Текст книги "Тёмный Восход (СИ)"
Автор книги: Азат Туктаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Рим Карлович поворотился к команданте и что-то по-испански ему сказал, в ответ получил кивок головы. Энрико Карвахаль оторвался от стула спиной, выпрямился и пододвинул левой рукой в сторону рыжего толстяка листки бумаги, лежащие на столе.
Рим Карлович пристроил свою задницу на стул и сказал замершему перед ними старику:
– Надо уладить формальности, Казимир Иванович! Присаживайтесь поближе к столу и распишитесь-ка в этих бумагах!
Пожилой узник сел на придвинутый с противоположной от капитана стороны стола стул. Рим Карлович пододвинулся тотчас к нему. Перевернул листы бумаги перед заключённым и ткнул толстым пальцем с аккуратным ногтем в графу, отчёркнутую прямоугольником.
– Не забыли, как расписываться, Казимир Иванович? – попытался пошутить толстяк, – вот здесь и здесь поставьте вашу драгоценную подпись.
Старик поднял на него глаза. Под его тяжёлым и недоверчивым взглядом Рим Карлович счёл нужным прокомментировать то, под чем надо расписаться:
– Надо, надо, Казимир Иванович! Это про то, что вы остались всем довольны в столь благопристойном государственном учреждении.
Что вас никто не притеснял и для вас были соблюдены все международные нормы обращения с иностранными заключёнными!
Вы же не будете иметь претензии к государству Венесуэла, не правда ли?!
Он замолчал и уставил свой сияющий уверенностью взгляд в лицо задумчивого старика.
– Не буду! – пробормотал Казимир Иванович.
– Не имею и всем доволен! – добавил он кое-как и склонился над бумагой. Пальцы его плохо слушались, старик скрёб ими по столу, пытаясь схватить тонкую ручку. Наконец, у него получилось зацепить её и он поставил короткие закорючки в указанных ему местах.
– Вот так, вот так! – удовлетворённо хмыкнул представитель посольства и направил подписанные бумаги обратно под равнодушный взгляд капитана.
Тот взял их, поднёс к своим глазам, просмотрел и произнёс длинную фразу на испанском. Рим Карлович внимательно её выслушал, ответил и поднялся, указав рукой бывшему заключённому тоже встать.
– Из камеры есть что забрать? – спросил у Казимира Ивановича Рим Карлович.
Старик отрицательно покачал головой и потухшим взором посмотрел на рыжего толстяка.
– Ну что же, тогда пойдёмте, Казимир Иванович! – сказал представитель посольства, приставил два пальца правой руки к рыжей голове и кивнул ею сидящему в молчании капитану. Тот слегка кивнул в ответ, и они вышли.
Глава 18. Битва
Андрей Андреевич Клычков появился в зале ожидания около полдвенадцатого ночи!
Он сел, одетый во всё тёмное, в самый укромный дальний угол, сразу за огромной колонной, поддерживающей в далёкой высоте лёгкий металлический свод аэропорта.
На голове его находилась чёрная шляпа с плоским верхом и с короткими полями, бока которой украшали серебристые вензеля. На лице старого вампира была чёрная медицинская повязка.
Из-за неё он очень походил на увеличенного в размерах героя Зорро, «героя в маске», которая сползла с глаз на губы. Мрачность его не предполагала оказания весёлых услуг ни обездоленным жителям Новой Испании, ни кому-либо.
Но она не остановила мальчика лет шести. Ребёнок ждал приключения в своей пересадочной скуке и увидел мрачного великана, прячущегося за колонной.
Мальчуган уже в пятый раз прошёлся по проходу между двумя рядами пластиковых серых кресел, украдкой бросая удивлённый взгляд на неподвижного таинственного дядьку.
Взглянув на мальчика, Клычков не оценил усердие по вовлечению его в текущую детскую жизнь. Поднял глаза и стал высматривать внутреннее устройство аэропорта для своей диспозиции перед сражением.
Вчера он слушал Мехиолиса – старшину ордена. Тот прибыл с отрядом вампиров на дачную территорию для проведения будущей рекогносцировки на местности сражения.
Андрей Андреевич смотрел на развёрнутые перед ним карты и схемы внутренностей аэропорта и с тоской думал, что ему этого всего не надо.
Клычков не любил эти битвы добра со злом, света с тьмой и тому подобные сражения ввиду их вечной безысходности.
Драться Андрей Андреевич умел! Он имел великолепное, отточенное веками мастерство и филигранное владение около десятка видов оружия, включая свои голые руки. Но при этом старый воин ещё ни разу не доходил до той точки победы или поражения, чтобы окончательно закопать топор войны и больше не вспоминать о нём.
Из-за остывшей воинственности Мехиолис определил Клычкову прикрывать правый фланг в предстоящей битве. Старшина с удовольствием выдал ему особый меч с наложенными чарами по поглощению здоровья самого сильного уровня.
Замечательное оружие было изготовлено ухищрённым современным методом. С применением древних заклятий и нынешних нанотехнологий, и поэтому было очень удобно в переносе. Про боевые его качества никто ничего толком не знал, поскольку ни в одном настоящем бою меч ещё не опробовали.
Андрей Андреевич, используя свои знания и опыт, попробовал наложить старинное заклятие на полученное оружие. Но ничего из этого не вышло.
Он изошёлся в выкриках из своей мёртвой души страшных заклинаний, выученных им когда-то по древним книгам. Гремел словами и махал руками.
В результате вокруг чудной гравировки рукоятки меча только сгустилась атмосфера. В ней заискрились и взорвались несколько небольших молний, но клинок так и не показался.
Мехиолис печально пожал плечами, глядя на потуги друга, потом махнул рукой и прошипел на древнем драуглитском языке:
– Уймись, вояка хренов!
После этого Андрей Андреевич успокоился. Поместил своё тело в любимое кресло.
И принялся наблюдать, как прибывшая нечисть пачкает пол грязными ногами и копытами, кружась и перемещаясь по любимой, некогда тихой и спокойной террасе заброшенного дачного дома.
Движение по поводу этой призрачной битвы развернулось нешуточное. Перед представителями нечеловеческой природы за подготовку людского мнения к возможному наступлению новой эры отвечал лично Роман Акакьевич Дюн. И уж тут он развернулся всем своим мощным темпераментом и волей.
Весь мир гудел от новостей! О появлении кометы, знаменующей окончание старой жизни и несущей беды и разрушения для всех обитателей планеты Земля.
Учёные-астрономы и иная научная публика недоумевала и терялась в догадках. Для чего всякие публичные издания приписывают куску залетевшей в солнечную систему инопланетной материи апокалиптические свойства. Но массмедиа были неумолимы: это было начало конца!
Сведения одно страшнее другого сыпались как из рога изобилия на массового интернет-пользователя и потребителя телевизионного контента. При этом официальные лица ничего не подтверждали, но и категорически не опровергали указанную чепуху.
Более того, населению вдруг было объявлено о начале строительства новых, особо упрочнённых объектов для массового скопления жителей.
Также говорили о повсеместном укреплении всех бомбоубежищ и прочих защитных сооружений. Это подавалось под соусом особой заботы о народе в случае неожиданных природных катастроф и катаклизмов.
Вдруг всплыли предсказания какого-то забытого древнего прорицателя Тенебрисса Тихозора – игнатианского чернокнижника и философа. Имя его никто не вспоминал до последних времён.
«…Вижу я, как мир закроет старые очи и откроет иные, и последний царь повергнет свой истлевший трон. Придёт ветер без пламени, и сгинет город, в котором правил тот царь, и наступит великая тишь.
Она падёт на колокола, и медь вытянется из них в нить и уйдёт в землю.
Тишь падёт на людей, и они станут лёгкими, их имена сделаются сухими как упавшие листья: будут падать с уст и шуршать по ступеням, пока не покроют их вечным слоем. Так, к вящей славе божией кончится мир…».
Слова обрастали несуществующими в оригинале подробностями и деталями благодаря вертлявым делателям медийного продукта.
В результате все тексты Тенебрисса стали страшно популярными, зловещими и сакральными. Их цитировали, обсуждали на всяких ток-шоу и стримах.
Происходило это с энергией, достойной лучшей участи, чем перевирание и коверкание фраз, написанных давным-давно обезумившим полуграмотным членом иезуитского ордена.
В господине Дюне образовалось сложное душевное настроение.
С одной стороны, он был доволен тем, как всё складывается и решается по его принуждению и воле. С другой, ему не давало покоя одна мысль: а для чего всё это?!
В долгие часы раздумий у горящего камина он молчал в присутствии Толяна. Слушал треск пылающих дров и чувствовал себя игрушкой в совершенно чуждых ему руках.
Эти руки помогли ему получить то, что он хотел – послушание людей, к чему Роман Акакьевич, как теперь ясно понял, всегда стремился. Но если власть – это то, что люди делают по чужой воле. Вне зависимости от их личного настроения и восприятия, то именно так управлять людьми ему не хотелось.
Олигарху нужно было послушание! Можно было спорить, сопротивляться, глаза собеседников, стоящих на других позициях, могли гореть.
Ему нравилось быть лидером и тратить нервы на доказательное своё превосходство. Для этого у него был необходимый круг доверенных спорщиков.
Но круг сужался и сужался, люди в которых он был уверен выпадали из него, и перспектива диктаторства была крайне очевидна.
Что же всё-таки ему было нужно, Роман Акакьевич никак сформулировать не мог. По этой самой причине он разглядывал своего друга Толика, человека неимущего, но свободного, и думал о некоторых естественных свойствах Homo sapiens.
О свойствах, приданых этому виду неизвестно кем, то есть природой. В силу этих свойств в жизни всё устраивается, так как устраивается, и человек всегда всем должен быть довольным, например, как Толян!
Роману выпало получить почти всё, что может желать современный просвещённый городской житель. Но счастия у него не было.
У Толяна же ничего нет, кроме жалких крох. Более того, его студенческий приятель ни к чему такому и не стремится. Но оказался более похож на счастливого гражданина, довольного своей жизнью.
– Толик, а скажи мне, где тебе лучше здесь, со мной или в Сибае? – спрашивал Дюн иногда у своего друга. Толик тогда поднимал на него лучистый синий взор.
Смотрел широко открытыми прозрачными глазами, вздыхал и пожимал плечами. Отмалчивался или пытался перевести разговор на что-нибудь иное. Видно было, что ему пребывание вдали от своего беспечного состояния уже давно не по нутру!
Сейчас господин Дюн стоял на втором этаже аэропорта, опершись о балюстраду и смотрел вниз. Он вслушивался внутрь себя и не находил никакого волнения.
Накануне Роман Акакьевич много и долго расспрашивал Андрея Андреевича о будущем сражении.
Старик отделывался общими фразами. Про обязательную победу и про то, что кто-кто, а уж Роман Акакьевич за своё долгое предстоящее существование может не беспокоиться.
– Ты главное, как увидишь врага, бей первым! Если не попадёшь, то отбегай и снова бей, – таковы были подробные наставления прожжённого старого бойца вампира Клычкова новому своему боевому товарищу – господину Дюну.
– Но имей в виду, на тебя вся надежда! – гундел, поскрипывая креслом и почёсывая огромной рукой левый бок, Андрей Андреевич. При этом он хищно поблёскивал глазами.
Роман Акакьевич махнул на старика рукой и обратился с просьбой об инструкциях к Мехиолису. Но старшина то ли сделал вид, то ли и правда не говорил ни по-русски, ни по-английски. Он что-то выкрикнул на тарабарском неизвестном языке и устранился от беседы.
Врагов пока Роман Акакьевич не заметил.
Зато обратил внимание на горстку корреспондентов и журналистов, собирающуюся внизу напротив выхода из зоны прилёта. Они суетились, переговаривались, настраивали аппаратуру и бросали по сторонам хищнические взгляды.
«Этих ещё не хватало!» — подумал он и ушёл вглубь балкона. Ему не хотелось, чтобы пресса заметила его в аэропорту.
Вся свита господина Дюна расположилась в ресторане на втором этаже огромного здания. Она в молчаливом недоумении сидела на удобных диванах вокруг большого и низкого стола и потягивала через трубочки разные напитки.
Роман Акакьевич кивнул человеку в строгом сером костюме, открывшему ему дверь в ресторан. Тот кивнул в ответ.
Господин Дюн прошёл к озабоченной нежданными хлопотами компании и сел посреди неё в кресло. Пододвинул к себе высокий стакан с намешанным зелёно-розовым коктейлем, оглядел всех и спросил:
– Все готовы?! Самолёт садится через час, аэропорт наполнен нашими…эээ…представителями! Так что волноваться нечего!
В ответ все отмолчались! Мазок кивнул, Ольга Сергеевна, сидевшая с прямой, как у балерины, спиной, кинула недоверчиво взгляд на шефа и тут же опустила глаза вниз.
Роман Акакьевич прислонился к разноцветной трубке, торчащей из коктейля, и с удовлетворением сделал глоток пенящейся жидкости с пузырьками. Сидящие углубились дальше в свои мобильники, с тоской ожидая неизвестное будущее.
Все, кроме Толика, который уставился на экран огромного монитора, висящего на противоположной стене. Там, под красивую спокойную музыку, сменялись пейзажи разных географических мест.
Сейчас он видел, как камера взмывает вверх над заснеженной равниной, над лесами и перелесками, где деревья все в снегу. В холодном небе светило уходящее из дня на ночной покой солнце, как будто бы замершее вдали посреди серо-синих невысоких то ли гор, то ли сопок.
Две маленькие тёмные фигурки смешно махали руками на белой равнине. Они пробирались по цепочке следов, разрезавшую огромную снежную поверхность.
Через пару секунд двое исчезли из картинки. Куда продирались маленькие человечки сквозь толщу снега, Анатолий не успел уследить.
Возможно, это были рыбаки, так как в экран вползло тёмное пятно на белом ровном цвете. Лёд выветрился в перемётных полосах от ветра и значит, эта ровная поверхность была верхом то ли реки, то ли озера. Затерянного, дикого и не дающемуся в человеческий оборот.
Толян удивился от зависти этим двум неизвестным, с таким трудом, бредущим к источнику своей маленькой радости. Зачем им столько физических усилий по преодолению всеобщей заснеженности?
Всё– таки рыбаки, народ странный и упрямый, привыкший к нелепому ожиданию наедине с дикой стихией.
Анатолий оторвался от огромного экрана. Окинул украдкой глазами окружавшую его компанию.
Он решил, что все люди за столом несчастны. Несчастны от того, что делали не то, что хотели, и жили не так, как хотели!
Толик решился! Он встал и увидел, как вся компания удивлённо подняла на него глаза и стала смотреть, как он хромает к креслу господина Дюна. Толян дошёл до него, склонился и жарко зашипел в ухо олигарху:
– Ром, пойдём отсюда! Надо уходить, Роман!
Роман Акакьевич оторвался от трубочки и с удивлением также поднял глаза на друга.
– Нам ничего этого не нужно! Тебе ничего этого не нужно, Рома! Плохо будет, Рома, всем будет очень плохо, если мы здесь останемся!
Роман перевёл взор на бокал в его руке, и ещё больше вжался в кожу кресла.
– Хуже, чем есть, уже не будет, Толик! Потерпи ещё чуть-чуть и потом иди куда хочешь! Ещё чуть-чуть, пожалуйста!
Большая стеклянная входная дверь в аэропорт отъехала. Ярко-красные полусапожки на длинных каблуках быстро зацокали по мокрому блестящему полу.
На Брунгильде Козинской было обтягивающее темно-синее платье с белыми крупными пуговицами и короткая шубка из чёрно-серебристой куницы. На голове торчал ярко-красный тюрбан под цвет её губ, модные чёрные очки покачивались вместе с головой при каждом шаге.
Женщина вела на толстом, витиеватом, кожаном ошейнике великолепную огромную, мягко-персикового цвета кошку с фантастическими фиолетовыми глазами.
Вампирша прошагала виляющей походкой от входных дверей в аэропорт до группы снующих в ожидании и нетерпение журналистов. Встала около них, огляделась, оценила и выбрала невзрачного вида толстого мужчину.
Она дёрнула его за рукав.
– Что происходит, уважаемый?! – спросила женщина бесцеремонно, обдав толстяка зазывным терпким запахом чудных духов, – Кого ждём, кого встречаем?!
Обалдев от обращения этакой красавицы, мужчина оторвался от стойки с камерой и вытянулся перед девицей, стараясь казаться как можно выше.
– Да так, деточка, – произнёс он ненатуральным басом, – видите ли, скоро сядет один уникум, вот нам его и надо.
– Очень интересно, – продолжила допытываться прекрасная незнакомка, – а что он натворил? Откуда такой интерес к нему?
– Да ничего особого. Просто он неизвестно откуда появился в одной очень далёкой отсюда тюрьме. Неизвестно, как и неизвестно почему. Вот и всё, разве это неинтересно?!
Кошка, сидевшая у её ног, издала какой-то неопределённый звук. Брунгильда порылась в сумочке, что-то взяла там в руку, наклонилась к животному и сунула что-то в большой и жадный розовый рот.
– Какая она у вас, однако, – покачал головой толстяк.
– Что, нравится?! Можете погладить.
Мужчина смотрел на облизывающую свою огромную розовую пасть кошку и уж точно не захотел её гладить.
– Большая она у вас. Можно сказать, огромная! Нечасто увидишь кошку на поводке, да ещё в таком месте. Как её зовут?
– Мотолыжников.
– Как, как? – седые брови толстяка уехали вверх.
– Неважно, – махнула стройной рукой в перчатке Брунгильда, – а сколько ждать ещё этого вашего субъекта?
– От часа до полутора. Пока сядет, пока формальности пройдёт. В общем, ждём.
Брунгильда поворотилась, присматриваясь к местности, к людям и обстановке на ней.
– А что за порода у вашей кошки? – продолжал любопытствовать толстый журналист.
Скорее из-за любопытства к дамочке, чем к животине, томящейся на поводке около её стройных ножек. Брунгильда тоже с интересом присмотрелась к персиковой кошке, подумала некоторое время, потом весело ответила:
– Бобровая она. Бобровой породы.
Кошка у её ног ни с того, ни с сего осерчала, изогнулась, открыла пасть и принялась шипеть на все мимоидущие ноги, дико вращая своими глазами необыкновенного цвета.
Толстяк отшатнулся. Брунгильда махнула ему на прощание и отправилась дальше по своим делам.
Дела у неё были наиважнейшие! Вчера этот старшой по воинам тьмы Мехиолис никак не реагировал на её женскую суть. Подаваемую ею с утроенной силой самому сильному вампиру, появившемуся в их стае.
Суровый предводитель войска холодно объяснял суть её задач в предстоящем сражении:
– Так как ты есть хоть и вампир, но всё-таки баба, то тебе оружием махать незачем. Ты выйдешь первой навстречу врагу, он тебя, конечно, раскусит и начнёт грубить. Ты ему не отвечай, встань и молчи. Ясно?
Брунгильда медленно кивнула, не сводя алчущих глаз с фигуры старшины ордена.
– Вражина, конечно, начнёт распускать руки или там ещё что – в смысле чтобы избавить мир от тебя, тут мы и налетим на него, – Мехиолис изобразил некое подобие радости и удовлетворения.
Потёр ладони друг о друга, но это вышло у него как-то искусственно. Брунгильда прыснула от смеха, представив вместо старшины мёртвую ледышку с двумя подвижными ручками по бокам.
– Во время боя никуда не лезь, сиди тихо. Если увидишь кровь, можешь подкормиться. Но не больше. Всё ясно!
Вампирша опять кивнула. Мехиолис продолжил смотреть на неё жёлтыми оловянными глазами.
Потом утратил всякий интерес к стройной Брунгильде. К её раздвоенному языку, которым она так необыкновенно облизывала пересохшие губы, и умчался наставлятьть других бойцов тьмы.
После столь долгой беседы со старшиной ордена она отправилась к Клычкову. Брунгильда думала, как бы отговорится от своего участия в столь почётном и долгожданном завтрашнем мероприятии.
Но тот был погружен в какие-то очень глубокие соображения и отвечал ей совсем невпопад. Он даже не открыл глаза при их разговоре.
– Я то, что там должна буду делать?! – нежно, слегка усилив голос, вымолвила Брунгильда и положила свою белую руку на мощное плечо сидящего в любимом кресле наставника.
– Береги себя, Бру! – только и вымолвил Клычков, проявив невиданную сентиментальность к подруге. Брунгильда вздохнула и отошла от совсем неразговорчивого старика.
В салоне самолёта стоял ровный гул моторов. Люди спали или пытались уснуть: некоторые с тёмными масками на глазах, другие с подушками для шеи, а кто без всего.
Большой свет был отключён, горел дежурный со всякими аварийными и указующими надписями. На них падал взгляд одного неспящего пассажира, бесцельно блуждающий уже третий час по затихшему во мраке салону.
Казимир Иванович от жизненной усталости и позднего времени очутился в полузабытьи. Рядом, опустив большую голову на плечо, сопел грузный мужчина, сопровождающий его с неясной целью.
В голове у дремлющего Казимира дрожала и пульсировала всё время одна и та же картина: пустой кабинет тюремного офицера, весь в перемежающихся светлых и тёмных пятнах от солнца и тени.
Его дело лежало в открытой большой папке на пустом пыльном столе с плотно придвинутым унтер-офицерский стулом. От сквозняка листы в развёрнутой папке переворачивались вперёд и назад. Листов было немного, они неторопливо крутились в одну сторону, затем в другую.
На них мелким убористым почерком были написаны слова на испанском языке. От этого Казимир Иванович смысла текста разобрать не мог.
Приглядевшись, старик увидел, что ещё и буквы для него были вверх ногами, перевёрнутыми. Из-за того, что дачный сторож смотрел на них с той стороны стола, где сидели заключённые.
Казимир Иванович расстроился. Он сидел, сгорбившись на стуле, и не мог никак подняться от него, хотя ничего удерживающего его там не было.
Просто тело налилось оглушающей тяжестью, и ноги не желали слушаться! Старик покрутил головой как мог по сторонам и обнаружил у себя за спиной две двери, точь-в-точь как в тайном происшествии с ним.
Левая дверь казалась шире правой. Только теперь всё перевернулось: правая была открыта, а левая закрыта. Этого не было видно, но Казимир Иванович точно знал, что это так.
С мягким звуком загорелось табло в самолёте. Казимир Иванович оторвался от картинки с кабинетом, открыл глаза и ощутил себя снова в узком, тёмном, уходящем в глубину тоннеле самолёта.
Он оторвал голову от спинки кресла и окинул тяжёлым осоловевшим взглядом салон.
Почти все люди спали, приняв разные позы от неудобства межкресельного пространства. Было полутемно и совсем тихо, если не считать ровного гула работающих двигателей.
Старик пошевелился в своём кресле, ног не почувствовал – затекли. Он перевернулся на другой бок, к иллюминатору.
Там на одном уровне с самолётом плыла большая, светло-жёлтая луна. Внизу в темноте были разбросаны горстки маленьких и далёких перемигивающихся огоньков.
Старик минуту понаблюдал за этим заоконным спокойствием и неизменностью, затем обречённо закрыл глаза. Картинка с тюремным кабинетом тут же развернулась в нём, только кто-то появился в ней.
Казимир Иванович это ощутил, он стал искать глазами присутствующего, но никого не увидел. Зато услышал тихий шёпот: «Пора идти!». Мужчина вдруг легко поднялся с арестантского стула, подошёл к столу и перевернул папку со своим делом так, чтобы получше рассмотреть, что в нём.
Es hora! Этими двумя словами были исписаны все листы от первого до последнего, от самой верхней строки до окончательной. Ничего другого на пожелтевших страницах не было.
«Всё ясно!» — подумал Казимир Иванович. Тело его от тоски опять отяжелело и перестало слушаться его. Он кое-как вернулся к своему арестантскому стулу, тяжело рухнул в него и закрыл глаза.
Ангел Василий смотрел на измождённое лицо усталого старика, испещрённое мелкими и крупными морщинками. На его серый цвет, на закрытые потемневшей кожей глаза.
В перечне спасаемых им душ на одну становится меньше. Если он и раньше ничем толком не мог помочь ей, то теперь уж она точно не в его власти.
Василий оторвался от созерцания. Аккуратно обогнул стул с Казимиром Ивановичем и подошёл к задней стене кабинета. Он встал перед правой узкой обшарпанной дверью.
Василий протянул руку перед собой, надавил на её шершавую поверхность и убедился, что дверь теперь легко открывается.
Ангел вернулся к старику. Тот сидел с закрытыми глазами. Василий легко вздохнул и положил свою ладонь на лоб Казимира Ивановича.
Лицо пожилого человека вытянулось, морщинки местами разгладились, боль и усталость отпустили душу заблудшего путешественника. Старик уснул тихим, безмятежным, вечным сном.
