Текст книги "Порождения тьмы (ЛП)"

Автор книги: Барбара Джоан Хэмбли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Не только опиум, но и кокаин? В одиннадцать утра?

Ничто в его поведении не указывало на опиаты. Речь у него была быстрой, а жестикуляция более бурной, чем при их последних встречах, и эти признаки скорее говорили о кокаине. Очки она не сняла, поэтому заметила, с каким обеспокоенным выражением Сиси посмотрела на жениха.

Неудивительно, что несчастный Нэд Сибери заметил в нём перемену. Перемена зависела от того, сколько и чего именно он принимал в тот или иной день…

Что же такое ему снится, от чего он хватается за опиумную трубку, едва встав с кровати?

Собственные её сны прошлой ночью не давали ей покоя: страстные поцелуи в объятиях Загорца, головокружительные ласки, сменяющиеся любопытной чередой сцен, где за опасностью следовало спасение, и в каждой из них участвовала темноволосая женщина, которую он звал Ипполитой. «Она держит меня в плену, – шептал он, хватая её за руки сквозь прутья решётки. – Я провел здесь почти год. Она выпьет всю мою кровь, почти убьёт меня, а потом постепенно вернёт назад. Она сделает меня таким же, как она сама, чудовищем, проклятым…»

И Лидии приходилось напоминать себе, что это сон. Обман.

Так ли всё было на самом деле? Но какая разница?

«Она хочет меня, – как-то сказал он. – Она говорит, что любит меня… Может быть, и любит. Мы были любовниками; её любовь была страстной, безумной». В лунном свете она видела, как он закрыл глаза – в этом сне Лидия стояла в снегу на удобном выступе под окном его темницы, цепляясь пальцами за прутья решётки, а под нею каменная стена уходила вниз на сотню футов, и ещё на сотню футов простиралась отвесная поверхность скалы (почему она дрожит здесь в платье из лавандового и зелёного шёлка? Оно совершенно не подходит для скалолазания).

«Она сказала, что полюбила меня с нашей первой встречи…»

Сквозь решётку Лидия видела следы укусов на его горле и его глаза, голубые, как аквамарин.

Эта женщина, Ипполита (скорее всего, хозяйка какой-то области Румынии, или Болгарии, или где там всё это происходило), в самом деле заманила его в свой замок, угрожая убить себя, если он женится на девушке, с которой был помолвлен? (А чем всё это время занимались слуги?) Или он наврал Сиси?

Позже, в другом сне (ему как-то удалось выбраться из камеры, и они встретились в лесу) он держал её в объятиях, ласково покусывал за горло, пробовал её кровь и шептал: «Не бойся. Те, кто говорит, будто мы выпиваем наших жертв досуха, врут. Нам нужна кровь, но лишь немного, лишь глоток. Есть те, кому нравится убивать, кто упивается смертью… и среди нас, и среди живых. Прекрасная моя госпожа, я никогда не причиню тебе вреда…»

Его руки на её горле, на лице, на груди казались теплыми, у губ был вкус мёда и вина.

«Он наслал на меня эти сновидения, а потом, когда я перевернулась или увидела во сне примерку платьев, занялся Сиси?» Она сняла очки и, прищурившись, посмотрела в другой конец павильона, где Сиси восторгалась новой шляпкой Джулии Твайт. Восторгам немало способствовало осознание того, что её собственный свадебный наряд шился у Уорта и включал шлейф из игольного кружева длиной семь ярдов («Какая вульгарность! – заявила тётя Изабелла за завтраком. – Шлейфы уже никто не носит!») и бриллианты стоимостью в пять тысяч гиней… конечно, если её отец не расторгнет помолвку.

«Или точнее будет сравнить его с гектографом – он одновременно посылает одинаковые сны нам обеим, меняя только имена? Он в самом деле называл меня во сне по имени?» – она никак не могла вспомнить. Неловко выйдет, если в самый разгар спасения Сиси от разбойников на зимнем тракте он случайно назовёт её Лидией…

– А как поживает дражайшая Изабелла? – Рядом с ней возникла графиня Кроссфорд. – Ей лучше, я надеюсь?

Во время встреч с леди Кроссфорд Лидия не раз испытывала искушение ответить на такие вопросы чем-то вроде «Увы, но тётю Изабеллу вчера в гостиной зарубили людоеды» – исключительно из научного любопытства. Неужели её светлость и тогда скажет: «Хорошо… Передайте ей, что я о ней спрашивала»?

Но графиня уже отвернулась от неё и направила лорнет на сына:

– Передайте ей, что я о ней спрашивала… Бедняжка, как же тяжело он переживает оскорбление!

Колвич остановился перед стеной фаленопсисов и что-то резко сказал Сиси с угрожающим жестом, но тут же, стоило ей отпрянуть, схватил её за руки и принялся просить прощения: «Не знаю, что на меня нашло…».

Кокаин и опиум до завтрака?

Яркие сны, которые говорят тебе, что тебе нужно сделать, даже если сам ты этого не хочешь: заняться любовью с женщиной, купить дом для кого-то, с кем вы едва знакомы, или разгласить сведения о счетах клиентов?

«А потом я буду свободен?» – в безнадёжном отчаянии прошептал Роллстон.

А потом я буду свободен?

– По крайней мере, её ужасный отец сразу после свадьбы возвращается к себе на Дикий Запад или откуда он там. Но он готов пойти на что угодно, лишь бы не дать им жить самостоятельно! Все расходы свыше ста фунтов стерлингов только через поверенных! И если уж говорить об этом жалком домишке в Итон-плейс, то я уверена, что Ноэль чувствовал бы себя намного лучше в Кроссфорд-хаусе, рядом с его светлостью и мной. Он совершенно не умеет нанимать слуг и вести дом, и…

Осмелится ли она вернуться в Хальфдин-хаус с опозданием, ведь после встречи с Джейми ей нужно в шесть быть в «Метрополе» на тот случай, если сбежавшего мистера Болларда всё же удастся обманом и угрозами заманить на встречу с богиней-в-зелёном? Изабелла её убьет…

«А ведь через шестнадцать лет мне может понадобиться её помощь, когда Миранда начнет выезжать…»

Боль хрустальной рукой сжала ей горло. Боже, добрый боже, сделай так, чтобы в семнадцать нужно было выводить Миранду в свет…

– Смотри! – Эмили схватила её за локоть и в полнейшем восторге указала куда-то сквозь толпу. – Ох, Лидия, только посмотри! Король!

В пять часов Джейми, хоть с бакенбардами, хоть без, в пабе на Слоун-сквер не было. Служащий в гостинице, куда она пришла в половине шестого, тоже его не видел. Она прождала сколько могла в «Метрополе», поглаживая составной хвост бронзовой русалки и мечтая о том, чтобы можно было, подобно Джейми, нацепить фальшивые бакенбарды, переодеться в ужасный горчичный костюм и не волноваться, что тебя заметит кто-то из знакомых.

– Я приказала подать экипаж в семь, – поприветствовала её тётя Изабелла, когда она проскользнула в Хальфдин-хаус через боковую дверь и попыталась незаметно подняться по лестнице. – Право же, Лидия, учитывая, что леди Мэй оказала Эмили честь, выбрав её одной из подружек невесты для Сиси, мне кажется, что ты могла бы постараться…

– Вам письмо, мэм, – Росс передал ей конверт, едва она ступила на лестницу.

На конверте стояли знаки Банка Англии. Письмо отправили в десять утра. Адрес был написан дрожащей неверной рукой, как у пьяницы или человека, сражающегося со столь сильной болью или недугом, что ему едва удаётся выводить буквы.

Но сами буквы были выписаны в манере, свойственной шестнадцатому веку.

На вложенном банковском бланке оказался перечень имен, записанных теми же неровными буквами – Барджер, Скруби, Грейвс, Бэрроу, – с указанием денежных переводов, приобретённой недвижимости и счетов, открытых на новое имя.

С той же ясностью, которую она обретала, когда надевала очки, Лидия внезапно поняла.

Поняла, как Ноэля Редимеера вынудили сделать предложение Сиси Армистед. Поняла, почему Ноэль так легкомысленно отвернулся от друга, которого любил, и предпочёл ему девушку, которую едва знал. Поняла, почему Дамиану Загорцу не нужен был такой богатый покровитель, как Тит Армистед, и какую участь вампир готовил для Сиси.

Поняла всё.

И сердце у неё в груди превратилось в лёд.

21

«Ещё до того, как римляне пришли на север, в девственных лесах Германии и Галлии гнездились немёртвые. Нервии и атребаты поклонялись им как богам, у арвернов и убиев были особые жрецы, которые защищали от них людей, и ни один путешественник не отважился бы в одиночку вступить под покров леса после наступления темноты. Первым хозяином Парижа был некто Храмнезинд, который охотился на путешественников. Он создал Ригунту и Маргарету и поселил их в Париже, а также Годомара и Гримальда, оставшихся в лесах. Позже Гримальд стал предводителем разбойников на дороге между Парижем и Брюгге. После гибели Храмнезинда Маргарета стала хозяйкой Парижа и оставалась ею во дни великой осады, когда к городу подступили норманны, наследовал же ей Эгль…»

Правда или нет? Эшер перевернул страницу. Разве это важно?

«Кошачья кровь, соединённая с очищенной эссенцией чесночника и размятыми плодами кальмии, освободит ancelot (в средневековой латыни это слово значило «прислужник», вероятно, так автор назвал птенца) от воли его хозяина. Но долгий приём зелья приведёт к безумию».

К чему это предупреждение, если книга (или хотя бы отдельные рецепты в ней) была ловушкой? И как весь абзац согласуется с утверждением, что власть хозяина над птенцом является абсолютной, о чём говорится в другом месте той же книги? Или с рассказом о птенцах, которые неведомым образом воспротивились своим хозяевам и образовали собственные гнёзда? Рассказ этот повторялся в парижской и пражской редакциях.

В Европе 1360 года было не так уж много городов. Эшер осторожно поскрёб под фальшивыми бакенбардами, где кожа зудела от гримировального клея. В Париже тогда проживало где-то пятьдесят тысяч человек, в Лондоне – вполовину меньше. Хищнику (или небольшой стае хищников) намного проще спрятаться в таком городе, чем в сельской местности, где люди с самого рождения знают всех своих соседей.

В обоих текстах упоминались города, которые уже существовали к 1360 году. Там ничего не было сказано об Амстердаме или Санкт-Петербурге, время которых ещё не пришло.

В лавке на первом этаже послышались голоса. Женщина мягким контральто с певучим англо-индийским выговором спрашивала о переводе «Илиады» Джона Огилви 1656 года: «Поуп всегда остаётся Поупом, вы же понимаете, он вовсе не Гомер…».

Он всегда считал Артемуса Софистера этаким отшельником, который большую часть времени проводит в одиночестве среди потрёпанных магических книг. Но весь день до него то и дело доносился далёкий звон дверного колокольчика, за которым следовала просьба показать «Космографию» Мюнстера или ранние издания Донна.

Падавший на груды книг, тетрадей, грязных тарелок и мятых газет солнечный свет изменился – приближалось время отправляться в «Мешок гвоздей» на встречу с Лидией. Эшер быстро просмотрел свои записи. Лидия не колеблясь заплатила бы сто девяносто фунтов за пражское издание, если бы только Софистер взял на себя труд вернуть аванс по последнему известному адресу Загорца. Пожалуй, стоит разыскать и другие известные экземпляры.

Кто набирал шрифт? Кто выставлял абзацы? Он провёл кончиками пальцев по гравюрам Парижа, по предполагаемому портрету Владислава, хозяина Праги во времена Карла IV (хотя стиль гравюр указывал на то, что сделаны они не в четырнадцатом веке, а в конце семнадцатого, когда и была напечатана книга). Какой исходник у них был? Кто переводил текст? Едва ли испанский студент в 1370 году стал бы писать на латыни, испещрённой чешскими словами.

В парижском издании о происхождении вампиров рассказывалось совсем по-другому: якобы эти тёмные существа обитали в таинственных долинах земли Египетской, откуда во времена фараона Рамсеса они вышли вслед за Моисеем и евреями, а затем за различными завоевателями – ассирийцами, греками, римлянами…

Основанию и истории гнезда, которое существовало в Риме при цезарях, был посвящён длинный абзац, язык которого подозрительно напоминал «Последние дни Помпеи» Булвер-Литтона. И всё же… Тут и там в парижском издании ему попадались строки, написанные на латыни пятнадцатого века. В них говорилось о хозяевах Брюгге и Венеции:

«Чаще всего хозяева выбирают тех птенцов, у которых есть нечто нужное: владения, богатство либо умение, которые вампир желал бы употребить ради собственной защиты или же возвеличения. Но прежде всего он ищет тех, чьи сердца достаточно сильны, чтобы держаться за жизнь и в смерти, и чья воля скорее примет смерть невинных, чем расстанется с тем подобием жизни, которое им ещё осталось».

В более старой книге этого абзаца не было.

«Многие хозяева следуют обычаю держать своих птенцов (здесь автор употребил намного более старое латинское слово pullae, «цыплята») в неведении касательно всех тех способностей и навыков, которые со временем развиваются у немёртвых благодаря поглощению человеческих жизней; делается это для того, чтобы отпрыски не обрели силу и не восстали против создателей. Но если хозяин погибает – по воле случая или от рук разгневанных людей, – такие птенцы остаются невежественными и потому не могут передать никаких знаний собственным богомерзким порождениям.

И вот я, Иоханот из Вальядолида, грешник и раб, решил записать всё, что стало мне известно от хозяев немёртвых, дабы эти ужасные знания не сохранялись бы только среди древних разумов, лишённых души, но и попали бы в руки людей, которые отважатся на борьбу во имя Света, освещающего глубины Времени».

Эшер потрясённо перечитывал этот абзац, в котором ему встретилось первое и единственное упоминание автора в обоих текстах, оказавшееся к тому же речью самого испанца, когда из лавки до него донеслись громкие голоса.

Крик.

– Говорю вам, здесь никого нет…

Чёрт.

Эшер засунул обе книги в один из полудюжины вещевых мешков, разбросанных по комнате среди прочего хлама, накинул лямки на плечи, схватил свою старую трость и бросился к окну. Реши он подняться на чердак по лестнице, его услышали бы. Слева, в нескольких футах от окна, проходила водосточная труба (прежде чем войти в здание, Эшер всегда внимательно изучал возможные пути отхода), и он быстро вскарабкался по ней наверх. Пригнувшись, он пробежал по крышам двух домов в сторону Игл-стрит – туфли скользили по влажному мху и саже, – а затем спустился по ещё одной трубе во двор, заполненный мусором из лавки старьёвщика: разбитые ящики, ржавые велосипеды, латунные спинки кроватей – раздолье для бродячих кошек.

Проклиная себя за то, что оставил мотоцикл в гостинице союза воздержания, он перелез через забор и оказался в конюшнях. На Рэд-Лайон-сквер можно будет нанять кэб…

Из-за угла наперерез ему вышел мужчина. Эшер повернулся и увидел второго незнакомца позади себя, у узкой калитки, которая вела во двор Софистера.

– Мистер Армистед хочет вас видеть, – нечёткие гласные напомнили Эшеру о несчастном Уирте. Скорее всего, незнакомец был вооружён, но едва ли собирался стрелять посреди Лондона.

– Ваш приятель Уирт уже сообщил мне об этом, – ответил он резким и слегка сварливым тоном человека лет на двадцать старше его самого. Он едва заметно ссутулился, опираясь на трость, и теперь искоса поглядывал на мужчин сквозь фальшивые стёкла очков. – Я бы тоже хотел его увидеть, но без кучки бандитов рядом. Он здесь?

– Угу, в машине.

– Хорошо. Пусть едет к Линкольнс-Инн-Филдс и ждёт меня на северо-восточном углу парка. Там найдётся где присесть.

Мужчина слегка улыбнулся:

– У вас явно что-то на уме, папаша.

– Меня больше волнует, что у вас на уме, сынок. Или у вашего нанимателя, – он повернулся и нетвёрдой стариковской походкой направился в сторону Королевского суда.

Низкорослый головорез попытался остановить его, но его высокий напарник только рукой махнул:

– Иди, Дуги, расскажи боссу, куда мы направляемся, – он догнал Эшера на углу Игл-стрит и пошёл рядом. – Честное слово, босс всего лишь хочет поговорить с вами.

– Пфф. Ваш приятель так мне и сказал.

Эшер уронил трость, наклонился за ней (молодчик чуть отстал, словно ожидая подвоха) и достал из кармана пиджака перчатки, которые надел с показной суетливостью, будто для того, чтобы не запачкаться, а не потому, что его руки выглядели на двадцать лет моложе, чем ему можно было дать по лицу, волосам или голосу.

– Что случилось с Уиртом?

– Поскольку мне не нравится, когда мне угрожают, я скрылся от него в темноте. Когда я видел его в последний раз, он стоял посреди Эритских болот и проклинал Создателя и все творения его.

Судя по всему, он не слишком ошибся с характером Уирта, так как выражение подозрительности на лице его спутника сменилось раздражением:

– Сукин сын слишком долго гоняется за ребятами из профсоюзов, – пробурчал тот, пожимая плечами. – Привык проламывать черепушки, вот и думает, что со всеми можно так. Я ему сто раз говорил, что в Англии такое не прокатывает.

Он кивком головы указал на вещевой мешок:

– Те самые книжки, которые нужны боссу?

– Разве что ему понадобились «Энеида» в прозаическом изложении Донна и французский перевод «Светильника» Гонория Августодунского.

Эшер давно заметил, что чёткий, быстрый и подробный ответ люди зачастую принимают за правдивый. После общения с немецким Auswärtiges Amt<sup>[36]36
  Министерство иностранных дел (нем.).


[Закрыть]</sup> и русским Третьим отделением врать американскому бандиту было всё равно что играть в прятки с младенцем. Мужчина рассмеялся:

– Чокнутый, как по мне… но он босс.

По дороге к Рэд-Лайон-сквер их обогнал большой закрытый «даймлер». На заднем сиденье едва виднелся чей-то силуэт. Автомобиль ждал их перед зданием судебной палаты Линкольнс-Инн, около него стоял высокий крупный некрасивый мужчина в костюме очевидно американского происхождения. Рядом переминались с ноги на ногу и дымили дешёвыми сигарами Дуги и ещё один тип.

Эшер оглядел их, не протягивая руки:

– Мистер Армистед? Мистер Уирт сказал, что вы хотите поговорить со мной.

– Вы знаете, что с ним случилось?

– Если в Библии есть хоть слово правды, то Господь поразил его молнией, но я могу заблуждаться.

Армистед оценивающе сощурил холодные карие глаза – маленькие, посаженные слишком близко к носу, сохранившему следы давнего перелома, – но судьба Блэки Уирта его явно не слишком интересовала.

– Давайте пройдёмся, мистер…

– Уилсон, – ответил Эшер. Он развернулся и направился к ближайшей тропинке.

Движение на Сёрл-стрит усилилось; занятия в судебных палатах закончились, и теперь адвокаты в мантиях, бурно жестикулируя, прогуливались по тропинкам под удлинившимися тенями деревьев. Армистед предложил Эшеру сигару (куда лучшего качества, чем у его подручных), а когда тот отказался, закурил её сам.

– Уирт сказал, почему я хочу с вами встретиться?

– По-моему, он считал, что я соглашусь помочь вам с поисками.

– И вы согласитесь?

– Нет, – сказал Эшер. – Вы ведёте себя как дурак.

– Потому, что верю в этих существ? Или потому, что хочу нанять одного из них?

Эшер остановился посреди посыпанной гравием тропинки и повернулся к Армистеду:

– Вы поэтому приехали в Европу? Чтобы найти вампира?

– Когда я сюда приехал, я в них не верил, – горнопромышленник выпустил изо рта облако дыма. – Хотя бабуля моей жены клялась, что во времена испанцев они жили в горах за Лимой. Но индейцы верят в лесных духов и считают, будто их ламы могут с ними разговаривать. В конце концов, сейчас двадцатый век, хотя тогда был девятнадцатый, конечно. Но после приезда в Европу я прочёл кое-что такое, что изменило мое мнение.

Холодные карие глаза по-прежнему цепко всматривались в его лицо, будто что-то искали. Эшер отметил, что Армистед не спросил его, откуда сам он знает то, что якобы знает.

– В Штатах вы никогда о них не слышали?

Армистед покачал головой:

– Тогда я их не искал. Но между нами большой океан. Даже самому быстрому лайнеру потребуется четыре дня, чтобы пересечь его. Много бегущей воды. Бегущая вода им не нравится, верно? Что-то мне не хочется вернуться домой и обнаружить, что все они обитают здесь.

– А мне что-то совсем не хочется, чтобы вы вернулись туда с новым работником и распространили проклятие на два континента, которые до сих пор оставались свободными от него.

– О, я этого не допущу. Никаких новых вампиров. Все, кто на меня работает, делают только то, что я скажу.

– И он вас послушается? – резко возразил Эшер. – А что именно вы ему скажете? «Убивай тех, на кого я укажу, и я скрою тебя от полиции?» Потому что если вы думаете, что полиция не обратит внимания на исчезновение всех глав профсоюзов, которые выступают против четырнадцатичасовых смен и мизерных зарплат, вы недооцениваете их не слишком-то выдающиеся умственные способности.

– Начнем с того, – ухмылка американца пугала сильнее, чем нахмуренные брови, – что недооценить так называемые умственные способности американского полицейского просто невозможно. А что касается всего остального… даже если они и догадаются, думаете, им будет до этого дело? Пока исчезновения нельзя будет увязать со мной – а мне говорили, что вампиры умеют выходить сухими из воды, – я буду счастлив, полиция будет счастлива, и эти черти тоже будут счастливы, я уж позабочусь. Почему бы и не получать от меня приказы? Если вас так беспокоит, не станет ли тварь неуправляемой, то могу вас заверить, приятель – не станет. С чего бы? Я дам им всё, что им надо.

Он вынул сигару изо рта и теперь размахивал ей в такт словам:

– Те, кто на меня работает, не остаются в накладе, мистер Уилсон. Спросите наших сенаторов.

«Свобода, – глумился Гриппен. – Не так-то просто выбрать яблоко из корзины…»

– Мы говорим не о человеке, – тени на тропинках под густой листвой становились всё гуще, отражающееся в окнах парадного зала солнце неумолимо катилось к закату, и Эшер понизил голос. – Мы говорим о кровососущем трупе, в котором обитает некий дух и которому не представляет никакого труда убить невинного ради продления собственного существования.

– Я не прошу убивать невинных. Только профсоюзных ублюдков и коммуняк, которые не задумываясь швырнут в вас бомбу, ленивые сукины дети. Так вы знаете кого-то из них или нет?

– Даже если знаю, – Эшер, не отрываясь, смотрел Армистеду в глаза, – вы уверены, что хотите с ним познакомиться? Подпустить к своей дочери?

Холодные глаза внезапно полыхнули яростью:

– Ему не надо знать, что у меня есть дочь, – на мгновение Эшеру показалось, что американец готов ударить его за упоминание Сиси. – Она останется в Англии…

– Он узнает. Они всегда знают.

– А вам-то что известно об этом, папаша?

– Я знаю их, Армистед. Я убивал их. Я играл с ними в карты. Я читал их стихи, а они пили мою кровь. Не впускайте их в свою жизнь, иначе вы станете самым несчастным человеком на нашей планете. Как и все члены вашей семьи.

Он отвернулся. Армистед схватил его за руку в гневе, который граничил с отчаянием. Эшеру пришлось напомнить себе, что он – седой прихрамывающий старик, поэтому он лишь снова повернулся к американцу и посмотрел на него с выражением бессильной стариковской злости на лице.

– Позвольте мне самому решать, как будет лучше для меня и моей семьи. От вас мне нужно только имя и адрес.

Второй рукой Армистед достал тонкую пачку банкнот и сунул её Эшеру в нагрудный карман. Он снова принял спокойный вид, но в его резком голосе слышалось напряжение.

– Где вы повстречались с ними? Они в самом деле такие, как написано в книге?

– Хуже, – Эшер с показной неловкостью высвободился от удерживающей его хватки, взял Армистеда за руку и шлёпнул банкнотами по его раскрытой ладони. – Вы уже дошли до той части, где говорится, что они могут предложить вам всё, что вы пожелаете, если вы согласитесь работать на них, но не наоборот? Что они могут внушать безграничное доверие? Что они убьют вас – и ваших близких, – как только заподозрят, что кто-то может догадаться об их истинной природе?

– Об этом мне рассказал ваш приятель Миллуорд, – он снова протянул Эшеру купюры, зажав их двумя пальцами. – Судя по вашему виду, деньги вам не помешают. И не припутывайте сюда мою семью. Мне нужно имя, а не проповедь. Поверьте мне, я всё улажу. Если уж я сумел приструнить нефтяные корпорации и чикагскую полицию, с парочкой чертей как-нибудь справлюсь. Я знаю, что делаю.

– Даже смутно не догадываетесь, – с этими словами Эшер повернулся и пошел прочь по Ньюман-роу, слушая, как часы на церкви бьют пять вечера.

У него ещё есть время встретиться с Лидией на площади Финсбери. Но стоило ему оглянуться в поисках кэба, как рядом остановился четырехколёсный экипаж. Дверца распахнулась, из экипажа выскочил Нэд Сибери.

– Мистер Бартон, я…

Он запнулся и потрясённо уставился на Эшера:

– Профессор Эшер?

Проклятье!

Эшер постарался придать лицу как можно более сварливое выражение:

– Никогда о них не слышал, юноша, но…

Позади него кто-то был. Слишком поздно он понял, что это ловушка. Он начал поворачиваться, но чьи-то руки схватили его и прижали ко рту и носу воняющую хлороформом тряпку. Он ещё чувствовал, как Сибери и ещё один мужчина (скорее всего, Миллуорд) затащили его в экипаж. Потом сознание погасло, и он погрузился во тьму.

22

Обед был из числа тех нескончаемых застолий, которые начинаются с двух разновидностей супа и продолжаются одиннадцатью сменами блюд. Поскольку Лидия всего лишь сопровождала одну из двенадцати подружек Сиси Армистед, ей отвели место где-то в последней трети длинного стола, установленного в обеденной зале Уиклифф-хауса. Её соседом оказался Теренс Винтерсон, который мог говорить только о достоинствах Эмили, да ещё о том, как сложно купить приличные предметы гардероба за пределами Лондона.

Время от времени Лидия бросала взгляд поверх плеча Винтерсона туда, где сидела раскрасневшаяся Сиси в сверкающем бриллиантовом ожерелье; напротив девушки чёрно-белым прямоугольником возвышался лорд Колвич. Он казался таким же беспокойным, как утром на цветочной выставке – широкие, иногда порывистые жесты… принял новую дозу кокаина?

Сизые летние сумерки за окнами притягивали взгляд.

До неё долетел голос Колвича – виконт слишком громко и многословно рассказывал Ситону Уиклиффу о красотах семейных торфяников в Киннохе, где водилось множество куропаток, – Лидия решила, что его слушателем всё-таки был кузен леди Мэри, потому что мужчина сидел в подходящем месте и более-менее совпадал с Ситоном по размерам и силуэту. Без очков она не могла различить гостей на дальнем конце стола. Так или иначе, но Колвич, похоже, даже не заметил отсутствия Нэда Сибери.

Человека, которого он хотел бы видеть на своей свадьбе больше всех прочих.

Если она сейчас встанет, подойдёт к нему и заглянет в его голубые глаза, что она там увидит? Но ей не хватало решимости. Достаточно и того, что он был на обеде, после которого вместе со всей семьёй должен был отправиться на балет.

Она глубоко вздохнула. Джейми, наверное, отчитал бы её, если бы узнал о её планах на остаток вечера… но если Джейми хотел, чтобы после обеда она вернулась в гостиницу, ему надо было бы постараться и всё-таки появиться в месте встречи.

Напротив неё достопочтенный Реджи Редимеер с утомительными подробностями рассказывал о том, как юристы Армистеда и его собственного дядюшки графа наконец пришли к соглашению о размещении трёх миллионов долларов, принадлежащих Сиси Армистед («Просто оскорбительно! На месте Ноэля я бы разорвал помолвку, и пусть делает что хочет!»).

– Что ж, теперь-то ему уже поздно отступать, – проворковала Валентина, на которой красовались бриллианты, ранее принадлежавшие матери Лидии. – Кто-то же должен заплатить за ремонт его подземной часовни для размышлений…

Лидия вспомнила, что церковь святой Марии-на-Уэстборне стояла на соседней улице, и сердце её забилось сильнее. И всего три улицы отделяло её от Доллаби-хауса. Когда полностью стемнеет…

Она положила вилку для устриц – руки дрожали слишком сильно для такой изящной вещицы. Выйдет ли Исидро этой ночью на охоту и сможет ли она связаться с ним? На мгновение она прикрыла глаза, и на внутренней стороне век проступили угловатые неровные буквы, тут же сложившиеся в слова – всё то, что она просила разузнать об убежищах Лайонела Гриппена.

Миранда…

В Хальфдин-хаусе она просмотрела издания Британского картографического управления, принадлежащие её дяде Ричарду. Из всех владений Гриппена только одна ферма под названием Тафтон в нескольких милях от Сент-Олбанса располагалась достаточно близко к железнодорожной линии, чтобы Нэн Уэллит могла услышать проходящие поезда.

Слуга забрал тарелку с устрицами по-флорентийски и поставил тимбаль с ветчиной; Теренс Винтерсон спросил её, что леди Хальфдин думает о его ухаживании? Если он не сможет жениться на Эмили, он просто умрет.

Лидия ковырнула вилкой тимбаль и попыталась дать вразумительный ответ. О ферме Тафтон она сообщила Джейми телеграммой, которую отправила в Оксфорд, не зная, как ещё с ним связаться. Её страшила мысль о сегодняшнем вечере (ещё совсем рано, все будут на балете, поэтому ей почти ничего не грозит), но подгоняло осознание того, что она никак не может предугадать, сколько ещё времени осталось у Миранды и Нэн, прежде чем с ними случится нечто ужасное.

Бедный Ноэль. И бедный Нэд.

Когда к половине девятого к дому подъехали экипажи, чтобы доставить всех в театр, Лидия обнаружила, что ей предстоит ехать – как она и надеялась – вместе с Эмили, Джулией Твайт, Теренсом Винтерсоном, леди Присциллой Сидфорд (шестнадцати лет, в благоговейном восторге от наряда Эмили) и тётей юной леди. Присутствие тёти Ворены избавило Лидию от чувства вины («хотя тётя Изабелла убьёт меня, если я не покажусь на балете…»), и на полпути к Лестер-сквер она воскликнула:

– Ох! Браслет… я оставила его в туалетной комнате в Уиклифф-хаусе! Больше негде…

Спокойный ответ тёти Ворены («Конечно же, слуги леди Мэри уберут его») потонул в пронзительных взвизгах юных дам.

– Мне будет не по себе, я точно знаю, – Лидия повернулась на сиденье и постучала костяшками пальцев по стеклу. – Кёртис, мне очень жаль, но не могли бы вы остановиться и выпустить меня? Мне придётся взять кэб, чтобы вернуться…

– Миссис Эшер! – воскликнула тётя Ворена. – Разве можно…

– Сейчас это не считается чем-то предосудительным. Да, Кёртис, остановитесь, пожалуйста…

– Всё в порядке, миссис Сидфорд, – вмешался Винтерсон. – Я охотно сопровожу миссис Эшер…

Через десять минут уговоров Лидия в золотисто-бирюзовых шелках стояла на тротуаре и ждала извозчика, которого юный Винтерсон выкликнул из затора на Пикадилли.

– Право же, я справлюсь, – заверила она.

– Меня это нисколько не затруднит…

– Эмили не простит мне, если вы пропустите балет, – Лидия подобрала легкую ткань накидки и села в кэб. – Езжайте… Я буду в театре через двадцать минут…

Как только коляска Сидфордов влилась в поток экипажей, Лидия повернулась, открыла окошко позади себя и окликнула возницу:

– Прошу прощения, сэр… будьте так добры, поезжайте на Уолтон-стрит.

Эшер очнулся от боли. Пронизывающий холод, свет фонаря, вонь дешёвой выпивки и канализации, за которой почти не чувствовался запах хлороформа, всё ещё остававшийся на его усах.