде, чем оно начнётся. Когда идёшь один, нужно действовать медленно, одним глазом следя за путём отступления.

Еще один след – запах горелого мяса, ржавого барбекю, наложенный на еще один скрежет лезвия точильного камня и вспышку тепла.

Как бы мне ни хотелось, я не мог весь день торчать в дверях. Я метнулся через коридор и проверил, пуста ли гостиная. Затем, стараясь действовать как можно тише, выскользнул обратно в заднюю комнату.

То, что, очевидно, когда-то было столовой, фактически превратилось в рабочий кабинет. Здесь стоял старинный откидной стол, за которым скрывался копировально-фрезерный станок, коробки с заготовками и французские окна, выходящие на патио и мокрую лужайку. Над ним висел старомодный буфет из красного дерева с имитацией Стаббса в рамке – лошади на фоне хрупкого пейзажа XVIII века.

В комнате пахло металлической пылью, но я не мог понять, были ли это следы от рудиментов или следы от изготовления ключей. Тишина в коридоре за моей спиной напрягала меня, поэтому я быстро направился на кухню.

Чистые, старомодные, пара кружек и одна голубая фарфоровая тарелка на желтой пластиковой сушилке.

Здесь запах горелого мяса был менее заметен, а когда я проверил шкафы и холодильник, то увидел, что они были хорошо заполнены, но ничего не испортилось.

Я начал понимать, что это за дом. Одинокий мужчина, слоняющийся по дому, в котором жила вся семья – его родители? Или жена и дети, живущие отдельно? Моя мама, будь это её дом, заселила бы его родственниками или сдавала бы комнаты в аренду, а может, и то, и другое.

Я вернулся в холл и остановился у подножия лестницы.

Запах ржавого барбекю стал сильнее, и я понял, что это вовсе не следы от огня – это был настоящий запах.

«Мистер Малкерн», – позвал я, потому что когда-нибудь в далёком будущем адвокат защиты мог бы спросить меня, сделал ли я это. «Это полиция. Вам нужна помощь?»

Боже, я надеялся, что он навестил свою больную мать, или пошёл по магазинам, или съел карри.

Наверху лестницы я увидел верхнюю часть полуоткрытой двери, которая, если не будет радикального отступления от типичного дизайна, вела бы в ванную комнату.

Я поставил ногу на ступеньки и вытянул свою телескопическую дубинку во всю длину. Не то чтобы я не доверял своим способностям, особенно с импелло , но ничто так не говорит о длинной руке закона, как подпружиненная дубинка.

Я медленно поднимался по лестнице, и по мере того, как я поднимался, запах становился всё сильнее: медные нотки смешивались с чем-то, напоминающим запах горелой печени. У меня было ужасное предчувствие, что я знаю, что это за запах.

Я была на полпути к лестнице, когда увидела его, лежащего на спине в ванной. Его ноги были направлены в мою сторону. На ногах были чёрные кожаные туфли, хорошего качества, но сношенные на каблуках. Ноги были вывернуты наружу в лодыжках, что очень сложно поддерживать, если только ты не профессиональный танцор.