Текст книги "Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Энн Перри,Джеффри Дивер,Джон Коннолли,Микки Спиллейн,Нельсон Демилль,Кен Бруен,Лорен Эстелман,Уильям Линк,Дэвид Белл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

– Бесстыдная ложь!

Старик оскалился, с трудом сдерживая злость. Альтман удивился и встревожился.

– Родина Бетховена! Родина Гёте! – с яростью добавил старик. – Будто бы мы убивали детей. Убивали женщин и стариков. Ложь, наглая ложь!

– Вы правы. Цивилизованные люди на это просто не способны.

Старик отвел глаза – его внимание опять приковал мир за окном. Казалось, он сдерживается из последних сил. Через мгновение он снова посмотрел на Альтмана.

– Ваш дядя преподавал английский язык. В реальной школе. Я учился у него.

– Правда?

– Превосходный учитель.

Альтман слегка откинулся на спинку стула.

– Неловко признаваться, но я никак не могу вас вспомнить.

– Вы младше меня. Мне пришлось покинуть реальную школу в тот самый год, когда вы поступили.

– Значит, мы не были одноклассниками?

Старик покачал головой:

– Мое имя ничего вам не скажет. Я видел вас в школе. Вот и все. На игровой площадке или в коридорах. Иногда вместе с вашим дядей.

Он улыбнулся – едва заметно, но при этом тепло.

– Я восхищался вами. Все говорили, что вы очень умны. Прекрасно успеваете по математике. И по английскому.

Старик протянул дрожащую руку к ложке, но тут же отдернул, точно боялся вновь оказаться в унизительном положении.

– По всем предметам, – добавил он.

Затем он снова посмотрел в окно и, слегка помедлив, взглянул на Альтмана.

– Мне семьдесят девять, – сказал он.

– А мне – семьдесят пять, но в нашем возрасте это небольшая разница. Мы с вами – два старика, вот и все.

Старик улыбнулся, но взгляд его оставался безрадостным, словно он тонул в море дурных, если не кошмарных воспоминаний. Альтман подумал, что он, конечно же, бежал в Америку в поисках земли обетованной, как и многие другие немцы в прошедшие десятилетия, – но не сумел ее обрести. Да, жизнь несправедлива. Вспомнилась латинская фраза, услышанная от отца – что-то из Горация: «Mutato nomine de te fabula narrator?» («Лишь имя стоит тебе изменить, не твоя ли история это?»)[34]34
  Квинт Гораций Флакк. Сатиры (пер. М. Дмитриева).


[Закрыть].

«Как это верно!» – решил он, припомнив собственное бегство из смертоносного водоворота.

Старик словно прочел мысли Альтмана или, по крайней мере, угадал их направление.

– Я не мог найти себе места после войны, – сказал он. – Повсюду царил хаос, множились беды. Не сомневаюсь, что вы помните эти времена.

– Боюсь, даже слишком хорошо.

Взгляд старика похолодел.

– Унижать людей опасно. Загнанный в угол человек становится животным.

Альтман кивнул:

– Вы правы. В таких случаях людям нужен герой, как я сегодня уже говорил. Прирожденный лидер. Но герой не может изменить судьбу нации.

Старик согласился:

– Мы искали такого человека. Действительно искали. Но вы совершенно правы. Он не смог бы ничего изменить. Историю творят великие силы, а не отдельные люди. – Он улыбнулся. – Вы так умны, герр Альтман, столько всего знаете.

Альтман постарался пропустить лесть мимо ушей.

– Я не марксист, – сказал он, – но кое в чем Маркс был прав. За великими событиями стоят великие силы. Человека несет река истории. Он не может управлять течением или изменить русло.

– Верно.

Старик мрачно, почти горько улыбнулся.

– В юности я мечтал изменить мир, – с грустью произнес он тоном маленького человека, который признается, что когда-то мечтал стать великим.

Этот тон настолько тронул Альтмана, что он похлопал старика по руке.

– Конечно. В юности все мечтают изменить мир.

– Но, слушая вас, я уяснил, что никто и ничто – ни человек, ни книга – не может изменить историю. Пустячные вещи изменяют другие пустячные вещи, только и всего. Как с теми баварскими парнями. Кто-то кому-то что-то прошептал или послал телеграмму, и для них все было кончено. – Он пристально посмотрел на Альтмана. – Они были маленькими людьми, и маленькая вещь отняла у них жизнь.

Альтману вновь стало не по себе под взглядом старика.

– А школьный задира может изменить жизнь только того, кого задирает, – добавил тот.

– Именно из таких пустячных вещей складывается история, – уверенно сказал Альтман. – Из миллионов незначительных действий маленьких людей, которыми движут великие силы.

Старик явно не собирался оспаривать точку зрения, с которой согласился раньше, поэтому Альтман сменил тему – просто из вежливости.

– И чем вы занимались после реальной школы в Линце?

Старик пожал плечами:

– Да так, ничем, пока не повзрослел. А когда повзрослел, всего лишь сменил имя.

Альтман испытал облегчение оттого, что старик отпустил пакет и резко перешел на другой предмет.

– Почему?

– Я ненавидел своего отца. Всегда ненавидел, но я ведь был обычным мальчишкой и считал, что надо уважать и слушаться его. Вы же знаете, каковы мы, немцы. Мы отлично умеем исполнять приказы.

– Наверное, вам было нелегко сменить имя и тем самым проявить неуважение к отцу.

– Очень нелегко. Отрекаться от отца всегда нелегко, даже если он – жестокий человек.

– И вы взяли другое имя?

– Да. Имя бабушки. Она была очень доброй, ласковой женщиной. Мне хотелось взять имя доброго и ласкового человека. – Мысли его явно витали в прошлом. – Я хотел, чтобы ее имя служило мне утешением, потому что дела мои шли плохо. У меня не было дома. Я питался объедками. Ходил в лохмотьях. Это ужасно – не знать, когда в следующий раз доведется поесть или помыться. Так ужасно, что можно сойти с ума. Возможно, я и вправду слегка свихнулся.

– После войны каждому из нас казалось, что у него больше нет дома, – сказал Альтман. – Наш мир был разбит вдребезги.

– Вы сошли с ума? – напрямик спросил старик.

– Нет.

– Вы знали, что такое бедность?

– Нет, не знал.

– Отец помогал вам?

– Да.

Альтман понял, что этот ответ ослабил его позиции: теперь он выглядел изнеженным баловнем. Ему не просто повезло больше, чем несчастному старику: ему повезло намного больше, прямо-таки до абсурда.

– Да, он помогал мне.

– Как именно?

– Он помог мне перебраться в Америку.

– Каким образом?

– Ну, у нас кое-что осталось после войны, – осторожно ответил Альтман. – Немного… денег.

– Но немецкие деньги обесценились после войны.

– У нас были и другие деньги, – еще более осторожно сказал Альтман.

– Другие деньги?

– Фунты. Франки. Доллары.

– Деньги победителей. У вашего отца их было много?

– Достаточно, – признался Альтман.

– Достаточно, чтобы вы перебрались из Германии в Америку?

Альтман кивнул.

Старик долго разглядывал его, прежде чем продолжить.

– Я не мог уехать из Германии. Разве что в Австрию, и то ненадолго.

– Ну, мы считали Австрию почти что Германией, – заметил Альтман. – Единство всех германских народов. По крайней мере, так гласили лозунги.

Старик кивнул:

– Да, я помню те лозунги.

– Австрия, – тихо прошептал Альтман, заблудившись в лабиринтах собственной памяти. – У отца было в Австрии дело. Я подумывал, не пойти ли по его стопам, но я был сделан из другого теста.

Альтман натянуто хохотнул и добавил:

– Я всегда был книжным червем. Хотел преподавать в университете, писать книги.

Он пожал плечами.

– Но больше всего я хотел их собирать. Особенно немецкие книги, – заключил он.

– Зов Отчизны, – прошептал старик.

Он пристально смотрел в пустую тарелку, словно прозревал в ней несбывшееся будущее.

– Зов Отчизны, – повторил Альтман. – Недурно сказано.

Он улыбнулся.

– Возможно, вам стоило стать писателем.

Старик провел скрюченными пальцами по свертку и растопырил их, как лапы паука.

– Это все, что у меня есть.

– Кажется, вы говорили, что ходите с ней уже давно?

– Я написал ее после войны. Она напоминает мне о прошлом.

Внезапно Альтман ощутил резкий укол страха, подобный электрическому разряду. На ум пришли слова старика о преступлении. Возможно, книга содержит признание в каком-то чудовищном деянии?

– В ней говорится о том, что творилось в нашей стране, – пояснил старик, и его глаза мрачно вспыхнули. – Вы наверняка это помните.

Разумеется, Альтман помнил, что творилось в Германии после войны. Экстремистские партии появлялись как грибы после дождя. На улицах лилась кровь. Страна трещала по швам.

– Германия стояла на краю пропасти, – сказал Альтман. – Коммунисты и фашисты делили власть. Два моровых поветрия… Тогда казалось, что все летит в тартарары.

– И поэтому вы уехали? Боялись того, что может случиться?

– Да, – признался Альтман.

– А я уехал из-за Эльзы, – сказал старик.

– Из-за Эльзы?

– Он была такой милой. Такой доброй. Она работала в гостинице.

Он со значением посмотрел на Альтмана.

– Вы понимаете, о чем я? – спросил он.

– Да, понимаю.

– Ее убили.

– Убили?

– Мне сказали, что ее убил один богач. Из Вены.

– Ясно.

– Я пришел в ярость из-за того, что такую милую девушку убили.

– Ну конечно, – осторожно согласился Альтман.

Он вновь стал испытывать необъяснимое напряжение в присутствии старика, словно внезапно завидел змею в высокой траве.

– Еврей, – добавил старик. – Богатый еврей из Вены.

На Альтмана нахлынуло облегчение. Он боялся, что старик может винить в убийстве его отца, но теперь, к счастью, стало ясно, что он считает убийцей Эльзы еврея. Значит, отец Альтмана вне подозрений.

Старик кивнул на свой сверток.

– Здесь все описано. То, как я себя чувствовал в то время.

– Это мемуары? – спросил Альтман в надежде закончить неприятный разговор о бедной проститутке с добрым сердцем, убитой зловещим и, разумеется, богатым евреем.

– Да, мемуары. Никто не хотел их печатать. Говорили, у меня дурацкое имя. И это правда. Это помешало мне подняться после войны. С дурацким именем нельзя добиться успеха.

У Альтмана возникло вполне естественное желание спросить, как его зовут, но он видел, что старику до сих пор неловко из-за своего имени.

– Что ж, по крайней мере, все наладилось, – сказал он. – Германия вышла из мрака… невредимой.

Он посмотрел на рукопись. Старик вновь принялся поглаживать ее.

– Итак, это ваша книга.

Старик ничего не ответил. Его печаль была столь глубокой, а разочарование столь бесконечным, что Альтман вновь испытал прилив жалости.

– Я хотел бы прочитать ее. – Он кивком указал на рукопись. – Вы не против? По вашим словам, здесь говорится о том, что творилось в Германии после Великой войны, а я как раз собираю материалы на эту тему. Когда-нибудь я помещу свою коллекцию в архив. Эти… документы станут моим наследием.

Он откинулся на спинку стула и широко улыбнулся, подумав, что ему удалось подарить старику надежду на бессмертие.

– Ваша рукопись навсегда останется в истории, – объявил он.

Старик взглянул на рукопись, словно прощаясь с ней, и внезапно взмахнул рукой. По-видимому, он наконец решил, что его записки не имеют никакой ценности.

– Забирайте, – сказал он, после чего взял рукопись и протянул ее Альтману. – Мне она не нужна.

– Я буду бережно хранить ее, – пообещал Альтман. – Спасибо.

– Пожалуйста.

Старик накинул на плечи дождевик.

– Спокойной ночи, – проговорил он, с трудом поднялся и полез в карман.

– Не надо, – быстро сказал Альтман. – Я угощаю.

Он ласково погладил рукопись:

– Считайте это вознаграждением за дар, который вы принесли истории.

Старик, похоже, растрогался.

– Возможно, моя жизнь в конце концов принесет хоть какую-то пользу, – тихо произнес он.

– Кстати, а как вас зовут? – спросил Альтман.

Старик лишь отмахнулся от любопытства Альтмана, а может, от любопытства всего мира.

– У меня дурацкое имя.

Он застегнул плащ дрожащими руками, вяло кивнул и еще раз пожелал Альтману спокойной ночи.

Альтман смотрел, как старик, шатаясь, бредет по проходу – в ночь, в холод, под дождем, который внезапно полил вновь. Это придавало его облику еще большую хрупкость, он казался Альтману олицетворением человека, беспомощного перед великими силами и разрушительным действием времени, не менее могучего, чем мощные социальные и экономические течения, которые ни один герой, говоря учительским языком Карлейля, не может одолеть или повернуть в другое русло, – в конечном счете время побеждает всех и вся. Так или иначе, было ясно одно: старику, как и миллионам других, грозила намного более страшная участь. Уезжая из Германии, Альтман был уверен, что скоро все пойдет вразнос. Почти все чувствовали то же самое. Прогнозы были один мрачнее другого: в Германии придет к власти диктатор, разразится новая чудовищная война, которая, подобно первой, охватит всю Европу и целый мир. Альтман улыбнулся, благодарный движущим силам истории. Они обошлись с миром намного мягче, чем все опасались в те годы.

С теплой улыбкой на губах Альтман оглядел рукопись, затем, повинуясь внезапному импульсу, развязал бечевку и взглянул на титульный лист. Адольф Шикльгрубер, «Моя борьба».

Он снова улыбнулся. Шикльгрубер?

«Старик был прав, – подумал Альтман, – имя и вправду дурацкое». Но даже если бы оно звучало иначе, ничто не изменилось бы. Старик мечтал изменить мир, но отдельный человек не может творить историю. На это способны лишь великие силы.

Альтман снова посмотрел на рукопись и усмехнулся – вот это имя! Старик явно винил его в своих неудачах. Альтман покачал головой. Нелепость!

«В конце концов, что значит имя?» – спросил он сам себя, надевая пальто.

Лорен Д. Эстлеман
Книжный клуб

Начальник полиции Докерти знал, что самое мрачное место в штате Нью-Мексико вовсе не медный рудник Санта-Рита. Нет, оно находится здесь, в городке Гуд-Эдвайс. Книжный магазин Эвери Шейркросса.

Шейркросс открыл его задолго до рождения многих жителей городка в здании, построенном три века назад. Некогда в нем размещались любительский театр и приют Армии Спасения для бездомных. Одно время его облюбовали броненосцы, а еще там собирались юные маргиналы – покурить травку и послушать рок-н-ролл. Стены сложены из необожженного кирпича в три фута толщиной. Окна достаточно велики, чтобы стрелять по индейцам и то же время укрываться от летящих с улицы стрел. Когда дом стоял пустым, он мало отличался от пещеры – такой же темный и замшелый. Шейркросс ухитрился сделать его еще более мрачным, расставив высоченные книжные шкафы и заполнив полки томами, часть которых имела столь же почтенный возраст, что и само здание. В довершение всего проходы между шкафами были узкими. Уже много лет мальчишки подзадоривали друг друга – слабó прийти к «страшному месту» после наступления темноты, когда по дому бродят призраки Шекспира и Марка Твена, или днем, когда там обретается загадочный хозяин? Никто ни разу не отважился. Даже в солнечный полдень посетителю приходилось включать фонарик, чтобы ненароком не наткнуться на увесистый том Теккерея или Гиббона и не выбить себе зуб.

К счастью для начальника полиции с его новым зубным протезом, Шейркросс недавно повесил у себя люминесцентные светильники, которые включались для удобства посетителей при помощи свисающих с потолка шнурков. По всему магазинчику были развешаны рукописные объявления с просьбой выключать за собой свет по мере продвижения между рядами шкафов. При включении лампы мигали, гудели, проливали бледный свет на литературные сокровища, что создавались в течение многих веков, но до пола из толстых досок он не доставал. А между тем на полу, по обе стороны и без того узких проходов, громоздились стопки книг, и Докерти приходилось ногой нащупывать себе путь.

Старинные шкафы были изготовлены из дубов, срубленных в девственных лесах на Востоке. Постепенно эти шкафы стали серыми от многолетней пыли, которая чуть ли не въелась в древесину. И хотя Шейркросс делал все, чтобы его постоянные клиенты не перепачкали новый костюм (или новое платье) и не стали после этого избегать его магазина, обратившиеся в пыль кости доисторического бизона и исчезнувших индейских племен, обитавших близ Тропы Санта-Фе[35]35
  Тропа Санта-Фе – название маршрута через центральную часть США, существовавшего в XIX в. и связывавшего Франклин, штат Миссури, с Санта-Фе, штат Нью-Мексико.


[Закрыть], все равно проникали в помещение и в ноздри начальника полиции.

Чихнуть. Прочистить нос. Осторожно продвинуться вперед. Повторить все сначала.

Так как Докерти читал исключительно полицейские сводки и донесения, он редко бывал здесь – в последний раз это случилось много месяцев назад – и поэтому имел весьма смутное представление о внутренней планировке. Кроме того, забота Шейркросса о своих клиентах не простиралась настолько далеко, чтобы не дать им попасть в тупик: открытые с обеих сторон проходы чередовались с теми, в конце которых стояли шкафы. К тому же владелец магазина все время что-то переставлял, так что сам Дэниел Бун[36]36
  Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, один из первых национальных героев США.


[Закрыть] отчаялся бы отыскать здесь дорогу.

Но сегодня был вторник, а это означало, что начальнику отделения полиции Гуд-Эдвайса (со штатом в целых пять человек, трое из которых – с неполным днем) повезло. Именно в этот день проходили заседания Книжного клуба. Его члены собирались у Шейркросса, чтобы попить холодного чая, съесть лимонного печенья и поговорить о Сюжете, Замысле и Персонажах. От Докерти требовалось только идти на шелест голосов.

– Я от нее просто переплевался. Шестьсот страниц разглагольствований о танцующих медведях и мальчике, укусившем собаку.

Этот каркающий голос принадлежал девяностодевятилетнему Скоффилду, «дяде Неду». Воздух со свистом вырывался через щели между его вставными зубами.

– Нед, книга ведь совсем не об этом. Гарп – трагический персонаж[37]37
  Герои рассказа обсуждают роман американского писателя Джона Ирвинга «Мир глазами Гарпа», опубликованный в 1978 г. В романе сначала собака кусает Гарпа, а позже – он ее.


[Закрыть].

А это Берди Флэтт. Сорок лет проработала в телефонной компании, была уволена после того, как там отказались от старого коммутатора. Когда Докерти только поступил на службу, он всякий раз слышал ее пронзительный голос, набирая номер.

Еще кто-то прочистил нос. Должно быть, Карл Лэтроп, глава муниципального совета, который на собраниях легко заглушает голоса оппонентов звуками из своих носовых каналов.

– Это карикатурный персонаж. Книг много, а «Грозовой перевал» один.

– Народ, танцующий медведь – это просто символ, – заметил новый участник дискуссии, чей голос Докерти сразу не признал. – Ирвинг указывает на безрассудство, свойственное человеку.

И снова Нед вставил свое веское слово:

– Символы, шмымволы. Пусть газетчики восторгаются книгами о мальчишках, которые кусают собак.

Стало ясно, кто выступал перед ним: Гордон Толливер, издатель еженедельника «Добрый советчик»[38]38
  Здесь обыгрывается название города: Good Advice переводится как «добрый совет», а издание называется «The Good Adviser».


[Закрыть], основанного, как все считали, Хорасом Грили[39]39
  Хорас Грили (1811–1872) – американский журналист и политический деятель, совместный кандидат от Либерально-республиканской и Демократической партий на президентских выборах 1872 г.


[Закрыть]. Пятидесятилетний Толливер был самым молодым членом клуба.

Последовал бурный обмен мнениями. Особенно выделялся визгливый голос Берди.

– Друзья, друзья, – пронзительным тенором заговорил Шейркросс, сразу заставив спорщиков успокоиться, – у нас ведь литературная дискуссия, а не сеанс борьбы. Нед, «Мир глазами Гарпа» – не история о собаке, покусанной мальчиком, а гораздо более серьезное произведение. Ты бы понял это, если бы соизволил прочесть роман, а не просто сосчитал в нем страницы. Мисс Флэтт, Гарп – не совсем трагическая фигура, поскольку произведение задумывалось как «черная комедия», а тут вариантов нет: или трагедия, или комедия. И в нем нет ничего карикатурного, Карл. Для этого он слишком хорошо прорисован. Гордон, мне очень жаль, но должен заметить, что танцующий медведь – это просто танцующий медведь. Он появляется почти в каждом произведении Ирвинга. Это его фирменный знак, как мрачное озеро у Эдгара По или монологи у Айн Рэнд.

– В следующий раз почитаем Луиса Ламура, – предложил дядя Нед. – У него собак никто не кусает, а медведи не танцуют польку.

– Давайте немного усложним задачу. Каждый выберет одну книгу, и мы на следующей неделе сравним их достоинства и недостатки. Не забудьте перед уходом записать их в журнале.

Докерти выбрался из «литературного лабиринта» как раз тогда, когда члены клуба вставали со складных стульев. Шейркросс председательствовал на собрании, сидя за своим массивным письменным столом, такой же древний и серый, как книжные полки. «Черт! Да он и впрямь такой же древний, как они!» – подумал начальник полиции. Сейчас Шейркросс поднялся с вращающегося деревянного стула, чтобы поприветствовать посетителя. Остальные рассеянно кивнули Докерти, поглощенные поиском книги для чтения в ближайшую неделю.

– Какой приятный сюрприз, шеф! Неужели вы поддались на мои уговоры и решили присоединиться к нам? Опытный криминалист окажется очень кстати, когда мы будем обсуждать Эда Макбейна.

Владелец книжного магазина был настоящей ходячей карикатурой: худющий, грива серых, как книжные полки, волос доходит до воротника, очки с толстыми стеклами, руки и ноги напоминают согнутые ершики для чистки курительных трубок. Локти и колени, казалось, так и норовят прорвать ткань поношенного, некогда черного шерстяного костюма, который Шейркросс носил даже при ста градусах[40]40
  100 градусов по Фаренгейту соответствуют примерно 38 градусам по шкале Цельсия.


[Закрыть]. Начальник полиции вдруг поймал себя на мысли о том, что никогда не видел Шейркросса вспотевшим. Если его ударить, из пор, вероятно, вырвутся только сухой воздух да книжная пыль.

– Я же простой коп, а не детектив, – заметил Докерти. – В отличие от вас.

– Я работаю книготорговцем дольше, чем служил детективом. В мои времена главным инструментом сыщика была лупа, а об анализах ДНК никто и слыхом не слыхивал.

Поначалу Докерти не мог представить себе, как это старое пугало могло арестовывать и допрашивать преступников. Любой режиссер в Голливуде не задумываясь дал бы Шейркроссу роль рассеянного отшельника, корпящего над заплесневелыми архивными документами. Но однажды начальник полиции набрал в «Гугле» фамилию Шейркросса. После этого он на протяжении получаса читал приказы с объявлением благодарности и рассматривал фотографии, на которых тот пожимал руку генеральному прокурору, директору ФБР и выпускникам Полицейской академии Нью-Йорка. На одном снимке (комиссар полиции прибавляет очередную медаль к тем, что сияют у него на груди) Шейркросс выглядел уставшим и напоминал себя сегодняшнего. Уже тогда он выглядел как скромный преподаватель заштатного университета. А Докерти тогда, двадцать лет назад, усвоил первое правило работы в полиции: внешность обманчива.

– Нет, Эвери, я пришел не для того, чтобы вступить в клуб, а по работе.

Шейркросс чуть повысил голос:

– У меня сейчас нет этой книги, но на следующей неделе я собираюсь посетить распродажу из одной частной коллекции в Альбукерке и поищу ее там.

Докерти застыл в замешательстве, но затем оглянулся и увидел стоящего на пороге Лэтропа – последнего из членов клуба, который оставался в магазине. Когда дверь за ним закрылась и медный колокольчик немелодично прозвенел, Шейркросс обратился к начальнику полиции:

– Глава муниципального совета, конечно, имеет право обсуждать полицейские дела, но я полагаю, что на начальной стадии расследования вы предпочли бы не разглашать подробности.

Докерти кивнул, несколько смущенный тем, что ему это не пришло в голову.

– Дело касается Ллойда Фистера.

– Ллойд – мой лучший клиент. Что случилось?

– Несчастный случай, надеюсь. Хотя похоже на убийство.

– Господи!

Необычная реакция для бывалого детектива. Но, в конце концов, Шейркросс не был обычным детективом.

Ллойд Фистер родился в Гуд-Эдвайсе. К тому времени представители уже пяти поколений семейства, считая его самого, появлялись на свет в просторном викторианском особняке, смотревшем на город с вершины холма. Его прапрадед протянул в город железную дорогу, что принесло процветание городу и самому Фистеру. Когда же спустя сто лет дела здесь пришли в упадок, Ллойд остался в Гуд-Эдвайсе и потратил бóльшую часть своего наследства на создание одного из самых выдающихся частных книжных собраний. Он интересовался главным образом историей Юго-Запада, и стараниями Шейркросса его коллекция регулярно пополнялась. Дружба двух книгоманов устояла даже под натиском Интернета: Фистер не доверял поиск редких изданий бездушной электронике и предпочитал по старинке обращаться к другу. Давно став вдовцом, он мог полностью отдаваться своему увлечению.

– Я распечатаю фотографии в отделении, – сказал Энди Барлоу, заместитель Докерти, и показал ему цифровой фотоаппарат. – Сделал снимки со всех ракурсов.

Докерти чуть склонился над телом, лежащим на полу и прикрытым простыней.

– Хорошо. Имей в виду: как только Толливер прослышит об этом, он тут же прибежит в участок за фотографией. Я сам решу, что давать ему для газеты. Не хочется, чтобы новость попала на первую полосу.

– Ему только дай волю, он враз сотворит сенсацию, – кивнул Барлоу.

За исключением множества разнообразных книг, библиотека Ллойда Фистера не имела ничего общего с книжным магазином, в котором он приобрел многие свои раритеты. Книжные полки из красного дерева с затейливой резьбой, сработанной давно покойным мастером-мексиканцем, тянулись вдоль каждой стены помещения площадью в семьсот квадратных футов и достигали в высоту двенадцати футов – до самого потолка. Тысячи томов, переплетенных в кожу, коленкор и пергамент, выстроились ровными рядами. Кое-где были оставлены пустые места для будущих приобретений, которых теперь, увы, не приходилось ждать. Возле одной стены была лестница из того же дерева, прикрепленная к рельсу под потолком, чтобы передвигать ее и доставать книги с верхних полок. На большом письменном столе – тоже из красного дерева – стояла большая настольная лампа и высились стопки книг, а в каждом углу комнаты, под высокими светильниками, помещались кресла, обитые бордовой кожей с натуральным лицевым покрытием. В воздухе витал приятный запах бумаги и кожи с легким, благородным оттенком разложения.

Единственным предметом, нарушавшим идеальный порядок, был труп под простыней.

Шейркросс присел и откинул край простыни. На лице его отобразилась слабая надежда – что, если с проломленным черепом лежит вовсе не коллега-библиофил и старый друг? Но вот он отпустил покров и поднялся на ноги. Колени его при этом скрипнули, а на худом лице появилась гримаса разочарования.

– Нас вызвала экономка, – сообщил Докерти. – Она обнаружила тело примерно час назад, когда пришла убираться. Ей стало плохо. Доктор Симмс накачал ее успокоительным.

– Бедная Грета. Она ведь не ночует здесь?

– Нет, живет с сестрой в городе. Когда это случилось, ее здесь не было, док готов поклясться. Как он считает, к моменту его прибытия Фистер был мертв часа два, не меньше. Причиной смерти, вероятно, стал удар по голове тупым предметом, хотя наверняка можно будет утверждать только после вскрытия. Я хотел, чтобы вы увидели тело до того, как его уберут отсюда.

– Не стоило. Я и так поверил вам: он мертв.

Шейркросс прошелся по библиотеке, разглядывая верхние полки шкафов, уставленные предметами искусства.

– Мы сперва подумали, – заметил Докерти, – что одна из этих штуковин могла упасть ему на башку. Но на полу ничего не было, да и угол, под которым был нанесен удар, свидетельствует о том, что Фистера стукнули сзади. Предметом, достаточно тяжелым, чтобы проломить череп. Орудие убийства неизвестный унес с собой.

– Я искал совсем не орудие убийства.

– Тогда что же?

Владелец книжного магазина вернулся к телу и встал так, что его ботинки оказались на одной линии со ступнями покойника.

– Он стоял здесь, в нескольких ярдах от двери. Либо убийца поджидал его, притаившись за дверью, либо это был человек, которого Ллойд знал и которому доверял. По крайней мере, он не ожидал нападения. Удар нанесли сзади, и бедняга упал на пол ничком. Поправьте меня, если считаете, что я ошибаюсь. Боюсь, я уже немного не в форме.

«Да уж, не в форме, как победитель чемпионата мира в тяжелом весе», – подумал начальник полиции, а вслух произнес:

– По мне, все было именно так. Очень надеюсь, что верным окажется первый вариант. Что это случайный грабитель. Не хочется думать, что убийца живет здесь, рядом с нами.

– Ну, все люди должны где-то жить, – заметил Шейркросс и продолжил: – А это что такое?

Докерти посмотрел туда, куда указывал бывший детектив, но увидел только книжную полку футах в девяти от пола.

– Между двумя книгами есть пустое место, – сказал он.

– Там везде пустые места. Полагаю, он просто не хотел переставлять всю свою библиотеку, когда нужно было поставить новую книжку. Разрази меня гром, если я представляю его систему, но система определенно была. Фистер любил порядок во всем.

– Ллойд расставлял тома по времени создания, начиная с трудов ранних испанских исследователей и заканчивая сборниками последних поправок в законы штатов. Но, как легко заметить, он оставлял достаточно большие промежутки, чтобы можно было поставить сразу несколько книг. А этот рассчитан на две обычные книги или одну толстую. И он один такой во всей библиотеке. Похоже, здесь стояла книга, а потом исчезла.

– Может, это одна из тех, что лежат на столе?

– Нет-нет, я рассмотрел их. Сплошь справочные издания: обычное дело для библиофила. Я тоже ими пользуюсь. Нужны часто и должны всегда быть под рукой. Никто не будет лазать за ними по лестнице, а тем более подниматься на такую высоту. Уверен, вы понимаете, к чему я клоню.

– Ну что ж, ограбление – это понятный для меня мотив. И вы считаете, что Фистер спугнул воришку, когда тот пытался умыкнуть книжку с полки?

– Да. Возможно, все было так: Ллойд неожиданно возвращается в библиотеку, и вор прячется за дверью, а затем, улучив момент, наносит Ллойду удар. Но это мог оказаться и человек, которого Ллойд знал. Едва Ллойд повернулся спиной, как негодяй ударил его, а потом украл книгу.

– Мне больше по душе первая версия. И не только потому, что не хочется видеть убийцей одного из горожан. Просто в этом случае мы имеем дело со случайным порывом, а не с преднамеренным убийством. Может, он хотел оглушить Фистера и сбежать, только и всего.

Шейркросс снял очки и принялся протирать их платком. В отличие от большинства близоруких людей, без очков он, казалось, глядел зорче. Сейчас он походил на старого, матерого орла.

– Единственное, что противоречит этой версии, – отсутствие орудия убийства. Куда оно подевалось? Это не была вещь из библиотеки. Если преступник ударил Ллойда и обрел путь к бегству, да к тому же заполучил желаемое, вряд ли он унес бы этот предмет. А если он принес его с собой, мы имеем дело с заранее спланированным преступлением.

– Но отпечатки пальцев?

– Меня учили ставить себя на место преступника. Я скорее стер бы их, чем пошел на риск быть замеченным на улице с бронзовой вазой или мраморным бюстом в руках.

– А анализ ДНК?

– Возможно. Я же говорил, что далек от современных методов расследования. – Он водрузил очки на нос. – А у Ллойда в последнее время не брали интервью для телевидения?

– Да, недавно приезжал кто-то. Снимали реалити-шоу вроде «Барахольщиков», только более навороченное, про богатых коллекционеров. Это был пилотный выпуск, но потом они надеются запустить сериал.

– В общем-то, одни недалеко ушли от других. Часто вся разница между состоятельным книгоманьяком и тетушкой, чья квартира завалена старыми газетами и жестянками из-под пива, заключается лишь в стоимости добра.

– Вроде шизиков из «Богатых и знаменитых».

Шейркросс помрачнел.

– Я бы не стал отзываться так о Ллойде. И вообще, я заговорил об этом, потому что…

– На этот раз мы мыслим одинаково. Попробую раздобыть эту запись, и мы сравним ее с картиной места преступления. Если нам повезет, станет ясно, что именно находилось на пустом месте. Если, конечно, Фистер за это время не передвинул тут вообще все.