Текст книги "Тёмный Восход (СИ)"
Автор книги: Азат Туктаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
– Я, Мачак, изгнанник Ордена Кровавого Заката, блуждающий схоластик, принимает тебя и не противится тебе, – Несущий Тишину! – голос кота звучал звонко, слова были ясными и понятными всем.
Старик покачал головой, но ничего не произнёс.
Ангел Василий повернулся лицом к собравшейся компании и молча стоял, опёршись ладонью на перила веранды. Пауза продлилась некоторое время. Клычков сделал полшага вперёд и негромко оповестил важного гостя осторожными словами:
– Здесь присутствует и другая сторона.
Старик оборвал его:
– Это я знаю. Оставь нас. Забери всех с собой. Здесь будет дело!
Казимир Иванович, наконец, обнаружил аномалию!
На улице Ташкентской, из самой дальней и тёмной её части столбом уходил в небо неяркий свет. На крохотной веранде, едва различимой через стволы голого кустарника за покосившимся забором, что-то происходило.
Это был дом одного профессора, который умер в два года назад. С тех пор сюда никто не приезжал. В учётных тетрадях дачного товарищества участок был определён как «оставленный». Наследники не объявились и некому было удовлетворить текущие потребности товарищества.
«Странное дело!» — удивился сторож и пополз неторопливой походкой в сторону света.
«Может залез кто и электричество забыл выключить!» – думал старый охранник, приближаясь к заветной ограде.
Конечно, криминала ему не хотелось! И возможное грядущее разбирательство тревожило.
Но чтобы избежать разборов кто виноват в недосмотре и попустительстве, в чьё дежурство всё произошло. Чтобы не случилось всякой такой дряни, обременительной для спокойствия пенсионной души, надо было взойти туда, где горел свет.
Калитка была открыта и болталась на единственной не оторванной петле.
Подойдя к ней, сторож, постоял перед ней минуту, другую в задумчивости и нерешительности. Про перешагнуть черту чужой собственности в инструкции ничего сказано не было!
Он повёл взглядом вокруг себя в поисках подсказки. И удивился, как вдруг стало тихо и прекрасно вокруг. Редкие звёзды блистали и подмигивали ему с неба. Ветер утих, лёгкий морозец слегка пощипывал правую щеку.
Сбоку на него заглядывал месяц в виде лежащего серпа. Он молчаливо светил с края небосклона в необычной, пугающей тишине.
«Это добрый знак!» — подумал Казимир Иванович и решился.
Твёрдою рукой открыл покосившуюся калитку и вступил на засыпанную снегом землю за ней. Ставни на доме были закрыты. На входной двери висел большой висячий замок.
Снег поскрипывал под валенками сторожа, пока он обходил тёмное строение. Здание было средних размеров, одноэтажным, обшитым неровной от облупившейся краски доской. Внутри никого не было – в этом сторож был совершенно уверен.
Из дома в сад выходила веранда. С неё на заснеженную землю выпало большое световое пятно.
Дойдя до лестницы на террасу, дачный охранник вцепился правой рукой в шаткое перило и полез наверх, тяжело перемещая грузное тело. Веранда была пуста, но Казимир Иванович почувствовал, что тут кто-то недавно присутствовал.
Стояли два плетёных кресло и пляжный лежак с наклонённой спинкой, друг напротив друга. На лежаке покоился светлый плед с синими разводами на нём. Между креслами расположился тоже плетёный дачный столик. На нём было мозаичное стекло.
Сверху стекла стояла длинная винная бутылка без этикетки и пара гранёных стаканов. Из-под кресла неслись странные звуки. Шипение сменялось хлюпаньем, оно пропадало, снова шипело и опять хлюпало минуты две.
Казимир Иванович подошёл к креслу и увидел магнитофон времён его молодости – потёртый двухкассетник с многочисленными рычажками эквалайзера. Устройство шипело и издавало неприятные звуки. На нём перемигивались жёлтым и красным цветом светодиоды.
– Кто здесь? А ну, выходи! – грозно крикнул на всякий случай охранник дачного посёлка.
Прошёл к двери из дома на веранду. Толкнул её и убедился, что она закрыта.
Тогда старик пошёл к перилам и склонился над ними, пристально изучая снег внизу, под верандой. Но смог разглядеть только свои следы.
«Странное дело!», – в который раз подумал работник дачного товарищества.
Взгляд его уставился на столик, где тускло и притягательно отражала свет верхней лампы зелёным круглым боком винная бутылка. Красотка стояла крепко и многозначительно на мозаичном стеклянном орнаменте столика.
Казимир Иванович вынул крепкие пальцы из рукавицы. Обхватил ими бутылку за горлышко, приподнял и потряс стеклянный сосуд.
Бутылка была холодной, но не пустой.
Тогда Казимир Иванович снял вторую рукавицу. Аккуратно сложил их поверх столика, сел на место Брунгильды и придвинул к себе и бутылку, и стакан.
Он налил четверть стакана тёмно-вишнёвой жидкости и задумался над нею. Мысли были не о том, пить или не пить – он прикидывал какого рода жидкость находится в стакане.
Крепкий напиток пьётся мелкими глотками, хорошо бы под закуску, даже лёгкую. Солёный огурчик, кусочек сала на промасленном сухарике ржаного ароматного хлеба.
Плодово-ягодное употребляется залпом! До пустого стакана! Без всякой закуси, лучше всего в компании единомышленников. В кустах, на берегу речки. Если совсем культурно, то на опушке леса под тосты у костра, весело пламенеющего среди палаток и женщин.
Сторож поднёс стакан к носу и принюхался к его содержимому.
Спиртом не пахло. Изнутри струился тонкий и очень приятный аромат, доселе незнакомый мужчине.
Казимир Иванович решил, что это вино, наклонил стакан к губам и уронил несколько капель влаги себе в рот. Жидкость и в самом деле оказалась вином. Сильно таинственным и вкусным, какое старик в жизни не пил. Не знал, что оно может быть таким.
Нотки спелых ягод, мягкий оттенок ванили и лёгкая дымка дуба заиграли в гортани. Сладкий аккорд созревших чёрных фруктов с кислинкой цитрусовых и пряных специй изящно затрепетал на рецепторах языка.
Послевкусие долгое, тёплое привели Казимира Ивановича в ощущение гармонии и тихого счастья. Ему почудились едва уловимая смесь миндаля и мёда.
Не в силах отказаться от такой радости, он мелкими глотками опорожнил стакан.
Схватился за бутыль, чтобы наполнить его в другой раз, как тихий, но властный голос распорядился у него над самым ухом:
– Тише, тише! Не переусердствуйте, Казимир Иванович. Вам это нехорошо, вам к этому нельзя привыкать, – произнесли с металлическим скрежетом внутри.
Странный субъект в непрозрачных дымчатых очках, с остриженной под бобрик головой, сидел в кресле напротив. Он очень неприятно выглядел. Был похож на вечных дедушек в спортивных трико, досаждающих Казимир Ивановичу своим здоровым образом жизни,
Охранник замер с поднятой бутылью в руке. С открытым от удивления ртом рассматривал присевшего на противоположное кресло типа. Тот сидел, наклонившись вперёд, положив локти на тощие колени. Субъект говорил, высоко задирая голову, как слепой, живущий слухом.
В голове сторожа что-то щёлкнуло, и он неуверенно спросил:
– А вы…вы чьих будете?!
Очки блеснули, сухие губы разомкнулись и проговорили:
– Я к Вам пришёл, о благороднейший Казимир Иванович. Явился по вашу душу.
Сторож хотел вылезти из удобного кресла, чтобы возвысится над нежданным пришельцем, но не смог. Руки и ноги больше не слушались его. Разум, просветлённый вином и морозцем, видел всё ясно, с обличительной резкостью. Однако телу нравилось положению на топчане и оно не хотело оставлять его.
– Вам теперь надо решиться, дорогой Казимир Иванович. Всё это здесь более ни к чему. Вам – ни к чему!
Ничего не понял охранник из происходящего! Откуда взялся этот старичок со странным ёршиком на голове, в загадочных очках, о чём он говорит?
Но вино подействовало! Казимир Ивановичу вдруг сделалось хорошо и славно, как уже давно с ним не случалось. Ему стало скучно от того, что он делал в последние годы жизни. Охранник чужих дач решил, что всё переменится, непременно переменится в лучшую сторону. И он узнает то, что никогда не видел и о чём даже не догадывался.
Субъект легко поднялся из своего кресла и приблизился к Казимиру Ивановичу. Наклонился к нему, снял очки и отдал родной для охраны приказ:
– Пройдёмте!
Ангел Василий спросил вслед уходящим:
– Туда ли ты уводишь его? Не в том ли правда, что человек пока жив, и жизнь его не на исходе?
Демон не оглянулся. Он уже прошёл к лестнице, вслед за Казимиром Ивановичем. Ответил ясно и просто:
– Я ему не поводырь. Но путь его неосторожен! Он, как и другие, слеп, и крадётся во тьме. Я лишь сопровождаю, когда приходит время. Прощай!
Они ушли, и терраса опустела.
Ангел Василий оглядел сиротливое место на летней веранде. Оторвался от перил, подошёл к креслу, наклонился над ним и выдернул шнур магнитофона из розетки.
Затем он взглядом нашёл белую коробку на стенке, прошёл к ней в угол. После минутной задумчивости выключил свет на веранде.
Тут погода пришла в движение. В кромешной темноте над террасой тонко и пронзительно запела вьюга, гоняя снег и раскачивая потухшую лампу на торчащем крюке под потолком.
Глава 4. Темный Восход
Вы придумали себе ничтожное счастье – умереть последним!
А. Толстой
Длинный призрачный туннель окончился каким-то тёмно-серым помещением, в сильном полумраке без всяких окон.
Стоял стол непонятно где – то ли в центре, то ли у стены, то ли в углу. Перед столом, боком к нему, находился стул.
Со стола на стул глядела бледным неярким светом конторская лампа. От неё и образовался этот загадочный полумрак. На её слабый свет и шёл Казимир Иванович по туннелю. Тусклого освещения хватало лишь на то, чтобы старый охранник с трепетом угадывал очертания туннеля
За столом кто-то был – невидимый и тихий. Висела полная тишина, всё замерло здесь в ожидании Казимира Ивановича.
Он тоже встал недвижим, не зная, куда идти и куда себя девать. Загадочная всеобщая неподвижность длилась некоторое время.
Странное место! У Казимира Ивановича появились ощущение полной собственной прозрачности и чувство неясной вины.
Обнаружилось необычайное свойство этого нового пространства! Казимир Иванович физически осязал, как в воздухе стали порхать и носиться его испуг и обескураженность от непонятности приключения с ним. Как рой ночной мошкары вокруг фонарного столба
Где он находится? Кто там, за столом? И как отсюда выбраться? Вопросы именно что носились вокруг него, а не удерживались внутри!
«Виноват, во всём виноват!» – вывалился в пространство из головы Казимира Ивановича внутренний вопль. И стал очевидным для всех присутствующих.
От выпорхнувшего наружу внутреннего крика Казимира Ивановича за столом вдруг ожил некто. Будто бы его включили! Завозился, словно поудобней устраиваясь, и, наконец, произнёс низким голосом:
– Проходите к стулу, Испытуемый, садитесь.
Испытуемый, Казимир Иванович, вздрогнул! Всмотрелся в сумрак за столом, но ничего толком увидеть опять не смог.
Воображение предоставляло его отчаянию всякие несуразные тени. Делать было нечего, и надо было идти туда, к столу и стулу. Отчего надо идти, Казимир Иванович не знал, но избежать этого похода было невозможно.
Он решился и зашагал к стулу. Шаги давались старику необычайно легко; он словно порхал в тайном пространстве, не ощущая под собой ног. Нёс чувство вины и ожидания неизвестности.
Шёл-то Казимир Иванович шёл, уже минуту, другую, но ни стул, ни стол, ни тот, кто сидел за ним никак не приближались. Комната с каждым шагом удлинялась, вытягивалась, как старый отцовский деревянный пенал при выдвижении крышки. Цель ускользала от Казимира Ивановича ровно с той скоростью, с которой он к ней стремился.
– Ну что же вы, Казимир Иванович? Неужели не спешите к нам?! – задумчиво, как будто с некоторой ехидцей, произнесли из-за стола.
«Голос знакомый, где я его слышал?» – неосторожная мысль выскользнула из Казимира Ивановича, уже почти перешедшего на бег.
– Скоро узнаете, Казимир Иванович, скоро узнаете. Вы давайте поменьше думайте и поскорее садитесь.
– Так, я ведь не могу даже приблизиться к нему, – выпалил без всякой одышки на бегу Казимир Иванович, показав на стул. И в силу служебной выправки добавил, – не моя вина!
– Ах вот в чём дело! – протянул удивлённо голос из-за стола. – Сейчас поправим. Вы не бегите, идите спокойно. У нас здесь свои… измерения…ко всему.
Казимир Иванович перешёл на ровный шаг, подошёл к стулу и сел. От испуга он старался не смотреть за другой край стола.
Посидели, помолчали некоторое время, затем с той стороны стола спросили:
– С чего начнём, Казимир Иванович?!
– Не могу знать, – выпалил Казимир Иванович, опустив взгляд на пол.
Ничего он там не смог рассмотреть, даже собственных ног. Свет от лампы резко обрывался под верхней половиной туловища.
В него попала только мятая застиранная пижамная куртка с оттопыренным, не годным к хранению нагрудным карманом. При любом наклоне тела или неудачном взмахе этой куртки из него всё вываливалось в больничное пространство! Вываливалось, пропадало и редко, когда находилось!
– Я здесь по ошибке. Произошла чудовищная ошибка! Где-то…?! – Испытуемый, наконец, смог заговорить. Слова, одно за другим стали выскальзывать из него и слагаться в необычное, неприсущее ему красноречие.
– Не убил никого, ничего не украл, ну разве, мелочь всякую по малолетству, по беспамятству.
– Много не пью, с женой живу мирно, ругаемся, конечно, но как без этого. А по поводу всего остального – ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало!
– Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей. Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог.
– Да не убивал я никого! – с чувством в конце концов выкрикнул он.
«Язык как помело́!», – с тоской отметил себе Казимир Иванович. – «Чего-то болтает, а зачем – не пойму!».
На той стороне стола замерли в вопросительном молчании. Испытуемого внимательно слушали и наблюдали воочию его мысленные брожения!
Может быть, даже чего-то ждали от него. Чего-то очень сокровенного. Какого-то необходимого признания! Не ясно только, в чём надо признаваться.
Собрав остаток воли в кулак, загнанный туманными обстоятельствами на этот стул, Казимир Иванович почти шёпотом всё-таки спросил:
– А в чём меня обвиняют?
Спрашивающий вздохнул огорчённо и проговорил:
– Это не следствие, Казимир Иванович, и не оперативные мероприятия!
– А что же меня допрашивают?
– Так я ведь и слова не произнёс! Это вы сами, Казимир Иванович, всё сами наговариваете…! Нет, оговариваете…! Опять нет…! Э-э-э-э…Разговариваете здесь.
– Понял, – тут же покорно согласился Испытуемый и повесил голову, устремив взгляд в темноту под стулом.
Наступила тишина. Слава богу мыслей больше не приходило в голову, но в Казимире Ивановиче появилось беспокойство недосказанности.
От него ждали важных признательных слов! И от того, что он скажет, зависело судьбоносное для него решение неизвестных органов. Кто-то мог неизвестным образом распорядиться дальнейшем его существованием.
«Ну что я должен всё-таки сказать?» — подумал он и поморщился как от зубной боли, осознав текущую очевидность своего вопроса.
«Что хотел, всё сказал!» — помыслил ещё он, в душе махнув рукой на физическую осязаемость своих размышлений.
– Всё ли?! – тёмная тень с той стороны стола покачнулась.
«Как будто его включают? Может, робот? Ах ты, опять мыслю!» — раздосадовался Казимир Иванович.
На той стороне стола недовольно хмыкнули, снова завозились, и затем спрашивающий предложил:
– Вы подумайте, вспомните! Я сейчас отойду на минутку, но скоро вернусь.
Казимир Иванович наконец поднял глаза и ясно взглянул на ту сторону стола.
Там раздался звук отодвигаемого стула, собеседник встал. Казимир Иванович различил в сумраке очертания его фигуры. Она казалась огромной.
Фигура два раза кашлянула, как бы прочищая горло для дальнейшего разговора, и затем, тяжело топая, растворилась в темноте за столом.
Казимир Иванович огляделся вокруг себя, но ничего в тёмно-сером сумраке не обнаружил.
«Где же это я? Что со мной?» – спросил старик себя в который раз.
Тоскливое ощущение важной потери влилось в Казимира Ивановича. Он стал наполняться туманом отчаяния и ожиданием чего-то ужасного, непоправимого. Настолько непоправимого, чему и описания не бывает! Или оно есть, но Казимир Иванович не может позволить себе даже и помыслить о нём!
«Туда, за стол, на ту сторону мне никак нельзя!» — ощутил Казимир Иванович уже даже не мысль, а состояние ужаса.
Стол начал казаться ему не столом, а перегородкой, каковые бывают в общественных учреждениях. С этой стороны толкутся и топчутся обыкновенные граждане со своими квитками и обречённо ждут номерного приглашения пройти.
С другой стороны перегородки, иногда даже за стеклом, ими распоряжаются тоже люди, но уже изменённые, с функцией. Откуда эта функция взялась – от бога ли, от дьявола ли – это мало кому известно. Но люди, к ней особым образом прикреплённые, становятся избранными, допущенными к растягиванию чужого времени и осуждению.
От грустных видений и размышлений Казимира Ивановича отвлекли звуки приближающихся к столу-перегородке шагов.
Тяжёлый топот был ему знаком, но рядом быстро перебирались лёгкие – то ли женские, то ли детские шажки. Шаги остановились, под тяжестью тела жалобно заскрипел стул. На некоторое время восстановилась тишина в помещении.
– Иди поговори с Казимиром Ивановичем, – попросил знакомый мужской голос, задумчиво и неуверенно.
«Где же я его слышал?» – опять помыслил Казимир Иванович. На той стороне стола замолчали, не зная, что ответить на эту каверзную мысль.
– Пойдёшь или нет? Решай скорей?
Ребёнок, судя по звонкости голоса, отвечал скороговоркой:
– Не хочу! О чём мне с ним говорить?!
– Ну хоть покажись ему, может, вспомнит.
На что детский голос удивлённо произнёс:
– Как можно вспомнить, то, чего не было?!
Спрашивающий протяжно, тяжело вздохнул и сказал:
– Милая моя, при некоторых обстоятельствах можно вспомнить не только того, чего не было, но и то, чего просто не могло быть.
Ребёнок молчал, пребывая, наверное, в размышлениях. Спрашивающий вместе с Казимиром Ивановичем ждали. Наконец, дитё протянуло недовольным голосом:
– Ладно, – и пошло вокруг стола на сторону Казимира Ивановича!
Казимир Иванович озадачился окончательно непониманием происходящего. Зажмурил глаза от волнения и загадочности личности, которая предстанет из сумрака, и стал считать шаги ребёнка.
Дошёл до семи, а когда открыл глаза, то увидел девочку. Обыкновенного подростка, лет двенадцати, стоящую перед ним.
Одета она была в светлое платье. Спереди на нём в районе талии была то ли вышита, то ли напечатана голова одинокого Рафаэлевского ангела. Он скрестил ручонки и задумчиво глядел вверх, в подбородок ребёнку.
Локоть девочки покоился на краю стола. Русую головку свою она подпёрла ладонью и с интересом рассматривала пожилого мужчину в пижаме. Испытуемый сидел перед нею в согбенной позе на плохо освещённом стуле.
– Нет. Не видала я этого человека. Никогда! – звонко произнесла она, повернула голову и посмотрела через стол на тёмную сторону.
– Ну, может, Казимир Иванович видел тебя или знал о тебе. Казимир Иванович, что скажете?
Казимир Иванович промолчал.
Он начал вглядываться в черты лица ребёнка, и тут с охранником случилась метаморфоза. Испытуемый успокоился!
Изучать предметы и людей он любил. Выносить своё суждение о них умел и проделывал это всё при первой выпадающей ему возможности.
Казимир Иванович обладал в этом деле особой проницательностью и даже, можно сказать, специальным художественным талантом. Потому что тонким натренированным чутьём обнаруживал невидимые, неявные связи в далеко не самом изысканном мире людей.
Устанавливал и обличал исключительно нелепые и тайные отношения между объектами, субъектами и прочими субстанциями, намешанными в человеческой природе. В природе, измученной нагромождением страстей. За это его высоко ценили на прежнем месте работы и даже выдали медаль!
– А как вас в детстве величали? – обратилась к нему девочка с некоторой игривостью.
Голос у неё и, правда, был очень звонким и очень по-детски чистым. Казимир Иванович ничего не отвечал. Не расслышал вопроса, отдавшись счастливому созерцанию ещё одного человека в столь неприветливом и таинственном месте.
Он продолжил пристально смотреть на это милое дитё. Девочка как девочка, почти подросток!
Вытягивающийся организм, русые прямые волосы до плеч, глаза светлые, родинка слева на шее. Очень приветливое лицо, кто родители – неясно, поскольку одета скромно, но со вкусом. Он вдруг обнаружил, что ангел с её платьица с удивлением и лаской смотрит на Казимира Ивановича, и вздрогнул от того любопытства, которое обозначилось во взгляде младенца.
Юное создание нисколько не смутилось под пристальным взором пожилого мужчины, не отвело глаз. Она тоже, даже с какой-то иронией, изучало Испытуемого.
– Молчит, – разочарована сказала девочка и вопросительно повернулась в сторону спрашивающего.
– Ну а как бы ты его звала? – голос из-за стола произнёс это будто бы с усмешкой. Но Казимир Иванович решил, что ему просто показалось.
– Я бы Козей, конечно. Но вот только ему такое не нравилось, – она внимательно взглянула на Испытуемого, потёрла лоб маленькой ладонью и вздохнула, – и сейчас не понравится!
Казимир Иванович, наконец, очнулся от созерцания таинственного ребёнка. С ним снова случилась метаморфоза.
Всё, что отвечало за переживания и раздумья в нём. Всё, что подспудно изумлялось происходящему, наконец, вспыхнуло ярким душевным огнём.
Испытуемому нужно было ясное осознание себя в этой таинственной обстановке. Личная, отсчитывающая события как часы и секунды, причинно-следственная логика упёрлась в некое препятствие, никак не выводящееся из прежней жизни Казимира Ивановича.
Он плавно подался телом вперёд, боясь испугать девочку с ангелом на ней. Протянул в её сторону руки, затряс ладонями и полушепотом задал свой главный вопрос:
– Где я?
– Да вы знаете где, – без всяких эмоций тотчас же ответила девочка.
Испытуемый закрыл лицо ладонями, опустил голову и замолчал.
– Может быть, воды? – предложила ему его юная собеседница. Казимир Иванович, не отнимая рук от лица, отрицательно покачал головой.
– Давайте сделаем здесь всё по-другому, – мило улыбнулась девочка, – чтобы стало красиво.
– Можно? – спросила она чуть громче, вместе с ангелом на платьице ласково глядя на Казимира Ивановича.
Испытуемый понял, что спрашивают не его и что прелестное создание не сильно заботится о возможном ответе. Вопрос так, для порядка! Ввиду сложившихся в этом месте отношений и неизвестных посторонним посетителям обстоятельств.
Спрашивающего снова включили, он повозился в своей тайной застольной скрытости и с лёгкой досадой пробурчал в ответ:
– Можно. Проводникам всё можно.
Девочка улыбнулась…, и они очутились в южном саду!
Казимир Иванович сидел на том же стуле, в той же позе. Но уже не в сумрачной неизвестности.
Над ним зелёным пахучим шатром раскинуло свои ветви прекрасное дерево из тех, которые отмечаются на юге, у моря. Дерево-мать, дерево-птица, старающееся укрыть в своей тени, под плотной листвой как можно больше птенцов севера, успевших за положенные отпускные недели, устать от зноя и жары.
Поверхность, на которой стоял стул Испытуемого, была неупорядоченно выложена светлыми крупными каменными плитами. Они выходили из-под самого дерева и метров через десять по прямой упирались в белую стену без окон. Плиты были истёрты и отполированы, какая-то упрямая трава торчала между ними.
Влево от Казимира Ивановича площадка оканчивалась метровой высоты сплошным белым парапетом, упирающимся в ту же стену. В специальной выемке на парапете стояла ваза. Из неё во все стороны водопадом красно-белых цветов стелилось красивое растение.
Крона дерева, парапет и стена образовали пространство наподобие огромного окна. Через него мягко проникал и распространялся во все затаённые места этого сада неяркий, вечерний, с закатным розовым оттенком свет.
Казимир Иванович помнил такой свет! В Софьино его участок ограждался с западной стороны полем. В час, когда светило низкое уходящее солнце и ничто уже не давало вертикальной тени, становились видны затаённые при дневном свете предметы.
Казимир Иванович от наслаждения такой явью всего самого скрытного принимался считать яблоки на яблонях – и на своих, и на соседских для сравнения урожая.
– Так спокойней, Казимир Иванович? – спросила девочка участливо.
Она стояла, упёршись спиной в белую стену, ладони вытянутых вниз рук тоже были прижаты к стене. В падающем слева розовом свете лицо её разделилось на светлую левую часть и на тёмную правую. Платье на ней тоже стало почти розовым. Ангел на нём теперь задумчиво смотрел со скрещённых рук туда, за парапет, навстречу свету.
Казимир Иванович от тоски своей не отошёл, но как бы начал сживаться с ней, привыкать, что ли! Свет оказался всё-таки лучше тьмы!
Он сел на стуле прямо, огляделся, чуть приосанился и несколько поспешно, невежливо, оставив вопрос ребёнка без ответа, спросил сам:
– А почему Проводница?
– Ой, что вы! Это он так выдумал. Я просто чуть-чуть побуду с вами, а потом пойду. Когда вы совсем успокоитесь, – звонко воскликнула юная собеседница Испытуемого!
Последние слова Казимир Иванович понял по-своему и принял за очень личные, напрямую его затрагивающие:
– Милая девушка, скажи, пожалуйста, я что, умер?
Девочка с изумлением, даже с испугом взглянула на него! Потёрла лоб рукой и повернулась лицом к парапету. Она принялась смотреть за него, в сторону розового заката. Её профиль на фоне неровно заштукатуренной стены выглядел хрупким и отстранённым.
Минуту-другую ребёнок стоял так, обращённый к прощальному отсвету дня. Казимир Иванович с недоумением смотрел на неё, не зная, чего ожидать.
– Да нет, Казимир Иванович. Что вы! Я мёртвых никогда не видела. Может, их и не бывает вовсе, – девочка заговорила, не отворачиваясь от розового зарева.
– Вы не мёртвый, вы – напуганный.
– Но это почти все тут так, поначалу. А чего здесь бояться?! Смотрите, как красиво, – она мимолётно одарила приветливым взглядом Испытуемого и обвела тонкой рукой пространство сада, – ведь лучше, чем в больнице?!
– Лучше, – согласился Испытуемый и задумался. Затем спросил:
– А тебя как зовут?
– Ася, – девочка снова устремила свой взор за парапет.
«Красивое имя! Что-то из школьной поры!» – Казимир Иванович даже не вспоминал об очевидности своих раздумий.
– Как с вами интересно, Казимир Иванович! Всё здесь вам что-то напоминает, – Ася опять выговаривала своему пожилому товарищу громко и звонко, смешно кивая головой в ритм речи.
Испытуемый не услышал её. Погружался обратно в своё непонятное, неустойчивое, крайне легковесное состояние не привязанности ни к чему.
В нём обнаружилось беспокойство, оно начало вибрировать по нарастающей. Казимир Иванович обратился к Асе, полный страха и растерянности:
– А дальше-то, что, Асенька?
Девочка оторвалась от стены, подошла к парапету и облокотилась на него. Она что-то внимательно разглядывала там, за пределом сада. Казимир Иванович размяк на своём стуле и не имел никакого желания и сил оторваться от него, подняться и двинуться хоть куда-нибудь.
Наконец, Ася повернулась к Испытуемому и успокоительно произнесла:
– Ой, да всё будет как всегда. Побудете, упокоитесь, привыкнете, перестанете переживать…!
– Да что, Ася, ты за слова употребляешь – «упокоитесь», «перестанете переживать» – настолько двусмысленные, что я от них волнуюсь! – вскричал Казимир Иванович со стула.
– А вы не волнуйтесь, слова как слова. Вот! – она призадумалась. – А потом суд будет. Определят вас по вашим заслугам.
«Наконец-то прозвучало! Вот оно!» – как лампочка во тьме ярко вспыхнула в голове Испытуемого очевидность происходящего. Навстречу ей из скрытых глубин Казимира Ивановича нарастал душевный хаос, смешение чувств, мыслей и великой жалости к себе от безвозвратности утерянного.
Снова красный детский совок прыгал вниз по ступеням. Автобус трясся и грохотал, увозя Козю от матери в летний лагерь имени Надежды Крупской.
Скакал и никак не давал себя схватить маленькими детскими пальчиками. Мальчик Козя вместе с ним подпрыгивал на грязном полу автобуса. Съезжал вниз! Больно бился детским тельцем о металлические рёбра и грани ступенек автобусной лестницы.
Советский разбитной транспорт так ревел и мучался на дороге что мальчик запомнил это на всю жизнь. Он дёргался вместе с ним бесконечно, но отчаянно верил, что поймает совок.
И не поймал!
Совок допрыгал до нижней ступени и вывалился наружу – в щель между створками дверей. В их играющую от ухабов дороги "гармошку"…».
Великое горе накрыло маленького Казимира! Настолько великое, что нёс он его с собой в сердце всю жизнь. По нему мерил дальнейшие тяготы и лишения.
Испытуемый решительно встал со стула. Ему захотелось подойти к хрупкой девочке Асе, потрясти её за плечи и потребовать, чтобы она, или, через неё, местный начальник какой прекратил это безобразие.
С другой стороны, может быть, через касание он очнулся бы от всего этого опять в убогом больничном счастье! Казимир Иванович попытался шагнуть, но не смог сдвинуться с места!
– Нас нельзя трогать, – негромко сказала Ася, рассматривая веточку красивого растения у себя в руках. Красно-белые цветы очень шли к её платью.
К ангелу, который теперь забавно зажмурил глаза и пытался втянуть крошечным носиком в себя их аромат. К розовому закату и к белому цвету парапета.
– Вы лучше сядьте, Казимир Иванович. Так покойней будет.
Испытуемый сел и подумал, что ему теперь будет всё равно, какими словами говорит Ася. Девочка взглянула на него внимательно, затем опять принялась изучать цветы.
Минут пять они молчали.
Вокруг ничего не изменялось, прекрасный южный сад нежился в розовых лучах невидимого светила. Закат или рассвет оставался таким же, никак не завершаясь ни темнотой, ни дневным светом.
«Вне времени! Или его нет! Даже не так: оно есть, но здесь его нет! И даже не так! Оно вот здесь сейчас для нас с Асей есть, а за оградой нет!». Казимир Иванович откинулся на спинку стула и спокойно начал заключать:
«Здесь не только времени нет, здесь вообще ничего нет, кроме меня! Закрою глаза – и нет ни сада, ни заката, ни Аси!». Он прикрыл веки, выждал полминуты, открыл их и сильно испугался!
Глаза Аси, огромные, с серыми зрачками, окаймлёнными рыжим в упор бесстрастно, смотрели на него. Девочка стояла около стула с Испытуемым, слегка наклонившись, и глядела в очи Казимира Ивановича как в аквариум с рыбками.
– С закрытыми глазами легче, – сказала она тревожно и задумчиво. – Закрыл – как спрятался. И стало проще!
Ася оторвалась от мужчины, увидев всё, что ей нужно. Выпрямилась, подошла к стволу дерева, дотронулась до него рукой и произнесла задумчиво:
