Текст книги "Тёмный Восход (СИ)"
Автор книги: Азат Туктаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
– Уходите, – вдруг громко, на всё тёмное пространство вскричал Роман. – вы мне больше не нужны!
Но никто не вскочил, не зашевелился, не задвигал стульями и не начал переговариваться. Всё осталось по-прежнему, в тишине люди ждали и мучились на своих местах, но не желали покинуть таинственный кабинет господина Дюна.
– Ну вот, видишь, – с некоторым удовлетворением проговорил хозяин кабинета, – я их гоню, но просители здесь, не хотят уходить! Может статься, там, за дверью, их ждут проблемы, тяжёлая работа, вся та суета, которая отчего-то называется жизнью! А здесь темно, тепло, тихо и спокойно.
Роман вскинул голову. В глазах его заплясали отражённые огни камина.
– Толик, те, кому надо, давно ушли. Здесь остались лишь те, кому нужно это место, – он махнул рукой туда, за кресло, – наверное, в их жизни им чего-то не дали, или им не хватило. Не знаю.
В дверь постучали. Господин Дюн не стал сразу отвечать и проявлять себя, может быть, надеясь, что их с Толяном оставят в покое. Постучали чуть громче, проявляя настойчивость и нетерпение. Роман Акакьевич громко сказал:
– Войдите!
Дверь бесшумно отворилась. По полу, в сторону кресел с лёгким стуком направились женские туфли, и воздух наполнился тёплым ароматом изысканных духов.
Ольга Сергеевна, как всегда прекрасно одетая, в отличной служебной готовности к любым обстоятельствам вынырнула из темноты. Она безошибочно выбрала кресло с телом хозяина и, склонившись к нему, выговорила:
– Рейс Икс Ку пятьсот одиннадцатый! Пребывает около часу ночи! В аэропорт надо приехать не позже половины первого!
Глава 16. Соль мажор
Василий любил гитарный аккорд соль мажор.
Он медленно провёл большим пальцем руки сверху вниз по гитарным струнам. Слушал, как басовая соль украшала низким тоном мажорный и оттого светлый аккорд.
Затем Ангел поменял положение пальцев на грифе. Склонял голову ближе к инструменту. Закрыв глаза внимательно слушал стройный и благозвучный аккорд на основе до мажор.
Точного названия он не помнил, но оно было «страшным». Септ аккорд или даже что-то с повышенной «ундицимой».
Василий не любил чистый звук открытой струны. Потому что он начинает гулять по всей неровной гитарной деке. Звучит уж очень объёмно, и оттого не выразительно.
Зато, если зажать указательным пальцем ми на пятом ладу второй струны и тронуть её, то можно получить настоящее наслаждение. Звук сочится и капает густой, сладкий, как падающий мёд с чайной ложки.
Василий тянул эту ми для мяукающего бенда и слушал звучание до бесконечности. Звук плыл и истончался в глубине инструмента, как голос живого существа, молящего о чём-то своём.
Жёлто-оранжевый лучи редкого в эту пору солнца влетели в окно. Они бродили по пыльному воздуху и утыкались в светло-зелёные унылые обои квартирной стены.
В струях света взмывали вверх и планировали вниз мелкие пылинки.
Около окна стоял небольшой письменный стол и стул одинакового плотного бежевого цвета. На столе возвышалась белая лампа с абажуром. Под ней лежала открытая на семнадцатой странице тонкая книга.
Створка окна, выходящая в комнату, была приоткрыта. На ставню неуклюже была накинута занавеска. Поэтому свободно ставня двигаться не могла, наверное.
Дуновения холодного ветра из открытой форточки были слабыми. Но силы их доставало для страниц в книге. Листы шевелились и пытались перевернуться. Но опадали на своё место.
На стуле, чуть сбоку от стола сидел Ангел Василий. Тонкими пальцами трогал гитару и слушал её.
Она была великолепна – верхняя дека из массива ситхасской ели. Корпус розового дерева удобен и достаточно лёгок.
Левая рука держала гриф из клёна, гладкий и идеально отстроенный. Форма его была не толстая и не тонкая, с чёткими, невыпуклыми ладами. Корпус покрыт глубоким лаком и играл отблеском вечернего солнца на своих глянцевых боках.
«Да!» — подумал Ангел Василий. Склонив голову и широко открыв глаза, он слушал звук после удара по струнам.
«Гитара – хороша, не врёт!».
Он построил пальцами левой руки какую-то фигуру выше двенадцатого лада и опять тронул струны. Прислушался и услышал, как инструмент певуч и точен в верхнем регистре.
«Великолепно! Держит строй и всё тут!» – восхитился Ангел и задумался, чтобы такое ему исполнить.
Когда-то он был крепким любителем гитарной игры. То есть извлекал звук не простым ударом по струнам.
Василий применял некоторые приёмы и переходы между аккордами. В основном опирался на извлечения интересного и порой необычного звучания.
Поддержать подвыпившую компанию песней у него редко получалось. Да и то в те времена, когда он сам выпивал.
Всегда находились люди, которые громче играли. Лучше и звонче пели, Василий берёг свою гитарную любовь, особо не показывая её никому.
Народ чаще всего просил простых песен. Василий тоже их любил, но вот толком ничего дать не мог. Потому как текстов целиком никогда не мог запомнить.
Наверное, в душе он был настоящим музыкантом, для которого инструмент был всем. Начав за здравие в своих песенных упражнениях на публике, ангел терялся в словах.
Бросал играть на полуслове и искал, кому бы поскорее отдать гитару. Для более бойкого поддержания компанейского духа.
В гулкой квартире с грохотом и эхом ожили часы с древней кукушкой. Они отбили три часа пополудни и долго ещё успокаивались, производя в пустоту негромкое внутреннее жужжание.
Ангел, кряхтя и с неудовольствием, отставил от себя инструмент. Ещё раз окинул взглядом гладкие обводы, погладил струны рукой. Затем поднялся и аккуратно положил гитару на небольшой диван, стоящий у стенки напротив.
Василий подошёл к столу и всмотрелся в книгу, лежащую открытой на пыльной поверхности. Он увидел стихи:
«…с именем моим не будет покоя,
с песней моей ты не уснёшь,
там, где должны быть свобода и воля,
опутает нас бесконечная ложь…»
Наверху было отчёркнуто малиновой строкой, по-видимому, имя автора. Его звали странно и совершенно бессмысленно – Эйссер.
Василий увидел этого Эйссера – маленького человечка, наполненного всяческими страданиями о своей безызвестности. Невысокий и чернявый, он всё время двигался и суетился.
Вбегал во всяческие учреждения. Носился по ним, хлопотал и совал под нос недовольным редакторам листы с отпечатанными текстами.
Редакторы принимали их и едва взглянув, отодвигали обратно. Через некоторое время недовольный поэт удалялся от них.
Часто огорчённый и несолоно хлебавши. Он, как и любой творец, искал славы и денег, искал и не находил.
Времена изменились!
Они то ли улучшились, то ли ухудшились для поэтов. Так вышло, что их развелось очень много, и заявить о себе стало легко. Но без всякой личной пользы!
Эйссер этого никак не хотел принять, так как родился и возмужал при других обстоятельствах и нравственных запросах. Во времена его юности к пишущим стихи отношение было почти благоговейное.
Но он тогда и не помышлял о творчестве. Его стихи были, возможно, и неплохи, но поэтическая стезя для человеков теперь стала далеко не главной.
Стерев из своего сознания печальное зрелище мятущегося поэта, Ангел Василий вздохнул. Нашёл на столе чистый лист бумаги и чернильное перо.
Он сел на стул, положил лист перед собой на свободное место стола и опять задумался. Надо было оставить важную записку хозяину квартиры. Который должен был появиться здесь через два с половиной часа.
Отщёлкнув замок, он ворвётся в своё когда-то любимое жильё. Бросит на комод в прихожей пальто в капельках от растаявших снежинок.
Скинет красивые ботинки и быстрым шагом подойдёт сюда, к столу. С изумлением уставится на записку, возьмёт её в руки и оглянется. Как будто автор текста притаился сзади него.
Это Василий видел. Но вот текст записки для него он пока не понимал и не ощущал.
Ангел сжал губы и сел на стул. Он нашёл свободное место на столе, аккуратно положил лист и принялся писать.
Василий вывел красивым почерком на бумаге:
«Уважаемый Олег Петрович! Прошу Вас не удивляться сему письму и прошу Вас прочесть его обязательно!
Так как от Вашего будущего решения по предмету, описанному в оном, будет зависеть многое, почти всё. И в Вашей дальнейшей жизни, и в жизни Ваших близких, а также в судьбе очень многих людей, включая…».
Ручка замерла. Василий приостановился и задумался кого бы сюда вписать. Он решил начать с людей, которых Олег Петрович боится и уважает в силу сложившихся служебных отношений.
Ангел начал выводить полностью имя, отчество и фамилии столбиком, по одной персоне на строчку. Должности же он сокращал и коверкал, уповая на сметливость будущего чтеца и на его природное чутьё.
После двадцатой записи очередного человека бумага грозилась окончиться, и Василий подумал, что сложившегося перечня людей и чиновников уже достаточно для уверенности в точном прочтении его записки.
«Хватит!» – решил Ангел, перевернул листок бумаги и перешёл к главной теме своего письма.
«В далёкой стране Венесуэле в тюрьме Виста Хермоса в камере номер девять на полу по совершеннейшей нелепости находится наш соотечественник – Казимир Иванович!
Его положение отчаянное! Он не говорит по-испански! А если б даже и говорил, то ни коим образом не смог бы пояснить, как он туда попал.
Ему нужна помощь, и помощь срочная!
Я прошу Вас, уважаемый Олег Петрович, исправить эту оплошность и вернуть сего российского гражданина на Родину! Я знаю и уверен, что это в совершеннейшей Вашей возможности!
Осознавая исключительность и неожиданность просьбы, хочу подтвердить Вам с нашей стороны некоторое участие в Вашем нынешнем расположении.
Предполагаемое участие, возможно, будет настолько спасительным от того благого дела, которое Вы способны учинить для указанного лица, что Вы и представить себе не можете!
Между тем для Вашего представления о том, какие сферы заинтересованы в возвращение этого гражданина РФ на её территорию. Для сего факта подтверждаю степень нашей информированности обо всех Ваших земных делах и приключениях.
Вплоть до отношений с господином Дюном, включая просьбу Вам от некоего лица о вспомоществовании ему, вашему приятелю Роману Акакьевичу!
Будьте так милосердны, уважаемый Олег Петрович, к судьбе бедного и очень нужного на Родине далёкого пленника – Казимира Ивановича!
Это Вам и зачтётся, и за это Вам благодатью воздастся! Аминь!».
Письмо было завершено! Василий его прочёл два раза и остался недоволен некоторой порывистостью изложения.
Понимая характер очень важного человека, Олега Петровича, он очень надеялся на благополучный исход дела. Ангел знал, что последний, пребывает в некоей сумятице и нервозности от недавних происшествий с ним.
Василий верил, что получатель письма отойдёт от привычной жизненной схемы «Ты мне, я тебе» и пойдёт навстречу пожеланию из этой записке.
«И всё же хотелось быть убедительней, даже, может, и для себя самого», – подумалось Ангелу Василию.
Нужно наговорить, верней описать светлые перспективы для спасения Олега Петровича из его нынешней ситуации, да и вообще спасти заблудшую душу. Но Василий понимал пределы своих полномочий и никогда за них не выходил.
Ангел поднялся со стула. Аккуратно сложил листок пополам и поставил его на книжку.
За окном на тонкой ветке сидела нахохлившаяся птица и недобро посматривала внутрь квартиры. Видела она Василия или нет тот не понял.
Дунул ветер, ветка раскачалась, и птица улетела. От этого порыва воздуха от окна записка Ангела завалилась набок.
Василий поморщился. Схватил сложенный листок и унёс в прихожую. Там положил на комод, придавив крупным камнем розового цвета.
Он решил, что теперь-то Олег Петрович уж точно обратит внимание на его послание и прочтёт столь трепетный текст. После этого он вернулся в комнату со столом, стулом и инструментом. Подошёл к дивану и хотел было поднять гитару, но не сделал этого, а только вздохнул и исчез.
Квартира когда-то принадлежала матери Олега Петровича. В ней он рос, мужал и отсюда стартовал в большой и грязный мир, где довертелся, докрутился до немыслимых высот.
Две комнаты и крохотная кухня, обставленные когда-то покойной матушкой были тайным гнездом Олега Петровича. Нынешний крупный руководитель иногда прятался здесь от всяческих невзгод и тревог.
Так когда-то, давным-давно он скрывался здесь же, в детской, в тёплой постели от ночных страхов под одеялом.
Место было в нынешней жизни уважаемого Олега Петровича уединённым, тайным и почти мистическим. Тут он пребывал в состоянии человека, свободного от кандалов, прибивающих его к уже пройденной и заслуженной жизни.
По квартире мог ходить голым, читать стихи, играть на гитаре, вслух ругать кого угодно или даже просто гримасничать перед зеркалом. За порогом квартиры матушки наш хозяин жизни становился лицом ответственным.
Правильная, принятая в соответствии с занимаемым положением жизнь ожидала его вне этих стен. Во внешнем, завязанном на нём мире, где окружающие с подобающим осознанием относились к значительности Олега Петровича.
В этот раз Олег Петрович мягко прикрыл за собой входную дверь. Старался не хлопнуть ею, чтобы назойливая соседка не услышала, что в квартире кто-то появился.
Хотел бросить пальто на комод, но остановился. Большой розовый камень лежал на нём сверху сложенного листка бумаги.
Мужчина невольно удивился. В прошлое посещение здесь ничего подобного не было. Особенно этого, размером с небольшой булыжник, странного цвета камня.
Нехорошее, даже дурное, предчувствие зашевелилось в душе вошедшего, но раньше времени паниковать не имело смысла. Олег Петрович снял с себя пальто, скинул лакированные ботинки, схватил бумагу с камнем и прошёл в комнату.
Там как будто бы всё было по-прежнему, только окно приоткрыто, и из-за этого в квартире казалось достаточно холодно.
Положив предметы из своих рук на стол, Олег Петрович засуетился около окна, одёргивая занавеску и закрывая раму на старый, непослушный шпингалет.
Затем он придвинул стул к столу, сел на него, развернул лист записки и принялся внимательно изучать его содержание. Прочтя раза два или три, Олег Петрович опустил от недоумения руки вниз и призадумался. На лице его отразилась гримаса отчаяния.
Им играли! Причём у неведомых затейников находились аргументы, которым он не мог ничего противопоставить.
И значит, они были гораздо сильнее его, а этого Олег Петрович не любил. Он думал, что его время оставаться пешкой в чужой игре давно прошло!
Уже лет двадцать как он сам расставлял и перемещал фигуры на жизненных досках. Будучи удачливым игроком, конечно, он рисковал временами, но рисковал аккуратно.
Ва-банк давно уже не ходил, заботясь о том, чтобы потери были наименьшими. Риск – дело благородное, только Олег Петрович к благородству давно уже отношения не имел.
Ему были известны правила и участники! Игра всех устраивала и всем приносила немалую, а иногда, прямо сказать, огромную выгоду.
От этих правил объявилась тонкая прослойка вершителей и устроителей общества в свою пользу. Олег Петрович ощущал себя до недавнего времени уважаемым членом его.
Нельзя сказать, что он был счастлив от этого своём спокойствии и уверенности. Но доля самоуважения выросла в нём до непомерных размеров. И вдруг всё оборвалось!
В этот раз разыгрывалась неведомая, филигранная партия, по абсолютно иным правилам. С использованием чего-то совершенно необыкновенного, неведомого.
Даже, можно сказать, потустороннего. Во что трезвый и скептический ум Олега Петровича верить до сих пор отказывался.
Розовый камень лежал перед ним на семнадцатой странице поэтического сборника и своим видом надсмехался над Олегом Петровичем.
Кто автор этого послания? Как эта записка с камнем гадкого цвета попала в запертую квартиру?
Кто такой этот венесуэльский пленник? Откуда такая осведомлённость о его приватных делах и встречах?
Перед столом сидел грустный, поникший человек с опущенными плечами. Вопросы роились в его голове е и не находили ответа ни в нём, ни в окружающей родной обстановке.
Но самое главное: в полном тумане находились последствия непослушания и невыполнения этих странных просьб, обрушившихся на Олега Петровича в последнее время. Мир, выстроенный им с таким усердием и тщательностью оказался необыкновенно хрупким.
Мужчина вздохнул и покачал головой. Затем достал телефон, набрал на нём номер и поднёс к уху в ожидании соединения.
Но вызываемый абонент не взял трубку.
Олег Петрович смачно выругался. Встал со стула и прошёл на кухню, где наполнил электрический чайник водой. Поставил его на нагревающую подставку и включил.
Он присел за круглый стол. На нём была цветастая матерчатая скатерть. Огромным бежевый абажур свисал сверху.
От него в потолок уходил чёрный трос. Вокруг троса спиралью вился белый провод.
Мужчина придвинул к себе красивую чайную чашку и стал трогать указательным пальцем тонкую серебристую ложку в ней. Ложка от этого производила периодический звук удара о фарфоровую поверхность.
Чайник, наконец, забурлил, замигал разноцветными огоньками и с щелчком отключился.
Олег Петрович встал и собрался, было, устроить себе вкусный чай, но в это время завибрировал телефон.
– Здорово! Да, звонил! Есть к тебе одно дело…
Говорили они минут двадцать. Олег Петрович, начав разговор по-деловому, закончил его на ноте умолительной и просящей.
Абонент, не понявший такого напора от старого товарища, в конце концов нехотя согласился. Разговор был окончен.
Мужчина на кухне выглядел теперь плохо. Лицо пошло красными пятнами, глаза лихорадочно блестели.
Он бросил мобильник на стол. вскочил и как лев в клетке принялся бродить взад-вперёд по маленькой кухне.
– Ну, если тебе очень надо…! – передразнил он того, с кем говорил мерзким фальцетом.
– Мне это нафиг не надо, мой друг Макарий! – он встал у окна и начал говорить в него. – Но, если б ты знал! Если б только ты знал…какие чудеса есть на свете.
Олегу Петровичу захотелось смачно выругаться и сплюнуть на пол. Но он этого делать не стал. Побоялся поганить родное гнездо, где бы покойная мать его б не поняла.
– Дюн, Дюн! Что за джокера ты получил? И где ты, как тебя достать? – тихо проговорил он, глядя в белое окно…
Глава 17. Из тюрьмы
Казимир Иванович сидел на бетонном полу камеры и смотрел в маленькое зарешеченное окно. Он видел кусочек голубизны неба с медленными верхушками пальм, надменно качающихся от ветра.
Это отвлекало от бетонного однообразия. Пальмы за колючей проволокой казались чужими, свободными и главное, абсолютно равнодушными к жалкой участи разглядывающего их заключённого.
Камера была тесной для десяти человек.
Русский арестант всё-таки думал, что ему повезло – тюрьма была битком набита людьми. Что творилось в других местах, он не знал, но догадывался о страшном человеческом переполнении.
Его ближайшими соседями по полу были трое: Рауль, мелкий молчаливый водитель грузовика, обвинённый в глупой краже, и два брата-близнеца, Педро и Хуан, не то и не в том месте что-то сболтнувшие.
Братья посматривали на Казимира Ивановича с оценивающим любопытством и лениво обсуждали загадочного русского, считая его между собой «белым» и «богатым».
El Ruso – так его здесь стали звать после того, как выяснилось откуда он.
Однажды, когда солнце уже садилось, окрашивая все поверхности в цвета апельсина, Казимир Иванович оторвался от бесконечного ожидания неизвестности на своей подстилке. Его руки зашевелились, он подобрал валявшиеся обрывки бумаги.
И из них сделал бумажного журавлика и маленькое подобие дракона. Поставил их на окно, и они загорелись алым кровавым цветом от уходящего солнца.
Латиносы потянулись смотреть и обсуждать невиданные игрушки. Зэки громко и быстро лопотали на испанском, весело окидывали взглядами старика, некоторые ободряюще хлопали его по плечам.
Бетонные стены здесь как барабаны – от них всё отражается и усиливается – голоса, шаги, прочие звуки. Даже тягучие мысли, казалось, отскакивали от них неясным низким гулом. В камере поднялся шум и ропот.
Во входной двери заскрежетали ключи. Она отворилась, и в помещение вошёл старый Эль Сархенто – сержант охраны, крепкий мужчина с лицом, похожим на стёртую сандалию.
Охранник прикрикнул на расшумевшихся арестантов. Те ему со смехом что-то отвечали, и один из них указал на шершавый подоконник.
Сержант подошёл к окну, поднял лицо и начал разглядывать две бумажные фигурки, стоящие там. Его щёки и лоб тоже приняли красный цвет заката.
Глаза живо, с интересом задвигались среди сетки морщин, осматривая произведения Казимира Ивановича. Он, не поворачиваясь, что-то громко спросил.
«El Ruso!» – ответило ему несколько голосов. Тогда служивый человек повернулся и приблизился к Казимиру Ивановичу.
Лицо его не было как обычно жёстким и равнодушным. В глазах зажегся интерес к странному заключённому, сержант начал горячо говорить, разводя и сжимая ладони:
– Русский! – хрипел Сархенто. – Моя дочь, она любит эти… как их… танцующих бабочек. У неё скоро день рождения! Сделай несколько штук для неё!
Сержант увидел, что русский не понимает, о чём он говорит. И тогда старый охранник ткнул пальцем в направление окна, затем перевёл его на себя.
До Казимира Ивановича дошло, что охраннику понравились его бумажные затеи, и он хочет их получить. Русский поднял с пола обрывок бумаги и потряс им перед Эль Сархенто.
Тот понимающе покачал головой и, шаркая по полу своими огромными ботинками, удалился прочь. Вскоре охранник вернулся и с торжественным видом вручил Казимиру Ивановичу небольшую кипу серых листов.
– Вот, El Ruso! – замахал он крупными ладонями перед лицом заключённого, – на, делай!
Казимир Иванович кивнул ему. Посмотрел в спину уходящего охранника, сел на свои лежащие на полу тряпки и аккуратно сложил листки друг на друга.
Оказалось, руки помнят то, что делали когда-то с любовью и старанием для родных маленьких, горящих глазёнок, доверчиво внимающих деду.
Мужчина сложил не только примитивных журавликов. Он сделал лотосы, лилии, миниатюрных драконов и даже каких-то забавных и неуклюжих человечков.
Через пару дней Казимир Иванович выложил всё, что ему удалось, на окне перед решёткой. Там образовалась целая выставка, и люди в камере принялись толпиться у окна и бурно обсуждать эту невидаль.
Они бережно брали в руки хрупкие бумажки, подносили к глазам и с восторженным цоканьем показывали их друг другу. Казимир Иванович не понимал, о чём они говорят, но увидел, что его сложенные в фигурки бумажки людям понравились.
На третий день в камере появился Эль Сархенто.
Наш арестант указал ему на окно. Тот подошёл туда, рассмотрел всё, что там для него было приготовлено, и даже заурчал от удовольствия.
Сержант вынул из кармана большой целлофановый пакет и аккуратно собрал в него поделк. Он помолчал, разглядывая Казимира Ивановича, и ушёл.
Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он обернулся и громко что-то всем сказал. На минуту в камере воцарилась тишина, но потом всё пошло, потекло по обычному тюремному порядку.
Снова потекли серые дни заключённого, похожие друг на друга, как песчинки в пустыне. Солнце по утрам через решётки размазывалось по полу и стенкам большими белыми полосами и ложилось на бетон так густо, будто его намазали маслом.
Пахло чем-то кипящим: в дальнем углу жарили арепы для тех, у кого хватало кукурузной муки себе на завтрак. Ветер с реки Ориноко иногда заносил влажную пыль через решётчатые окна, в которых не было стёкол. От этого жара и духота в камере чуть-чуть спадали, и всем становилось легче.
Казимир Иванович просыпался до общего подъёма и переклички. Он лежал, не желая открывать глаза, и слушал, как ровно дышит во сне Рауль, худой как тростинка, и маленький, как двенадцатилетний пацан.
Из всех здешних обитателей один этот несчастный водитель вызывал у него жалость и сострадание. Парень всё время молчал и к нему в дни посещений тоже никто не приходил.
После утренней переклички русский шёл к большому Дону Менору, где ему выдавали кружку воды. При этом обязательно Дон Менор выговаривал, чтобы русский не забыл её вернуть.
Большой Дон грохотал на всю камеру своим басом. Хватал нашего человека за рукав, тыкал пальцем в жестяную кружку и затем грозно размахивал тем же пальцем перед носом Казимира Ивановича.
Сначала Казимир Иванович пил всю воду из кружки, утоляя ночную жажду. Но потом научился ею умываться, выливая малую толику из кружки на более или менее чистый кусок материи и обтираясь этим куском.
Казимир Иванович оказался полезным заключённым в тюрьме "Виста Хермоса".
Его выходка с бумажными фигурками не прошла даром. Благодаря сержанту Эль Сархенто и его неутомимому языку, растрезвонившему по всему блоку о золотых руках этого загадочного сидельца.
К нему стала стекаться всякая «дрянь», как именовал сломанную рухлядь Казимир Иванович, на починку и восстановление. Наш арестант не возражал. В череде мелких ремонтов день становился рабочим и быстро уплывал прочь.
Вечером старик с достоинством и удовлетворением засыпал, довольный ушедшим днём и тем, что он сделал. За услуги местные платили по-разному: едой, мылом, умывальными принадлежностями. Однажды – даже дали денег, которые, к небольшому огорчению Казимира Ивановича, пропали из-под его постилки через день.
В дни визитов в камеру число людей в ней удваивалось или даже утраивалось. Огромное количество народу – дети, матери, жёны, другие мужчины сидели, лежали, бродили и бегали впритирку друг к другу.
Просторы камеры сжимались до малого. Пришедшие были многочисленными членами семей заключённых.
Они от радости галдели и шумели, сидели и носились по небольшому пространству. Испуганный Казимир Иванович и Рауль прятались от них в самый дальний угол. Женщины доставали из пакетов пластиковые контейнеры с рисом, фасолью, говяжьим мясом и давали немного тем, к кому никто не приходил.
Как-то совсем крошечная девочка тронула Казимира Ивановича за рукав: «Señor, ¿me arregla?», и протянула ему игрушечную машинку, у которой отвалилось колесо.
Она была чудо как хороша и скорее походила на родную, славянскую породу. Русые, собранные в две косички волосы, белая кожей с розовым румянцем на щеках и василькового цвета глаза. Глаза были широко распахнутыми и доверчиво глядящими на незнакомого ей мужчину.
Казимир Иванович осмотрел машинку. Что-то поправил в ней, и игрушка снова поехала, ровно и уверенно, как отечественный «ЗИЛ» по накатанной колее.
Девочка улыбнулась и сказала: «Gracias, Senor», складывая слова по слогам. Её мать, жгучая брюнетка, женщина с усталым красивым лицом, внимательно посмотрела на Казимира Ивановича.
С какими-то словами протянула ему кусочек сладкого бисквита. Тут в Казимире Ивановиче возродилось отчаяние, утихнувшее в тюремных буднях.
Слёзы брызнули из его глаз, он поклонился женщине и исчез из её удивлённого взгляда в свой безымянный угол. Где разделил эту сладость с молчаливым и равнодушным к жизни Раулем.
Ночью пошёл дождь. Дожди здесь приходили без предупреждения и долгих русских сборов с громами и всполохами молний в далёких и мрачных тучах.
Они были хлёсткими. Быстро начинались, разрастались до потоков воды и уходили неожиданно, вдруг умолкнув и обрушив на всех оглушающую тишину.
Было темно, за стенами лилась и дробилась на миллионы шумных капель падающая с неба вода, Казимир Иванович не спал, слушал и пытался утонуть в грохоте звуков. Раствориться в этой свободной и никем не ограничиваемой стихии.
Наконец, он нашёл и пододвинул к себе клочок бумаги и сделал на ощупь бумажный кораблик. Старик сидел в темноте, трогал свою спасительную, маленькую, крайне ненадёжную шлюпку и ждал.
Решение всего этого ребуса, этой жизненной его коллизии было близко. Он это чувствовал, но никак не мог догадаться каким оно будет.
Ему стало ясно, что наступило время покинуть этот чужой дом! Он уйдёт, уйдёт обязательно, но вот как и куда, это было ему совсем неясно! А впрочем, всё равно!
Казимир Иванович поднялся и понёс свою бумажную лодку к окну, к свободе. Возможно, за бетонными стенами тюрьмы она утонет и пропадёт от лихой природной стихии, но зато успеет побыть свободной.
Старый человек перешагивал через скрюченных, шевелящихся во сне соседей. Огибал измученные тела, подвешенные в гамаках, стараясь не задеть и не разбудить никого.
В сложенных ладонях он нёс хрупкий бумажный кораблик – бесценный клочок. Который сейчас покинет это замкнутое людьми страшное пространство и уплывёт на волю.
«У каждой клетки есть щель, а от каждой щели лежит дорога в неизвестную даль. Пусть кораблик плывёт по его пути, а я двинусь, – по-своему», – шёл и думал седой, отчаявшийся жить мужчина!
Он дошёл до окна, поставил кораблик на край и щелчком пальцев сбросил его в ревущую от дождя и свободы заоконную темноту.
На следующий день за ним пришли.
Казимир Иванович сидел перед очередным разобранным вентилятором со снятым стопорным кольцом и долго, терпеливо вычищал слипшийся песок из подшипника. Пальцы у него были слишком широкие для узких испачканных внутренних мест, и старик крутился на своём тряпье.
Искал, чем бы выковырнуть песок из укромного уголка металла. На плечо его легла тяжёлая рука, и над ним прозвучал неожиданный голос:
– El Ruso!
Казимир Иванович испуганно поднял глаза и увидел охранника, равнодушно смотрящего на него. Человек в служебной форме мотнул головой в сторону выхода и сделал шаг назад, уступая дорогу арестанту.
«Надо идти», – понял Казимир Иванович. Тяжело поднялся, накинул на плечи остатки куртки и пошёл к выходу.
Охранник громко затопал за ним, вся камера внимательно смотрела, как уводят загадочного русского старика. Рауль помахал ему вслед рукой.
Но арестант, понуро пробирающийся к выходу между людьми и тряпками, лежащими на полу, этого не увидел. Рауль тяжко вздохнул и привычно закрыл глаза, опершись затылком о шершавый бетон стены.
В кабинете Рим Карлович подскочил и спрыгнул со своего стула навстречу Казимиру Ивановичу. Он был весел и светился от новых, известных только ему обстоятельств и знания о заключённом.
Энрико Карвахаль сидел на своём месте спокойный и безучастный ко всему происходящему в его кабинете. Он вёл себя как сторонний наблюдатель, которого происходящее перед его носом не касается.
– Приветствую, сердечно приветствую вас, уважаемый Казимир Иванович! – высоким голосом запричитал уполномоченный представитель российского посольства в Венесуэле.
Его огромный живот затрясся в такт его словам. Лоб и жирное лицо лоснились от пота.
Но он забыл о платке, поскольку тянул обе руки в направлении Казимира Ивановича. Старик стоял в нерешительности перед ним, перед свободным стулом и развалившемся там, за столом капитаном.
– А я за вами, уважаемый Казимир Иванович! – воскликнул торжественно рыжий толстяк и махнул рукой в сторону капитана, – забираю вас на свободу, сегодня, прямо сейчас!
