Текст книги "Тёмный Восход (СИ)"
Автор книги: Азат Туктаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Азат Туктаров
Тёмный Восход
Глава 1 Погоди стрелять, Док!
Шестизарядный кольт сделал уже третью дырку в Эрпе Блэйке судя по тёмным рваным пятнам на светлом пальто, но проклятый шериф не хотел умирать!
Док Холл успел порадоваться за кучность стрельбы своей машинки и по поводу того, что ему сегодня везёт – всё прошло гладко, без сучка и задоринки. Но обнаружилось, что этого болвана, Эрпа Блэйка, пули тридцать шестого калибра не берут, хотя его труп должен был давно валяться под ногами испуганной лошади!
Началось всё неплохо.
Луна залила Белые горы мертвенным светом. Доктор отступил от каменистой тропы и затаился в кустах под скалой. Земля под ним уже остывала, но не была ещё холодной.
Оружие он положил перед собой. Холл сильно прижал ладонь к земле, чтобы уловить дрожь от конских копыт. Почва взаправду задрожала, лошадей было явно больше двух.
Провидение благоволило ему. Замершая внизу долина дышала покоем, наполняя Холла уверенностью в точном выстреле с тридцати шагов. По цели, медленно движущейся вдоль горного гребня.
Лошадь шерифа неспешно выбралась на ровное место. Эрп Блейк сидел в седле как изваяние – даже поля его стетсона ни разу не шелохнулись. Братья этого плута и лицемера отстали где-то внизу, у подъёма.
«Может это не он?» – подумал растерянный Док Холл, опуская пушку после выстрела. Дым рассеялся, грохот постепенно умолк среди горных теней.
Всадник по-прежнему неторопливо ехал, не шевеля поводьями. Он просто повернул лошадь в сторону Дока.
«Может этот сопляк Вилли Барнет сообщил братьям, что видел меня видел в здешних местах!» – Док поёжил плечами. – «И они решили поглумиться, усадив куклу, разряженную как Эрп Блэйк в седло?».
Док Холл не знал, как быть! Бежать к коню, привязанному за километр отсюда, было поздно. Этот неубиенный шериф настигнет его в два счета! Если Эрп всё-таки мёртв, то сюда, на грохот выстрелов скоро прилетит стая «бешеных койотов» – его братья. Лекарю казалось, что эхо до сих пор гуляет по Белым горам.
Оставаться в кустах было страшно – пугала необъяснимая живучесть чёртова Эрпа.
– Погоди стрелять, Док!
Когда шериф соскользнул из седла и оказался прямо перед ним, лекарь понять не успел. Эрп Блэйк стоял перед испуганным мистером Холлом бесформенной тёмной глыбой на фоне луны.
Он говорил тихим, равнодушным голосом. В мёртвой тишине Холл услышал то, от чего кровь застыла в жилах: свист воздуха, проходящего сквозь дыры в груди шерифа.
– Выйди из кустов, Док! Встань передо мной и, клянусь всеми известными тебе святыми отцами, ты не умрёшь этой ночью!
Док решил быть благоразумным – в эту минуту за свою жизнь он не дал бы и ломаного пенни:
– Положи ствол на землю, старина Эрп! И я выйду к тебе. Видит бог, выйду, – как тогда у корраля «О-кей» в самом добром расположении к тебе!
– У меня нет оружия, Док! – голос шерифа звучал тихо и ровно. – Зачем дырявить свинцом тушки своих бывших приятелей, как это только что сделал ты!
Как славно текла жизнь Дока до этого!
Доктор Джон Холл исколесил все земли от Северной Дакоты до Колорадо. Его унылые кобылы – пегая «Крылатка» и гнедой «Штопор» – тянули крытую повозку не одну сотню миль по пыльному бездорожью.
Он врачевал обитателей тогдашнего Дикого Запада: свободных, грязных и чертовски нетерпеливых граждан, которые в спорах лезли в кобуру за более «весомым аргументом» быстрее, чем за словом в карман.
Лечение и заговаривание зубных болей принесло доктору славу. Но вида кривых, гнилых и вонючих ртов американских поселенцев, сбившихся в стаи в своих медвежьих углах, Холлу хватило сполна. Этого зрелища было достаточно, чтобы обрести лютую мизантропию до скончания вечности.
Местные захватчики прерий полагали, что лекарем может быть только настоящий джентльмен. Док брезговал сближаться с пациентами, не уступающим в дикости нравов аборигенам, но умел соответствовать их ожиданиям. Он был вежлив, учтив и мог поддержать беседу о скоте, погоде, и женщинах с самым чванливым и тупым обитателем Среднего Запада.
У него имелись два исключительных качества: он вспыхивал как спичка, если что-то было не по нему, и умел стрелять из своего кольта Нэви 1851 быстрее всех.
Какая слава катилась по пыльному бездорожью быстрее до сих пор неясно. Кто он: веселый лекарь или бесстрашный ганфайтере? Док Холл излечил много добропорядочных душ, но и отправил на тот свет немало.
«Все рано или поздно будем молить святого апостола Петра!» – размышлял Док Холл, дырява своим кольтом очередную жертву.
Сам он, впрочем, в небесные чертоги не торопился. Ему претили классические дуэли и пальба на виду у всех. Доку было неинтересно стоять напротив противника, уравненного с ним правом на досрочную смерть
Киношные трюки с честными ковбоями, шерифами и дуэлями до сих пор выбивают слезу умиления из сурового Андрей Андреевича.
Но Холлу, его «первоисходнику», в таких «постановках» не довелось поучаствовать ни разу. Реальный жизненный путь «исходника», наполненный настоящими страстями, оказался лихим и опасным и – к сожалению для него – слишком недолгим.
Вспыльчивость бродячего эскулапа всегда шла под руку с благоразумием!
Пара ответных фраз на настоящие, или померещившиеся ему оскорбления, дополнялись метким выстрелом. Док Холл не играл в рыцарство: он стрелял из засады, расчетливо поджидая обидчика в полуразвалившихся зданиях или за пустыми бочками у питейных заведений.
В другой раз, спрятав лошадь, висел «перезревшей сливой» на солнцепёке в гуще ветвей над ручьем. Он часами выжидал появления противника, пока тот поил уставшего коня и укладывался отдохнуть в тень дерева под нацеленный на него револьвер.
Эрп Блэйк, местный шериф, отблагодарил его сполна!
Отблагодарил так, что теперь вампир Андрей Андреевич переливался эмоциями в своём царственном гробу.
Его саркофаг был роскошен: из кедра, обитого тяжёлыми свинцовыми плитами. Украшенный гагатовыми змейками и траурными чёрными лентами. Внутри нетленное, белое лицо Клычкова было красиво и мертво.
Безжизненные веки упокоились под чёрными с проседью, ухоженными бровями. Нос с горбинкой возвышался над мраморным лицом как творение резца неаполитанского художника.
Но под этой мертвенной белизной, в глубине упокоенного тела крутился один и тот же сон. Сон старого вампира, навязчивый, как мелодия Charmante Catherine из французской шарманки.
Что теперь оставалось Доку Холлу на этом горном гребне? Он попал впросак, пытаясь посчитаться со странным человеком по имени Эрп Блэйк.
Док думал, что знает о нем всё. Именно за это он всадил три пули известного калибра в тело шерифа. Но проклятый иллиноец всё еще стоял перед ним.
Выбор был невелик. Скажем прямо – его совсем не было.
«А может это не человек! Тогда кто стоит передо мной, чёрт возьми?».
Как христианин Док мало верил в нечистую силу. Он опустил кольт дулом вниз, с треском раздвинул кусты и вышел к шерифу.
Три брата Блейк уже чернели мрачными фигурами на замерших лошадях чуть поодаль. Док смирился с их внезапным и бесшумным появлением. Разум его пошатнулся впервые за много лет: доктор понял, что стал частью чего-то необъяснимого!
Джон Холл держался из последних сил. Он всё еще полагался на свою решимость и привычку выскакивать сухим из любых дел.
Грустные чувства овладели Доком! Настолько, что пропало всякое желание в четвёртый раз палить в мрачную тень шерифа на фоне луны.
Кто заплачет о несчастном Холле? Кто смахнёт горькую слезу тонким платком с вензелем?
Его жизнь повисла на волоске. На нити тоньше серебряной паутины, затянувшей брошенный отцовский дом в Северной Дакоте.
Что проку от его навыков по добыче монет и ценных бумаг? Из-за которых жизнь его сейчас кончится и кончится безвозвратно.
«Смирись, Джон!» — сказал Холл себе!
«Смирись и прими свою судьбу так, как принял её мистер Махлоу из Пенсильвании – с гордо поднятой головой и с чистым сердцем!» – повторял он. Дырявый Эрп Блэйк вязал ему руки и ноги, усадив на землю посреди молчаливо стоящих братьев.
И всё-таки старина Эрп достал из голенища орудие убийства – арканзасскую зубочистку. Кинжал с шестнадцатидюймовым обоюдоострым клинком, хищно блеснул в его руках.
Шериф приблизил к Доку своё страшное бледное лицо.
– Это ты, Эрп? – Док совсем перепугался. Лицо склонившегося над ним типа лишь отдалённо смахивало на физиономию шерифа!
– Это я, дружище Джо! – неровные чёрные губы на белеющим в сумраке круглом лице зашевелились, – я, и не я! При любом раскладе перед тобой стоит твой друг и товарищ, и ты сейчас поймёшь почему!
– Что происходит, Эрп? – Док Холл отчаянно пытался потянуть время. Ему нужно найти спасительное слово против этой проклятой зубочистки.
Ледяной страх охватил лекаря. Сердце медленно и гулко билось в пустеющем теле, как поминальный колокол над городом.
Свет луны стал нестерпимо ярким. Пряный воздух гор сгустился, став липким, и завибрировал в такт гортанным звукам.
Низкое длинное «о» переходило в короткое «а», обрывающееся щёлканьем языка и молчанием.
Братья Блейк спешились и окружили лекаря, образуя полукруг. Они подёргивались в такт издаваемого ими же древнего заклятия.
Дрожало всё: земля, кусты и горы с долиной. Над ними с неподвижной мёртвой улыбкой устроилась луна – ночная мать упокоения.
Страх вытек из Дока Холла во врата вечности. Они открылись теперь для несчастного лекаря! Тело его наполнилось мощью древнего заклятия. Как гулкий сосуд под испепеляющей звездой пустыни наливается прохладной водой из источника в долгожданном оазисе.
Холл теперь вибрировал заодно с песней «вечных». В доктора входило каждое слово, каждая нота, зовущие к перерождению для хрупкой бесконечности.
Древняя таинственная песня была о любви к людям. О желании быть неразделимым с каждым из них. Она взывала к перерождению из «исходника» в новую, сверхчеловеческую сущность.
Великое дело – исцеление от смерти сулил обряд посвящения. Жажда, великая жажда исходила от древнего заклятия! И эта жажда должна была стать смыслом бытия!
Эрп Блейк, сел на корточки возле затихшего Дока. Он положил руку, ему на плечо и издал звук похожий на короткое слово.
Но Док его уже не слышал! Он сидел неподвижно, вскинув голову к луне. Его неподвижные глаза, прозрачные в холодном свете, были глазами восхищённого человека, увидевшего красоту собственной смерти.
– Он готов! – негромко бросил в сторону братьев Эрп. Сняв перчатку с левой руки, шериф поднёс к раскрытой бледной ладони остриё кинжала.
Братья замолчали, оборвав пение. Всё стихло, исчезли звуки ночи! Горы и долины замерли в ожидании. Мрачные, неподвижно стоящие на открытой горной поляне фигуры застыли над одной, кротко сидящей на земле!
– Прими этот дар, старина Док! – громко произнёс старший Блейк и провёл лезвием по своей ладони. – Да будет вечность для избранных!
Чёрная кровь тягучими каплями выступила из надреза. Несколько из них сорвались вниз и ядовито зашипели, прожигая сухую траву.
Эрп Блейк – отважный человек, шериф, картёжник и сутенёр – протянул окровавленную руку к губам опустошенного лекаря Джона Холла…
Луна сияла холодным голубым светом.
Огромная северная страна спала чутким и болезненным сном под снегами и льдом.
Посреди великолепия заснеженных полей и лесов, на террасе дачного дома сидел в плетёном кресле вампир Клычков и дремал.
Напротив, в другом плетёном кресле, сидела вампирша Козинская, девица неопределённого возраста. Она считала себя отвратительно роковой женщиной, и потому предпочитала выходить в свет в антикварном дезабилье своей первой жертвы – баронессы фон Туппенберг.
Той самой, которая прославилась в далёких отсюда местах весьма низким коварством в присвоении капиталов и имущества своих сорока убиенных мужей.
Рубильник серебряного электрического стула уже упал в контакты правосудия. Начиная дымиться на нём, баронесса широко открыла маленькие глаза и крикнула:
– Брунгильда! Я знаю, ты здесь, со мной!
Но Брунгильды Козинской уже не было с ней!
Она без снов спала в полусгнившем, рассыпающемся гробу где-то под Могилёвым.
Гроб был арендован ею у местного подельника по ночным налётам на спящих белорусских, польских, еврейских и прочих граждан. Он обходился ей в два галлона крови, очищенной по новейшему методу – внутрисосудистым лазерным облучением.
Но подельнику доставался лишь полгаллона от обещанного. Брунгильда, в силу своего характера, не имела сколько-нибудь значимого терпения. Она раз за разом употребляла большую часть арендной платы при очередной попытке доставить кровь.
Ей не была свойственна простота!
В этом милом рассохшимся гробу она спала из-за обстоятельств бурной мотыльковой жизни! Непосредственность бытия и абсолютная неосторожность к чужим мнениям и чужим вещам мешали ей.
Обладание имуществом, слишком дорогим, чтобы принадлежать Брунгильде, приносило только хлопоты. Иногда даже заставляло женщину быстро, очень быстро переменять своё местонахождение! Проще сказать, бежать, и бежать без оглядки!
Начались хлюпанья заунывной песни. Звуки шли из полученного по какому-то вампирскому случаю раритетного кассетника со сломанной клавишей перемотки «вперед».
Магнитофон стоял на полу веранды, около кресла Клычкова и в который раз крутил суперхит одной навозной группы. Хозяин его очень любил. В нём грустным мужским фальцетом сообщалось о приближении северного циклона с осадками и о том, что на дорогах опасно и гражданам лучше остаться дома.
Пел отнюдь не Андрейка!
И это порой радовало, а иногда огорчало старого вампира Андрея Андреевича Клычкова!
Протянув белую, с зеленоватым отливом кожи руку, Брунгильда Козинская украдкой зацепила высокую бутылку дорогой бургундской крови. Старалась не греметь посудой и не звякать о стекло, надетым на указательный палец кольцом с камнем в два карата.
Девица бережно пронесла бутылку над стеклянным мозаичным орнаментом сверху дачного столика. Затем наполнила гранёный стакан почти доверху.
Пыталась быть осторожной, чтобы не привлекать внимание к своей главной черте – получать блага даром! Бутылку она поставила подле себя. Хотела поставить тихо, но всё-таки ёмкость произвела звук при касании дном о стекло на столике.
Клычков недовольно качнулся в кресле, но глаз не открыл и ничего не сказал.
– Дело надо делать! – с апломбом, утробным голосом начала шипеть Козинская, – а не спать по ночам!
Она приоткрыла клыкастый нежный рот и смахнула раздвоенным языком чёрную капельку крови с уголков тонких обескровленных губ.
Вампир Клычков поднял правое веко и присмотрелся к совершенному лицу воровки, ещё более прекрасному на холодном зимнем ветру.
Мечущиеся от метели снежинки пытались прилипнуть к фарфоровой коже светской львицы, найти там тепло и превратиться в мелкие дрожащие капельки, столь милые на коже любой женщины. Но ни для них, ни для кого другого тепла в этом теле не было!
В своём отчаянном неглиже, полуживая, полумёртвая, вытянувшая стройные белые ноги с чёрным лаком на пальцах ступней Брунгильда Козинская была холодна, расчётлива и очень соблазнительна!
Урождённая когда-то полунемка, полурусская, а ныне вампир-космополит, эта женщина не знала покоя и обладала удивительной способностью огребать приключения на свою…
«А ведь у неё и взаправду прикус неправильный» – отметил в который раз Андрей Андреевич!
Глава 2 Кот и Бобёр
Раздался хлопок лопнувшего пузыря от жвачки. За ним ещё один, и ещё несколько. Затем полилась мелкая барабанная дробь этих звуков!
Клычков недовольно пошевелил левым плечом и растянул рот в гримасе.
Воспоминания осыпались прахом, как песочная фигура под палящим полуденным солнцем. В уши опять сыпались звуки магнитофона, перемежающиеся грохотом пузырей. Мир стал скучным и привычным.
Брунгильда лениво оторвалась от полупустого гранёного стакана с бургундской кровью. Освободила руку и вынула из-под себя трофей – мобильный телефон.
Брови на лице Брунгильды слегка приподнялись! Красотка повернула голову на длинной шее вполоборота и кротко подняла восточные очи на Клычкова.
Она обнаружила, что Андрей Андреевич закрыл глаза и сидит, повесив мощные руки в коротких парусиновых рукавах вниз, за подлокотники. Его седая лохматая голова склонилась к правому плечу.
– Нет! – тихо и низко пророкотал Андрей Андреевич и переместил голову на другое плечо.
– Но он уже здесь?!
– Гнать взашей, тем более он к этому приспособлен!
– Я не сумею! – проговорила низким голосом кокетливая Брунгильда.
Она оторвалась от старика и с интересом всматривалась в сторону лестницы из сада на веранду. Зимний ветер раскачивал лампочку под потолком. От этого по всей террасе, пугая и отталкивая темноту прыгали тени. От потрёпанных перил до жёлтой стенки из бруса.
При каждом порыве ветра снопы ярких бело-жёлтых снежинок залетали на веранду. Маленькие скрипучие сугробы смотрелись по-рождественски очень мило на фоне пары вампиров.
Нега и праздность царили на старой террасе. Два вампирских существа вместо того, чтобы наполнять себя живительной влагой, текущей по сосудам, венам и аортам теплокровных существ, возлежали в своих креслах и ничегошеньки не делали.
Атмосфера в эту зимнюю ночь будто бунтовала в этих местах. Лампа опять жалобно взвизгнула от ветра под потолком.
Полутень на входе с лестницы опять качнулась. Оттуда на плохо сбитые некрашеные доски пола выползло мокрое, серое существо кошачьей породы. У него обвисли от сосулек усы и грязными лапами оно оставляло неровные мокрые следы.
В зубах существо тащило рыжего и полудохлого бобра. Его хвост, похожим на узкое весло, волочился за этой диковинной процессией и тоже оставлял тёмный мокрый след.
Кошкоподобное подтащило ошарашенную жертву к креслу, где возлежал Андрей Андреевич Клычков. Аккуратно возложило бобра к его ногам. Затем оно село, подобрав лапки под себя, жмуря необыкновенные глаза от неровного света качающейся лампы.
Бобёр лежал пластом, не в силах двинуться. Он сильно нервничал от стремительных перемен в своей, неприхотливой к изяществу, бобровой жизни. В нём шевелился только крупный чёрный нос, привычно производя разведку местности.
– Вас он прислал! – томно протянула вампирша Козинская.
Кошачье существо помялось на передних лапках. Затем открыло большой алый рот с розовым язычком и притворно зевнуло. Его ярко-фиолетовые глаза с деланным равнодушием перекатились в сторону вампирши. Та замерла от восторга с полунаполненным гранёным стаканом в руке.
– Его давно уже никто не присылает! Так… посылают! – пророкотал Клычков из глубин плетёного кресла.
Кошка неопределённого пола вскочила на ноги, взъерошила шерсть и стала сушиться. Она сильно размахивала мохнатым телом из стороны в сторону. Грязные капли полетели в окружающее пространство…
Андрей Андреевич брезгливо поджал белые ступни в шлёпках и выпрямился в кресле:
– Тише, ты, старый шатун! Тут тебе не коврик у Зинаиды Порфирьевны! – прохрипел он. Звук фразы в низких обертонах казался жутковатым и на самом деле, замогильным.
– Ура! У нас сегодня ещё один кавалер! Шампанское господам! – нетрезвая Козинская вскочила на ноги. Безупречность тела подчёркивал пурпурно-фиолетовый пеньюар баронессы Туппенберг.
Её слегка качнуло, но она с этим легко справилась и потянулась к бутылке мутного стекла с длинным горлышком.
На клич никто не откликнулся и шампанского не принесли.
– Позвольте представить, барышня! – едким, недовольным тоном опять захрипел Клычков, – кот Мотолыжников собственной персоной! Да не один, с каким-то господином!
Андрей Андреевич осторожно и недоверчиво потыкал шлёпанцем в мокрую тушку, сложенную у его кресла.
Несомненно, бобёр был жив, но предпочёл до лучших обстоятельств изображать мёртвого. Жизнь в нём выдавал двигающийся в определении ситуации нос, склонившийся в ту сторону, откуда шёл звук.
– Ах, какой котик! – воскликнула Брунгильда. Её нежная рука потянулсь к коту Мотолыжникову. Она желала погладить мокрое и грязное существо:
– А мне написали, что другой будет.
Г-жа Козинская икнула, прикрыла рот рукой и виновато смежила веки. Но через мгновение заговорила как ни в чём не бывало:
– Трансформации, очеловечивание, устные языки ему свойственны?
Старик в кресле промолчал. Тогда вампирша затараторила с неясной надеждой:
– Мы могли бы мило поболтать и посидеть в тихом укромном месте, чтобы не обеспокоить вас, дражайший Андрей Андреевич!
Вампир Клычков поднял руку. Он остановил мечтания роковой спутницы лёгким взмахом ладони:
– Мы? Он здесь по другому вопросу. Так ведь, Семён? – Андрей Андреевич наклонился и попытался взглянуть в глаза коту Мотолыжникову. Но тот жеманно отвернулся.
– Всё он может, но… ленится. Сильно ленится. Ленится до такой степени, что единственное, чего ему не лень, так это менять свой пол. И то по сильным душевным обстоятельствам, как-то: любовь там, измена… и всё такое.
Заинтригованная вампирша во все глаза разглядывала кота с таким необычным и изящным свойством организма.
Между тем, незаметно для себя, Брунгильда цедила пьянящую вишнёвую кровь французского разлива, обогащённую всякими интересными тонами.
Кот, польщённый столь весомым представлением публике, поднял хвост трубой. Важно шагая с вытягиванием лап, он подошёл к Клычкову и попытался потереться о его ногу. Бобёр в смятение чувств лежал рядом, закрыв глаза, нос его перестал двигаться.
Кот коротко и тонко мяукнул!
– Вижу. Утечь желает, господин бобёр, – проговорил Клычков, поглаживая огромной бугристой ладонью с синими когтями большого мокрого кота. Тот прохаживался туда-сюда около его ног с изгибами мощного тела.
– А на кой ты его сюда приволок? – нежно гундел Клычков.
Мотолыжников заурчал, как сломанный вентилятор. И начал что-то рассказывать, ускорив свои изгибания у стоп хозяина заведения и беспрерывно мяукая.
В глазах и складках губ вампира Клычкова, как солнечные зайчики от горной речки на прибрежных камнях заиграли светлые отблески. Ужасное твердокаменное лицо чуть смягчилось.
Андрей Андреевич смеялся! Он смотрел на разговорившегося кота Мотолыжникова. Прихлопывал обеими ладонями по креслу и, можно сказать, хохотал, как умел. В полном молчании и с неизменным свирепым выражением лица.
– Что? Что такое?! – встрепенулась Брунгильда! Бобёр приоткрыл один глаз и задвигал опять носом.
– М-да…, дела, – прохрипел Клычков и задумчиво кивнул в сторону Мотолыжникова, – он этого несчастного бобра выжимать здесь собрался!
– Как интересно! – вздохнула женщина-вамп. Она пристально смотрела сквозь опустевший стакан, держа его в воздухе немёрзнующей голой рукой. – А зачем?
Ей хотелось совершить ещё один подход к бутылке из мутного стекла!
Но хозяин положения уже не дремал и мог не одобрить такой фривольности. Тем более в отношении коллекционной крови. В этой глуши, на отшибе среднерусской возвышенности она появлялась неизвестными и таинственными способами.
«Уж не контрабанда ли?!» помыслила госпожа Козинская.
Вампирша разглядывала длинную бутылку мутного стекла, отвлёкшись от истории с котом Мотолыжниковым.
Артистичного бобра настолько покоробила реплика о возможном отжиме, что он перестал прикидываться неживым. В ужасе, перебирая передними когтями по полу, несчастный грызун пополз в сторону, куда глаза глядят, от кресла Клычкова.
Задние лапы он волочил по полу и поэтому смотрелся совершенно ужасно – израненным полуживым бобром. Его воля к бегству была неуместна и излишня от невозможности дальше жить в таком плачевном состоянии.
Мотолыжников подскочил к еле ползущему бедняге, прижал его передними лапами к доскам пола, обнюхал и самодовольно взглянул на Андрея Андреевича.
– М-да…, – произнёс задумчивый вампир Клычков, – вот здесь закавыка!
– Семён много путешествует. Знакомится с местными обычаями, пробует яства разные, – здесь хозяин замедлился в своей речи и неодобрительно посмотрел на кота, – но не забывает нас, своих старых и верных друзей.
– На днях в шкуре персидской кошечки он посетил славный русский город Ярославль. Местная живность ему не понравилась. Кровь не горяча! – вампир замолчал задумавшись.
– Нет в ней бурления и энергии жизни, – продолжил он. Пальцами старик изобразил фигуру, похожую на щепоть и протянул её в сторону Мотолыжникова.
– Ксс, ксс, – зашипел Андрей Андреевич. Зашевелил пальцами, как будто бы сыпал корм коту. Тот встрепенулся, вытянул шею и стал вынюхивать конструкцию из мощных и кривых пальцев старого вампира. На предмет, а что ему предлагают.
Но ничего не почувствовал. Семён Мотолыжников осторожно подошёл ближе к руке и аккуратно её обнюхал со всех сторон несколько раз. Опять пусто!
Не теряя надежды, Мотолыжников сел на задние лапы и стал вызывающе умываться. Временами мяукая и ожидая, что его кошачье терпение, наконец, будет удовлетворено приличной подачкой.
Андрей Андреевич принялся гладить за кошачьим ухом, приговаривая:
– Зачем тебе энергия жизни, Семён? Ты же нежить! Причём нежить ленивая и неповоротливая. Многое умел когда-то. Мог и поговорить, и беседу поддержать, и читать. Компьютеры починял, и даже, к твоей чести, будет сказано, два раза в философских диспутах участвовал.
Кот Мотолыжников прикрыл огромные фиолетовые глаза. Речи о былых приятных днях услаждали натуру. Его усатая голова слегка покачивалась в знак согласия с необычайным красноречием старинного приятеля.
Бобёр меж тем снова принялся ползти ради самообмана спасения, но уже в направлении лестницы с веранды.
Однако Семён оказался начеку! Он напрыгнул на бедное животное, прижал его и начал покусывать. Впрочем, это бобру особого беспокойства не доставило. Водонепроницаемая шкура особенно не воспринимала кошачьих зубов.
Кот заходил вокруг своей жертвы. Через минуту он принялся выводить неприятные гортанные звуки над бобром, выгнув спину и вытянув вверх хвост.
Вампир Клычков с интересом выслушал его и сказал:
– Ладно! Переведу сие речи для убогих и юных созданий, пренебрёгших уроками мастера в своё время. Оне думали, что пить людей можно и так, без тяги к совершенству и к образованию.
Старик грозно посмотрел на притихшую от этих слов Брунгильду Козинскую. Та вжалась в глубины кресла, прячась от свирепого взгляда.
Клычков отворотился от ведьмочки. Смягчил голос и пересказал странную и неуместную для вековых вампиров историю Семёна Мотолыжникова на просторах русского нечерноземья.
– Этот, – он указал на израненного бобра, – есть деликатес для нас, служителей определённой обрядности. Преподнесённый котом той же обрядности.
Голос Андрея Андреевича зазвучал ясно и громко. Даже всхлипы и стоны ветра на веранде казалось утихли от его мощи:
– Ежели его, бобра, хорошо выжать или отжать… Не имею чести знать, какой глагол здесь есть правильный! То получится чудо как нужный и полезный нашему брату, кровососу и паразиту, напиток – «струя бобра» называется.
– Этому знанию Мотолыжников обучился, пока его в Ярославль по Большому Владимирскому тракту везли. Был он тогда в своих интересах персидской кошкою и очень любопытствовал, как бы подальше от стольных городов держаться. Верно, Семён?!
Кот сидел на бобре и перебирал по нему передними лапками с выпущенными огромными когтями. Мотолыжников урчал от наслаждения хриплой речью вампира Клычкова и жмурил правый фиолетовый глаз в подтверждение.
– Однажды Мотолыжников был разбужен попутчиками своими, приличной семьёй, людьми хорошего вкуса и…, – тут Андрей Андреевич вдруг причмокнул и замер на некоторое время.
Старик посмотрел с сомнением на отдалённую бутылку бургундской. Замерли и остальные члены общества, неожиданно сложившегося на летней веранде уединённого и брошенного хозяевами дачного домика.
Бобёр уже никуда не полз, а лежал молча под Мотолыжниковым в оцепенении, оптимистично ожидая неизвестности.
Кот был горд оказаться нежданным, но приятным гостем. Дорогой и экзотический подарок «а-ля русс» приятствовал присутствующим особам, изысканным во вкусах. Так ему казалось!
Брунгильда же закрыла глаза и предалась внутренним ощущениям. Ей осознавать чужие речи стало трудно. Бургундское произвело своё кровавое дело, оставив в ней лишь приступ женского ожидания.
Немая сцена продлилась недолго! Клычков преодолел минутную слабость, мощно двинул кадыком и продолжил пересказ поучительной истории похождений одного кота, своего хорошего приятеля:
– И был на длинном поводке выведен из остановившейся иномарки на прогулку у поселения с красивым наименованием «Львы».
– Там в придорожной траве и пыли шла оживлённая торговля обычными пустяками: пирожками, яблоками, огурцами, наливками, вареньем, грибами. В общем всякой всячиной, так интересной окостеневшим за время тряски по пути в славный город Ярославль движенцам.
– Кошке Дорофее, ею в тот длинный и пустой день был наш Мотолыжников, нужно было по… – вампир сделал паузу, криво подмигнул Брунгильде правым глазом, – нужно было по делам отлучиться…
И она отлучилась!
Но, прежде чем убыть по делам, Мотолыжников перво-наперво обманным путём посадил на свой поводок одного местного шелудивого кота-простофилю.
Этот дурачок вылез из пропылённой травы. Оглядевшись, он по-хозяйски решил познакомиться с прекрасной персидской красавицей, не чуя подвоха.
Тонкости особой породы и устройства кошачьего вампира привели исследователя в ступор. Местный кот нюхал и водил носом по разным частям тела неожиданно возникшего субъекта и никак не мог понять кто это – он или она.
Простофиля тосковал в нерешительности. Не знал, как себя вести, и мялся передними лапами по придорожному щебню. Семён быстро накинул на него свой модный ошейник и был таков в ту же траву.
Бывшие хозяева призывали и умоляли криками вернуться прекрасного перса. Им вторили истошные вопли свободолюбивого местного кота. Шум и гам долго носились по окрестностям, но нашему красавцу уже было не до них.
Семёну неожиданно сделалось хорошо!
Океан новых и позабытых запахов обрушился на него! Свобода! Страх быть пойманным окончательно покинул кота. Улики в излишнем совращении юных и не очень особ, а также в вампирском зубовтыкании остались где-то далеко.
Мотолыжников широко вздохнул, залез в кусты и принялся мыться! Долго вылизывал всякие места на своём теле и ждал озарения.
Озарение – это когда перед тобою, к примеру, дорога раздваивается и ты не знаешь, куда идти!
Всё вокруг хорошо: и солнышко, и птички, но, какою же дорогою идти дальше? Правой или левой? Вдруг щелчок в голове, вспышка, шаг влево и путь выбран! Без всякого сожаления и переживания.
И неважно, прав ты или не прав! Конечно, прав! Даже если не прав!
Коту Семёну нужны были озарения! Он ими жил!
Мотолыжников из кустов озирал окрестности своим фиолетовым взором. Но внутреннего позыва двинуться куда-нибудь не было!
Вдруг Семён обнаружил и с изумлением уставился на табличку, прикрученную проволокой к чахлой березке.
